Три этюда в тонах Уилла

Утро ворвалось в комнату серым, унылым светом. Уилл открыл глаза и сразу понял, что спал плохо: тело не слушалось, голова гудела, а пальцы… Он поднёс руку к лицу и увидел. Чёрные разводы на подушечках, под ногтями, на сгибах. Уголь. Он вспомнил, как рисовал ночью. Смутно, обрывками: скрип стула, тяжёлое дыхание, руки, которые не хотели останавливаться. Взгляд скользнул на соседнюю кровать. Бен уже ушёл — аккуратно заправленное одеяло говорило об этом лучше любых слов. Уилл резко сел, огляделся в поисках телефона. Схватил его с тумбочки, поднёс к лицу. Экран загорелся ярко, больно ударив по глазам. 9:54. — Чёрт, — выдохнул он, путаясь в одеяле, пытаясь вскочить. Ноги были ватными, и он рухнул на пол с глухим стуком, жалобно взвыв от досады и боли в ушибленном локте. Несколько секунд он просто лежал, глядя в потолок. Дышал. Считал до десяти. Потом медленно сел, опираясь на холодный пол, и снова взял телефон. На экране были время, дата и день недели. Суббота. Он выдохнул. С такой силой, будто всё это время задерживал дыхание. — И чего я так запаниковал? — вслух спросил он, и голос прозвучал глухо в пустой комнате. Вопрос повис в воздухе, не находя ответа. Уилл посмотрел на свои чёрные пальцы, на мольберт, накрытый тряпкой, на экран телефона, где не было ни одного уведомления. — Глупо было ждать, что он напишет мне утром, да? — тихо добавил он и тяжело выдохнул. Выпутавшись из одеяла, он бросил телефон на кровать и подошёл к мольберту. Скинул тряпку — и прикусил губу. Провёл рукой по холсту, по его неровностям, по следам угля, которые ещё не успели осыпаться. Каким же красивым был Борис в его глазах. Таким нереальным. Невозможным. Словно его и не существовало вовсе. Только чёрные разводы на пальцах и эта спина на холсте — напоминание, что он вообще был. Телефон издал короткий звук — и Уилл подлетел, будто его ударило током. Схватил аппарат, впился взглядом в экран. СМС от незнакомого номера. Реклама. Спам. Он выдохнул — и вдруг рассмеялся. Тихо, нервно, почти истерично. Смех застрял где-то в горле, вышел сдавленным, нелепым. Сам себя не узнал. Какой же дурак. Кидаться к телефону из-за каждого писка. Вздохнул. Ещё раз. И ещё. Уилл перевёл взгляд на холст. На эту спину, которую он запомнил так чётко, будто рисовал не ночью, а с натуры. Сжал телефон в пальцах — с чёрными разводами — и медленно, будто прощаясь, накрыл этюд тряпкой. «Пока я тебя никому не покажу, сейчас не время», — подумал он. И сам от себя отмахнулся: мысль была правильная, но какая-то чужая. Будто не он это придумал, а кто-то другой вложил ему в голову. Он устремил взгляд в окно. За ним жил город. Серый, шумный, равнодушный. Смог в воздухе, вечные гудки машин, толпы людей, которым нет ни до кого дела. Нью-Йорк как он есть. Город, который никогда не спит. Но который почему-то молчал, когда Уилл так нуждался в ответе. *** Дни тянулись медленно, тягуче, как смола. Серое небо затянуло Нью-Йорк, и проливные дожди, казалось, давили на Уилла своей тяжестью. Но он стойко сопротивлялся: одевался в яркие футболки, подкармливал бездомных кошек у входа в общежитие, рисовал. Сначала по памяти: знакомые пейзажи Хокинса — лес, где они бегали с друзьями, карьер, где летом купались, свалку со старыми машинами, где пахло ржавчиной и свободой. Он стал часто заглядывать в кофейню «Perk Up» и мог часами сидеть там, черкая что-то в блокноте. Ему нравился запах после дождя — мокрый асфальт, озон, сырая листва. Но липкость и духота, висевшие в воздухе между ливнями, сводили с ума. Прошла неделя со дня их свидания. Борис не написал ни разу. Ни одного звонка. Ни одного сообщения. Уилл не придал этому значения. «Он и раньше так пропадал, — думал Уилл, листая пустой экран телефона. — Скорее всего, рисует. Или готовится к выставкам. У него наверняка сложное расписание, куча дел, встречи, люди…» Он сам себе казался убедительным. Уилл не надоедал. Не звонил, не писал, не ходил к нему в студию на верхний этаж. Он был хорошим парнем. Тем, кто не давит, не требует, не лезет в душу. Тем, кто ждёт. Телефон он проверял теперь с замиранием сердца. Каждый раз, беря его в руки, он надеялся. Каждый раз, видя пустой экран, чувствовал, как в груди оседает что-то тяжёлое, липкое, болезненное. Маленькая царапина. Потом ещё одна. Потом ещё. Их становилось слишком много, чтобы не замечать. — Он напишет, — шептал Уилл своему отражению в тёмном окне кофейни, когда дождь снова начинал барабанить по стеклу. — Просто… не сейчас. *** К концу второй недели Уилл не отлипал от телефона. Он то и дело включал экран — просто чтобы посмотреть на пустоту. Ту самую, которая медленно, но верно закрадывалась и в него самого. На парах он отвлекался ещё больше. Фокуса не было — ни на лекциях, ни на практических заданиях. Он либо смотрел в окно, не слушая, что говорит профессор, либо тупо пялился в чёрный экран, будто гипнотизировал его, заставляя загореться хоть одним уведомлением. У лестницы на верхний этаж он замирал. Смотрел вверх. Туда, где за дверью с нарисованной стрелой пахло скипидаром и обещаниями. Хотел подняться. Пальцы сжимали лямку рюкзака так, что белели костяшки. Сердце колотилось где-то в горле. «Поднимись. Просто поднимись и посмотри. Убедись, что он там. Что с ним всё в порядке». Но ноги не слушались. Уилл боялся, что сделает неверный шаг — и получится как с Майком тогда. Что он испортит всё. Что его отчаянная потребность быть рядом, убедиться, увидеть, коснуться — только оттолкнёт. Как отталкивала всегда, когда он слишком сильно хотел. Он смотрел грустно вверх, на лестничный пролёт, ведущий к мастерской. Но так и оставался стоять на месте. Не двигаясь. Ни туда. Ни обратно. *** К концу месяца Уилл перестал считать дни. Он вообще перестал куда-либо выбираться помимо работы и учёбы. Комната — мастерская Корнеса — аудитории — снова комната. Замкнутый круг, в котором не было места ни кофейням, ни прогулкам, ни новым знакомствам. Бен заметил. Они жили в одной комнате, и скрыть такое было невозможно. Уилл перестал рисовать для себя. Мольберт стоял накрытый тряпкой, и Бен ни разу не спросил, что под ней — хотя, конечно, догадывался. — Ты как? — осторожно спросил Бен однажды вечером, когда Уилл в который раз уставился в потолок вместо того, чтобы лечь спать. Уилл лишь грустно улыбнулся и отмахнулся. — Нормально. Устал просто. Он научился скрываться лучше всех. Улыбаться, когда внутри пустота. Отвечать, когда хочется молчать. Делать вид, что ничего не случилось. Стэна и Билла он стал избегать. Знал — они выведут его на чистую воду. Билл полезет с расспросами, не зная такта. А Стэн просто посмотрит — тем самым взглядом, который уже однажды вытянул из него признание на ковре их комнаты. И Уилл не выдержит снова. Разревётся. Расскажет всё. А потом придётся признать вслух то, что он пока не готов был признавать даже перед сном, глядя в тёмный потолок. Уилл не хотел говорить. Не хотел слышать, как его собственный голос произносит эти слова. Не хотел видеть жалость в чужих глазах. Не хотел, чтобы кто-то сказал ему: «Забудь», «Он того не стоит» или — что хуже всего — «Я же тебя предупреждал». Поэтому он молчал. Зарывался в учёбу, зарывался в работу у Корнеса, зарывался в чёрные разводы под ногтями, которые уже не оттирались. И делал вид, что всё идёт по плану. А план трещал по швам. Как и его сердце. Которое сжималось каждый раз, когда он замечал где-то чёрные кудри — и бежал за этим человеком, расталкивая прохожих, забыв про дыхание. И каждый раз оказывалось, что это не он. Просто чужой. Просто такой же. Просто не Борис. Уилл задавался вопросом: как этот человек смог так плотно засесть у него в душе, в мыслях, что дышать становилось трудно? Что в груди было так больно — невыносимо, будто кто-то сжимал рёбра и не отпускал? Что… с ним всего-то поигрались и выбросили. Ведь он о нём почти ничего не знал. Даже фамилию ни разу не спросил. Только имя. Только то, что Борис — художник. Что его студия — на верхних этажах их учебного здания. И что его номер не отвечал уже целый месяц. Уилл пробовал звонить. Сначала раз в день. Потом раз в три дня. Потом перестал. Потому что слушать бесконечное «Абонент недоступен» было хуже, чем молчать. Вечерами, когда Бена не было, он плакал тихо в подушку. Чувство пустоты вновь накрывало его с головой, как холодная вода. Майк сделал то же самое. Просто собрался и уехал. Оставил всё, что было. Оставил воспоминания. Оставил его — с его мыслями и с их кольцами. А теперь Борис сделал то же самое. Уилл плакал от осознания, что снова доверился. Человеку с прекрасной улыбкой и чёрными, как уголь, глазами. Так глупо. Они знакомы не так давно. Но воспоминания такие яркие — джаз-клуб, инсталляция, вино, тёплые простыни, — что невозможно сопротивляться слезам. Он ненавидел себя за это. За то, что снова верит. За то, что ждёт. За то, что в груди ещё теплится что-то похожее на надежду, такая глупая, но живучая и беспощадная. За то, что не может вырвать её с корнем, как больной зуб. За то, что не хочет. — Что я сделал не так? — прошептал Уилл в темноту. Голос сорвался, рассыпался на осколки. Он сглотнул ком в горле и, развернувшись на кровати, уставился в потолок. Слеза скатилась по виску, обожгла кожу и провалилась прямо в ухо. — Я какой-то неправильный? Он зажмурился, но слёзы всё равно текли — сквозь закрытые веки, попытки сдержаться и ненавистную себе самому слабость. — Я плохой? Губы задрожали. Он закусил их до боли, до металлического привкуса крови, но это не помогло. Всё внутри разрывалось на части. — Почему меня постоянно оставляют?.. Голос надломился. Слово «оставляют» вышло сдавленным хрипом, почти беззвучным. Будто он сам боялся его произносить — боялся признать вслух то, что преследовало его годами. — Я тоже хочу, чтобы меня просто любили… Он говорил в пустоту. В потолок. В тишину, которая уже месяц была его единственным собеседником. Но слова всё равно рвались наружу — как будто если он выкрикнет их достаточно громко, кто-то наконец услышит. Кто-то придёт, обнимет и скажет, что он не один. — Я хочу быть кому-то нужен… Последние слова растворились в подушке. Он уткнулся в неё лицом, вжался, будто хотел спрятаться от самого себя. Плечи тряслись. Из горла вырывались сдавленные, хриплые звуки — не плач даже, а какой-то беззвучный, сухой спазм. Он не знал, сколько времени прошло. Минута? Час? Время потеряло смысл. Когда слёзы наконец закончились, когда в груди осталась только выжженная пустота, Уилл выдохнул — долго, тяжело, будто выдыхал всю боль этого месяца. — Я ведь… — прошептал он уже еле слышно, одними губами. — Я ведь просто хотел, чтобы меня заметили. Хоть раз. Но тишина не ответила. Она вообще никогда не отвечала. *** Утро разбудило его звонком. Уилл подскочил так резко, что закружилась голова. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле — быстро и громко. Он схватил телефон дрожащими пальцами, даже не взглянув на экран. Внутри всё оборвалось и взлетело одновременно. — Борис? — выдохнул он в трубку, и в этом одном слове было всё: надежда, страх, мольба, месяц ожидания, месяц боли, месяц тишины. — Борис? Это кто, дорогой? Голос мамы, тёплый и родной, прозвучал обеспокоенно. Уилл замер. Кровь отхлынула от лица, оставив после себя только стыд и пустоту. Он опустил взгляд на экран — «Мама» светилось крупными буквами, и каждая секунда этой ошибки обжигала. — А… а, да так, никто, мам. — Он сглотнул ком в горле. Голос предательски дрожал. — Просто знакомый. Что-то случилось? — А что-то должно случиться, чтобы собственная мать могла позвонить сыну? — В голосе Джойс слышалась мягкая укоризна, но под ней — тревога. Настоящая, материнская, которая чувствует за версту. — Который, между прочим, уже целый месяц ей не звонил. Месяц. Уилл прикусил губу. Он не заметил. Правда не заметил. Дни слились в один бесконечный, серый, тягучий ком, в котором не было ни начала, ни конца. Только пустота. Только ожидание. Только тишина в ответ. — Прости, мам. — Его голос хрипел. Он потёр покрасневшие, опухшие глаза — следы вчерашней ночи, которые не спрятать. — Слишком много работы. И учёба что-то сильно просела. Он врал. И ненавидел себя за эту лёгкость, с которой ложь слетала с губ. Складывал слова в правильном порядке, а сам украдкой оглянулся на соседнюю кровать. И замер. На ней сидел Стэн. Руки скрещены на груди, ноги перекинуты одна на другую. Пальцы нервно отбивают дробь по локтю. Он смотрел тревожно и хмуро. В его глазах за стёклами очков читалось что-то тяжёлое — не осуждение, нет. Беспокойство. Боль. И какое-то горькое понимание, от которого Уиллу стало ещё хуже. Он понял: отпираться бесполезно. Его поймали. Прямо на месте преступления. Красные глаза не спрячешь. Дрожащий голос не скроешь. Разбитое сердце не зашьёшь. — Ты приедешь на День благодарения? — голос мамы стал мягче, почти умоляющим. Уилл слышал, как она надеется. Как боится услышать «нет». — Хоппер сказал, Джейн приедет. И ребята вроде тоже. Пожалуйста, Уилл, приезжай. Мы все соскучились. Он закрыл глаза. Перед внутренним взором поплыли картинки: Хокинс. Тот самый дом. Тот самый подвал. Гирлянды на потолке. Кубики, рассыпанные по столу. И Майк, сидящий напротив, с улыбкой, которая когда-то значила для него всё. — Не знаю, мам. — Уилл сжал простынь так, что побелели костяшки. — Мистер Корнес хочет успеть сделать выставку к Рождеству. А я его единственный помощник. Он готовится заранее, чтобы не совпало с моими экзаменами. Стэн не отводил взгляда. Он ждал. Терпеливо. Безжалостно в своём терпении. В его позе читалось: «Я никуда не уйду, пока ты не расскажешь, что с тобой творится». — Скажи… — Джойс замолчала на секунду, и в этой паузе было столько надежды, что у Уилла защемило в груди. — У тебя там кто-то появился? Особенный? Поэтому ты не хочешь приезжать? Вопрос повис в воздухе, острый, как лезвие. Уилл застыл. Внутри всё оборвалось. Он сжал телефон так сильно, что пальцы заболели. Опустил взгляд на свою руку — на чёрные разводы под ногтями, которые уже не оттирались. На пальцы, которые месяц назад помнили тепло чужой кожи, изгиб спины, мягкость губ. На пустоту, которая теперь заполняла его целиком — без остатка. «Никого. Никого нет. И не будет. Потому что он ушёл. Потому что я никому не нужен. Потому что я неправильный. Потому что…» — Нет, мам. — Его голос не дрогнул. Ни разу. Потому что внутри уже нечему было дрожать. — Никого нет. Только учёба и работа. Он врал. И она верила. Потому что хотела верить. Потому что матери всегда хотят верить, что у их детей всё хорошо. — Обещаешь мне рассказать, когда кто-то появится? «Никто не появится. Я устал ждать чуда». — Обещаю, мам. — Уилл улыбнулся. Ей не видно, но он улыбнулся — той самой грустной, притворной улыбкой, которую репетировал перед зеркалом целый месяц. — Ладно, я побежал. Пара скоро начнётся. — Ну хорошо, хорошо. — Джойс выдохнула, и в этом выдохе слышалось облегчение. — Но на День благодарения всё же приезжай. Даже Майк будет. Имя ударило под дых. Уилл перестал дышать. Сердце пропустило удар, потом ещё один. В ушах зашумело — гулко, тревожно, как перед обмороком. Майк. Тот самый Майк. Его первая любовь. Его лучший друг. Тот, кто уехал. Тот, кто оставил. Тот, кто даже не оглянулся. — Майк? — переспросил он тихо, будто проверяя, правильно ли расслышал. Будто надеялся, что ошибся. — Я… я подумаю, мам. — Он говорил, захлёбываясь словами, лишь бы закончить. — Но не обещаю. Я перезвоню. Всё, люблю, целую. Он не дал ей ответить. Не мог. Если бы она сказала ещё что-то — про Майка, про Хокинс, про дом, — он бы сломался. Прямо здесь. При Стэне. При маме в трубке. — Люблю тебя, целую, — донеслось из динамика, и в этом было столько тепла, что у Уилла защемило в груди. Он нажал отбой и уставился на экран. Пусто. Ни сообщений. Ни уведомлений. Ни пропущенных звонков. Ни Бориса. Только надпись «Мама» в списке вызовов и чёрный фон, в котором отражалось его собственное разбитое лицо. Пустота. Он не заметил, как Стэн поднялся с кровати. Не слышал шагов. Только почувствовал, как край матраса прогнулся под тяжестью чужого тела. — Ты как? — тихо спросил Стэн. Голос был мягким, почти шёпотом, будто он боялся спугнуть. Уилл поднял на него взгляд. Стэн просто сел рядом. И этого было достаточно. Его глаза за стёклами очков были спокойными, но в них читалась такая глубокая, такая тихая боль — за Уилла, — что у того снова защипало в носу. Он хотел соврать. Хотел сказать «нормально», улыбнуться. Но маска треснула. Губы задрожали. Глаза наполнились слезами. Плечи обмякли, будто кто-то перерезал нитки, на которых держалась вся его фальшивая бодрость. — Я устал, Стэн, — выдохнул Уилл, и голос его сорвался. — Я просто… очень устал. Стэн ничего не сказал. Он просто протянул руку и накрыл его сжатые в кулаки пальцы своей тёплой ладонью. Не сжимал. Не тянул. Просто держал. И в этом молчаливом «я здесь» было больше утешения, чем в любых словах. Уилл закрыл глаза. Слеза скатилась по щеке — последняя, которую он позволил себе при свидетеле. Стэн ничего больше не спросил, просто остался рядом до момента, когда Уилл уснул. И он спал впервые так крепко за весь этот месяц тревоги и волнения. *** На следующий день Уилл проспал первую пару. Собирался впопыхах: натягивал джинсы, путался в рукавах свитера, искал второй ботинок, который почему-то оказался под кроватью. Голова гудела, глаза слипались, а внутри всё ещё жила та самая тяжёлая, ватная пустота после вчерашнего визита Стэна. Он уже выбегал в коридор, когда заметил. На стене, среди его старых плакатов с фильмами и репродукций картин, висел листок. Сорванный из блокнота, неровно оторванный по краям — почерк Стэна, округлый, спокойный, аккуратный. Он остановился как вкопанный. «Я рядом. Дверь всегда открыта. Ковёр всегда ждёт тебя». Уилл прикусил губу. Внутри что-то дрогнуло — не удар, нет, скорее тихий, тёплый толчок куда-то под рёбра. Впервые за месяц. Он медленно стянул листок со стены, сжимая его в пальцах так бережно, будто это было не просто послание, а спасательный круг. Бумага шуршала. Края слегка отсырели от утренней влажности в комнате. Он посмотрел на неё, потом на дверь — туда, где за стеной была комната Билла и Стэна. Не пошёл. Не сейчас. Но листок бережно сунул в карман джинсов. И вышел на пару. *** Не сильно опоздав, Уилл долго думал о записке Стэна, о его тихой поддержке, о том, как он сам себя вёл этот месяц — отдалившись ото всех, спрятавшись в скорлупу, делая вид, что всё нормально. От раздумий учёба сменилась работой. Как обычно, заходя в студию мистера Корнеса, Уилл повесил куртку на крючок у входа, переоделся в тапочки для гостей — потому что всё никак не мог купить себе нормальную сменку — и, пройдя внутрь, заметил, как меньше стало картин. — Я же вчера оставлял здесь десяток, — вслух сказал Уилл, оглядывая пустующие стены. — Куда они делись? Я же не допокрывал их лаком. — Не волнуйся, я допокрыл всё, что мне нужно. Мужчина неожиданно оказался рядом, и Уилл от этого подскочил, отшатнувшись. — Мистер Корнес! Вы чего так пугаете меня! — Уилл схватился за сердце, чувствуя, как оно сильно колотится. — Уилл, ну сколько можно? — возмущённый мужчина сложил руки перед собой. — Я же уже говорил, называй меня Эндрю! Я не такой старый. Рукава его клетчатой рубашки были закатаны, и на предплечье виднелась татуировка — лиса тянулась по всей руке. Рыжая, взгляд у неё был хитрый, но сама она выглядела живой. — А я уже говорил, что не буду так вас называть, — Уилл отвернулся и прошёл к своему рабочему месту, осматривая его в поисках нужных инструментов. — Потому что работаю на вас! — Боже, какой же ты упёртый. — Эндрю прошёл за ним следом, не отставая. — Мало того что ходишь как призрак весь месяц, а сегодня вообще с красными глазами. Что-то случилось? Уилл сжал кисть, которую только что взял со стола. Пальцы дрогнули. — Просто я устал из-за учёбы. Накопил много долгов. — Хочешь, поговорю с деканом? Он же знает, что ты работаешь у меня. — Эндрю прижался плечом к косяку, скрестив руки на груди. В его глазах читалось беспокойство. — Ой, спасибо, нет. — Уилл покачал головой, чувствуя, как внутри всё сжимается от чужой заботы — такой непривычной и тяжёлой сейчас. — Вы и так многое для меня делаете. Работу вот, например. — Уилл, давай честно. — Эндрю наклонил голову, вглядываясь в его лицо. — Ты сидишь на наркотиках? — Что? — Уилл вытаращил глаза. — Нет! Просто тяжёлый месяц. Как вы могли такое подумать? Чтобы я? Да никогда! — Хорошо. — Эндрю кивнул, не отводя взгляда. — Тогда, значит, глаза красные, потому что ты плакал. Уилл замер. — Слёзы из-за какого-то придурка, который разбил тебе сердце? Он попал в цель. Так чётко, так прямо, будто видел всё это время — каждый день, каждую ночь, каждую слезу. Уилл не ответил. Только провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с него всё. — Значит, угадал. — Эндрю вздохнул и покачал головой. — Никто не достоин твоих слёз. Запомни это. Уилл молчал. Ком в горле мешал дышать. Эндрю Корнес оказался не просто художником, у которого Уилл подрабатывал. Он был настоящим мастером — из тех, чьи имена шепчут на вернисажах, чьи работы раскупают ещё до того, как высохнет краска. И при этом — никакого стариковского кряхтения над мольбертом. Тридцать четыре года, самый расцвет. Он мешал техники, крал понравившееся у других и переплавлял в своё, узнаваемое. Уилл восхищался им. Профессор до сих пор вспоминал выпуск Эндрю из академии — его называли триумфальным, и это не было громким словом. Сам Эндрю был блондином с карими глазами, невысоким, но с такой выправкой, что роста никто не замечал. Он почти всегда ходил в бело-оранжевой джерси с чужим именем на спине — Уилл так и не узнал, чьим. И, кажется, не собирался спрашивать. Эндрю не лез в душу, но видел насквозь. И Уилл почему-то не боялся этого взгляда. За эти пару месяцев, что они знакомы, Уилл понимал: это знакомство у них надолго. — Так что? — Эндрю оторвался от косяка и подошёл ближе. — Ты плакал из-за придурка? — Нет. — Уилл устало вздохнул и сел на стул рядом с рамами для холстов. — Я плакал, потому что вы заставляете меня натягивать и грунтовать холсты по восемь часов в день. Я устал. — Врёшь. Эндрю осмотрел студию, приложил палец к губам, задумавшись. — Может, тогда займёшься другой работой? — Какой? — Уилл поднял на него усталый взгляд. — Носить вам кофе и убирать стаканы с грязной водой, чтобы вы случайно её не выпили? — Что? Так вот куда они деваются… — Эндрю хмыкнул, но тут же вернулся к делу. — Чёрт, нет, я не к этому. — Он задумчиво посмотрел на Уилла. — Может, тогда возьмёшься за организационные вопросы? Уилл уставился на него с непониманием. — Но у вас же был менеджер для этого? — Я его уволил. Он меня заебал. — Но он был хорошим… — Уилл растерянно моргнул. — Кофе мне всегда приносил, мистер Корнес! Но у вас же выставка скоро. Что же делать? Он вскочил, и стул с грохотом опрокинулся. — Поэтому и говорю: давай ты займёшься всеми вопросами? — Эндрю спокойно пожал плечами, будто ничего необычного не предлагал. — Ники вроде как всю основную работу сделал, но галерею, где выставляться, он не нашёл. Сделаешь это? Уилл не верил своим ушам. Ему доверяли такую серьёзную задачу. Сейчас. С разбитым состоянием, пустотой внутри и полным отсутствием сил даже на завтрак. — Но я… а как же… — Уилл шокировано смотрел на него. — Вы не доделали работы… Кто помогать вам будет? — Осталось буквально одна-две. Всю основную работу мы уже сделали, остались штрихи, да и только. — Эндрю улыбнулся и положил руку на плечо Уилла. Тёплую, тяжёлую и такую уверенную. — Я в тебя верю. Уилл замер. Верит. Кто-то в него верит. Несмотря на красные глаза, несмотря на враньё, несмотря на то, что он весь этот месяц был тенью самого себя. — Я… — начал он и замолчал. Сглотнул ком в горле. Выдохнул. Разбитый, не в состоянии что-либо делать, он вдруг почувствовал, что на него возложили большой ком ответственности. И решил взять себя в руки. Хотя бы ради того, зачем он тут. Ради искусства. И себя. — Хорошо, — сказал Уилл, и в голосе его впервые за месяц прозвучало что-то твёрдое. — Я попробую. Не подведу. Эндрю улыбнулся — широко, по-доброму, и хлопнул его по плечу. — Вот и славно. А теперь — натяни остаток и загрунтуй, чтоб я потом не плакался тебе в трубку. Уилл тяжело вздохнул и закатил глаза. Слабая улыбка дрогнула на его губах. Всё будет хорошо. Обязательно будет.