What Must Not Be Wanted

1 ГЛАВА

Осень в Хокинсе больше не была временем года — она стала состоянием, из которого невозможно выйти. Город дышал тяжело, будто каждый вдох давался с усилием. Асфальт на улицах был исполосован трещинами, заделанными кое-как, дома стояли тише обычного, а люди научились ходить, не глядя друг другу в глаза слишком долго. В воздухе витал холод, смешанный с запахом сырости и металла — Уилл чувствовал его особенно остро, будто этот запах въелся в него навсегда. Дом Байерсов больше не был безопасным местом. Не потому что там происходило что-то конкретное — наоборот, потому что там было слишком тихо. После очередного обострения Уилл стал плохо спать. Иногда он просыпался на полу у кровати, не помня, как туда попал. Иногда — сидя на кухне, с кружкой холодной воды в руках и с ощущением, что за ним всё ещё кто-то наблюдает. Джойс делала вид, что не замечает, как он замирает при каждом скрипе половиц. Джонатан старался быть рядом, но его собственная тревога была слишком заметной, слишком тяжёлой. Решение не принималось в один день. Оно зрело медленно, почти незаметно, как трещина в стекле. Сначала Уилл убеждал всех — и себя тоже, — что может оставаться дома. Что ему не нужно быть рядом с кем-то всё время. Что приступы стали реже. Что он справляется. Он говорил это спокойно, даже убедительно, и Джойс хотела верить. Но каждый раз, когда он говорил «я в порядке», его пальцы дрожали, а взгляд уходил в сторону. И все это видели. Переломным стал вечер, когда Уилл потерял сознание в ванной. Не надолго — всего на несколько секунд, — но этого хватило. Джойс сидела рядом на полу, сжимая его ладони, и повторяла, что всё хорошо, хотя её голос выдавал страх. Джонатан стоял в дверях, бледный, слишком взрослый для своих лет. На следующий день Джойс заговорила о том, о чём давно думала. Дом Уиллеров был безопаснее: район под присмотром, Карен почти всегда дома, и — это никто не сказал вслух — Майк. Когда она предложила, Уилл не сразу ответил. Он знал, что это означает. Не просто переезд. Не просто «временно пожить». Это означало признать, что ему нужен кто-то рядом. Конкретный кто-то. Майк согласился сразу. Слишком быстро, будто ответ был готов давно. Он сказал, что в комнате есть место, что всё равно почти не бывает один, что так будет спокойнее всем. Уилл заметил, как он избегал смотреть ему в глаза, когда говорил это. Комната Майка встретила его знакомыми вещами. Здесь всё было слишком личным: книги, разбросанные тетради, запах стиранных футболок, старая коробка с фигурками D&D, которую никто не убрал с детства. Уилл аккуратно поставил рюкзак у стены, словно боялся занять слишком много пространства — физического и эмоционального. Друзья были где-то рядом, но словно жили в другом темпе. Лукас почти всё время проводил в больнице — у Макс, которая так и не пришла в себя. Он приходил редко, говорил мало, сидел, уставившись в одну точку, и уходил так же тихо. Дастин держался на шутках и энтузиазме, будто решил, что если говорить громко и быстро, мир не посмеет развалиться окончательно. Нэнси пропадала на встречах и вылазках, возвращалась с усталым взглядом и стопками заметок. Джонатан звонил каждый вечер, затем через день, спрашивал, как Уилл, и делал вид, что верит каждому его «нормально». Ночами было сложнее всего. Кровать в комнате Майка была узкой, и расстояние между ними — символическим. Уилл лежал, глядя в потолок, и слушал дыхание Майка. Этот звук был якорем и напоминанием одновременно: Майк рядом — и Майк не принадлежит ему. Иногда Уиллер поворачивался и тихо спрашивал, всё ли в порядке. Иногда просто протягивал руку — не касаясь, но оставляя возможность. Уилл всегда отвечал «да», потому что не знал, как сказать правду и не разрушить хрупкое равновесие. Город за окном жил своей тревожной жизнью. Проезжали военные машины, листья шуршали по асфальту, и где-то далеко, на границе сознания, Уилл чувствовал знакомое давление — не как угрозу, а как напоминание, что прошлое никуда не делось. Он лежал в комнате Майка и понимал: это не просто временный переезд. Это начало чего-то, к чему он не был готов — и от чего больше не мог убежать.

***

Дни начали сливаться друг с другом так незаметно, что Уилл перестал различать, когда именно «пока» превратилось в «уже давно». Он больше не считал ночи, проведённые в комнате Майка, не отмечал в голове, сколько вещей из его рюкзака перекочевали в ящики комода, а сколько осталось лежать нетронутыми, как напоминание о том, что это всё ещё временно. Временность стала фоном, чем-то вроде обещания, которое никто не собирался выполнять, но и отменять не решался. Он просыпался здесь. Засыпал здесь. Учился отличать звуки этого дома — шаги Карен на кухне, скрип лестницы, когда Майк спускался ночью за водой, щёлканье выключателя в коридоре. Постепенно тело привыкло. Сознание — нет. Майк стал частью его ритма так же естественно, как дыхание. Утром он ворчал, если Уилл вставал слишком рано и шумел, днём мог исчезнуть на несколько часов, возвращаясь усталым и раздражённым, вечером сидел рядом на кровати, перебирая старые тетради или просто уставившись в стену. Они редко говорили о чём-то важном. В этом больше не было необходимости — важное жило между ними постоянно, давило, дышало, росло. Иногда Майк забывался. Клал руку Уиллу на плечо, когда тот замирал. Наклонялся слишком близко, объясняя что-то тихим голосом. Сидел рядом дольше, чем следовало бы. Потом спохватывался. Отдёргивался. Извинялся за вещи, за которые не было слов. И каждый раз Уилл делал вид, что не замечает. Он научился жить с этим ощущением — будто всё время стоишь на краю, но никто не разрешает ни шагнуть вперёд, ни отойти назад. Иногда это даже казалось терпимым. Особенно в дни, когда тело вело себя спокойно, когда давление внутри было слабым, почти незаметным. Тогда он мог убедить себя, что всё под контролем. Что он просто живёт с другом. Что ему просто нужна компания. Что он не ждёт большего. Но тело знало лучше. Ночи всегда выдавали правду. Уилл лежал, глядя в темноту, и чувствовал, как медленно нарастает знакомое напряжение — не приступ ещё, а его тень. Он старался не двигаться, не шуметь, не звать. Иногда получалось. Иногда нет. Иногда Майк сам поворачивался и тихо спрашивал, всё ли в порядке, и от одного этого вопроса становилось одновременно легче и больнее. — Да, — говорил Уилл, потому что другого ответа у него не было. Майк принимал это, но оставался настороженным. Его присутствие ощущалось даже в темноте: тепло, дыхание, редкие движения. Байерс ловил себя на том, что подстраивает своё дыхание под Майковское, будто так можно удержать равновесие. Иногда между ними оставалось расстояние. Иногда — нет. Это решалось не словами, а чем-то гораздо более примитивным: страхом, усталостью, бессонницей. Внешний мир продолжал существовать где-то сбоку. Дастин заходил редко, но каждый раз приносил с собой громкость и попытку сделать вид, что всё ещё можно смеяться. Лукас почти не появлялся — он жил в больничных коридорах и возвращался оттуда другим, более молчаливым. Нэнси и Джонатан заходили нечасто, по очереди, задавали вопросы, смотрели внимательно, будто пытались прочитать между строк то, что никто не говорил вслух. Но всё это было вторично. Главное происходило в этой комнате, в этом узком пространстве, где два человека слишком долго делили тишину. Первая тяжёлая ночь пришла без предупреждения. Днём всё было почти спокойно. Уилл чувствовал усталость, но не страх. Он даже позволил себе подумать, что, возможно, всё идёт на спад. Что организм адаптируется. Что он справляется. Эта мысль была настолько соблазнительной, что он держался за неё до последнего. Ночью он проснулся резко, будто его выдернули из сна за шкирку. Воздух застрял в груди, не желая проходить дальше. Комната показалась чужой, слишком тёмной, слишком узкой. В ушах шумело. Тело не слушалось. Он попытался сесть — не смог. Попытался вдохнуть глубже — не получилось. — Майк… Я его чувствую.. — выдохнул он, и голос прозвучал так, будто принадлежал кому-то другому. Майк проснулся мгновенно, будто и не спал вовсе. Не было ни вопросов, ни паузы — только движение, резкое и точное, как рефлекс, отработанный слишком много раз. Он сел, подхватил Уилла, прижал к себе, будто пытался удержать не тело, а что-то гораздо более хрупкое. — Я здесь, — говорил он, снова и снова, тихо, настойчиво. — Я с тобой. Смотри на меня. Дыши. Уилл пытался. Правда пытался. Но тело сотрясала дрожь, мышцы сводило, в груди жгло так, будто её сдавливали изнутри. Он вцепился в Майка, не разбирая, где ткань, где кожа, где реальность. Слёзы выступили сами — от бессилия, от страха, от того, что он снова оказался здесь, снова зависим, снова не справился. — Я не могу… — прошептал он, задыхаясь. — Я не могу больше так… Майк держал его крепче, чем когда-либо. Его руки дрожали. — Ты можешь, — сказал он, хотя в голосе слышалась паника. — Ты уже можешь. Ты здесь. Ты не один. Это было правдой и ложью одновременно. Приступ длился дольше обычного. Время растянулось, потеряло форму. Уилл перестал понимать, сколько прошло минут, где он находится, кто он такой. Осталось только ощущение Майка — его голос, его руки, его присутствие. Связь не исчезла. Она просто ослабла — как давление, которое отпускают не сразу, а медленно, проверяя, не сломается ли что-то внутри. Уилл всё ещё чувствовал Векну. Не как голос и не как образ, а как присутствие — слишком знакомое, чтобы его можно было списать на фантазию. Это ощущение жило в нём с 1983 года, с того момента, когда его сделали проводником, когда Изнанка впервые прошла через него, оставив внутри не след, а путь. Векна знал этот путь. Возвращался по нему. Давил на него — терпеливо, упрямо, как будто у времени была только одна цель: дождаться, когда Уилл устанет. Сегодня он снова был здесь — внутри. В сдавливании груди, в звоне в ушах, в ощущении, будто стены комнаты теряют чёткость, будто настоящее начинает растворяться по краям. Уиллу надоело. Не страшно — именно надоело. До усталости в костях, до желания перестать каждый раз собирать себя заново. Он знал, что это отпустит. Знал, что вернётся. Но знание того, что это повторится, давило сильнее самого приступа. — Уилл. Голос Майка был реальным. Близким. Он не звучал изнутри — он звучал здесь, в комнате. — Смотри на меня, — сказал Майк тихо, но настойчиво. — Не закатывай глаза, старайся. Я здесь. Руки Майка удерживали его — не грубо, не резко. Ладонь на спине, другая — на затылке, пальцы в волосах. Эти прикосновения не вытаскивали его силой — они фиксировали. Напоминали телу, где оно находится. И Уилл вдруг поймал себя на том, что это чувство — быть удержанным Майком — для него не новое. Оно было старым, почти первичным. Оно тянулось гораздо дальше, чем 1983-й, дальше, чем Изнанка, дальше, чем всё ужасное. Гораздо дальше — в детский сад. Он помнил этот день нелепо чётко: яркий линолеум, запах пластилина и кукурузной каши, шум чужих голосов. На прогулке он качался на качеле отдельно, сжимая цепь от неё так, будто если отпустит — исчезнет. И тогда Майк подошёл, уселся на качель рядом. Не осторожно, не из жалости — просто уверенно, будто мир всегда был дружелюбным местом. Протянул руку. Попросил стать его другом. С этого момента Майк как будто всегда был первым: первым, кто звал; первым, кто давал место рядом с собой; первым, кто говорил «я с тобой».  Они делились всем с самого начала. Научная фантастика, комиксы, супергерои, видеоигры, наука и вся поп-культура восьмидесятых стали для них общим языком. Это было не просто хобби. Это был способ понимать мир — и держаться друг за друга. В школе, в D&D, в подвале, в лесу, в темноте — Майк был тем человеком, рядом с которым Уилл мог дышать ровнее. Так рождаются привязанности: не громко, не внезапно. Они просто становятся частью тебя. И потом — незаметно — меняются. Уилл долго убеждал себя, что это просто дружба. Что он просто благодарен. Что Майк просто важен. Но со временем благодарность стала чем-то другим: он начал замечать Майка слишком тщательно, слишком подробно, будто мозг записывал его заново каждый день. Темно-карие глаза, в которых всегда отражался страх за тех, кого он любит. Светлая кожа с россыпью веснушек, будто кто-то коснулся его лица краской. Тёмные вьющиеся волосы, непослушные, живые, выбивающиеся из-под пальцев. Пухлые губы, которые Майк закусывал, когда пытался не сказать лишнее. Уилл любил его так, что это не помещалось в обычное слово «друг». Любил из глубины детского «спасибо» и взрослого «не уходи». Любил потому, что Майк был для него источником поддержки и понимания ещё до того, как мир стал страшным — и остался таким, когда мир окончательно сломался. И вот теперь Майк снова говорил ему, куда смотреть, как дышать, как оставаться здесь. — Ты в моей комнате, — продолжал Майк. — Я держу тебя. Ты дышишь. Давай вместе. Медленно. Уилл попытался вдохнуть глубже — не сразу получилось. В груди всё ещё было тесно, будто воздух застревал на полпути. — Я не могу выбраться, — сказал он хрипло. — Даже когда это начинает отпускать. Майк не стал спорить. Не сказал «ты выбрался». Не сказал «всё хорошо». — Тогда не пытайся, — ответил он спокойно. — Просто оставайся здесь. Со мной. И это было самым страшным и самым нужным одновременно: Майк не требовал, чтобы Уилл «справился». Он просто оставался рядом — как делал это с детства, только теперь у этой близости был другой вкус, другая боль. — Он снова тянет, — выдохнул Уилл. — Через связь. Он всегда так делает. Он ждёт, пока я устану. Майк сжал его чуть крепче — почти незаметно, но достаточно, чтобы Уилл почувствовал вес реальности. — Он не управляет тобой, — сказал Майк. — Ты чувствуешь его — да. Ты видишь Изнанку — да. Но ты здесь. Со мной. Сейчас. Уилл кивнул. Сил на большее не было. Он чувствовал, как внутри него поднимается что-то другое — не чужое, не навязанное. Ответ. Он не знал, как это назвать, но знал, что это его. Способ удерживать себя. Способ не растворяться полностью. Именно из-за этого Векна давил сильнее, возвращался чаще, проверял границы. — Я начинаю чувствовать… — прошептал Уилл. — Почти как он. Но не так. Я могу удерживать. Иногда — отталкивать. Поэтому он не отстаёт. Майк не выглядел испуганным. Только сосредоточенным. — Значит, ты учишься сопротивляться, — сказал он. — И тебе не нужно делать это в одиночку. Давление постепенно стало слабее. Комната обрела чёткость. Тело перестало дрожать так сильно. Уилл наконец смог сделать более глубокий вдох — и на этом вдохе вдруг понял, насколько опасно для него само присутствие Майка. Потому что чем больше Майк держал его, тем сильнее Уилл любил. А любить Майка — означало каждый раз помнить, что у Майка есть другой человек. Другой мир. Другая «правильность». Уилл поднял взгляд и посмотрел на него — по-настоящему, ясно. Майк был здесь. Не как символ. А как человек, который держал его, когда всё остальное размывалось. — Спасибо, — сказал Уилл тихо. Майк не улыбнулся. Он просто кивнул. — Всегда пожалуйста. Связь отступила ещё на шаг. Не исчезла — но дала пространство для дыхания. И Уилл знал: это повторится. Связь не исчезнет, давление вернётся, Векна снова напомнит о себе — в тишине, во сне, в промежутках между вдохами. Но теперь он знал и другое. Каждый раз, когда Майк удерживал его здесь — голосом, руками, самим фактом своего присутствия — Уилл чувствовал не только облегчение. За ним приходило другое, куда более тяжёлое. Угрызения совести. Глухое, липкое ощущение, что он не имеет права полагаться только на помощь своего друга. Что он должен учиться держаться сам. Должен бороться. Должен быть сильнее — не ради победы, а ради того, чтобы не тянуть Майка за собой туда, где слишком темно. Потому что с каждым таким моментом становилось яснее: его чувства к Майку не стоят на месте. Они росли. Незаметно. Неудержимо. Как снежный ком, который катится с холма, набирая вес и скорость, пока уже невозможно остановить его руками. И это было неправильно. Неправильно — позволять себе хотеть большего, зная, что Майк не такой, как он. Что Майк — не гей. Что Майк живёт в мире, где это чувство для него не имеет имени и, возможно, никогда не будет иметь. Неправильно — хотеть большего, зная, что Майк не свободен. Что у него есть Одиннадцать. Что его руки, его слова, его выбор уже принадлежат другой жизни, в которой для Уилла нет места, кроме безопасного, удобного «друга». Неправильно — нуждаться в нём так сильно, когда знаешь, что сам факт этой нужды уже переступает границу. Неправильно. Неправильно. Неправильно. …И именно на этом слове Уилл застрял. Неправильно. Оно билось в голове тупо и монотонно, как пульс в висках, не давая ни тишины, ни облегчения. Он лежал, глядя в потолок, чувствуя, как тело постепенно отпускает после приступа, но внутри всё только сжималось. Майк был рядом — слишком рядом. Его дыхание всё ещё ощущалось кожей, его тепло не исчезло, его рука по-прежнему лежала где-то между плечом и спиной, не решаясь ни убрать её, ни сжать сильнее. Уилл осторожно, почти незаметно, отстранился — ровно настолько, чтобы напомнить себе: границы существуют. Даже если они давно стерлись. — Прости, — сказал он тихо. Слишком тихо. — Я опять… Он не договорил. Не было нужды. Это «опять» висело между ними тяжёлым грузом: опять приступ, опять зависимость, опять Майк, который бросает всё и возвращается к нему среди ночи. Уиллер напрягся. — Не извиняйся, — ответил он сразу. — Ты ничего не сделал. Уилл слабо усмехнулся, не глядя на него. — Вот именно, — сказал он. — Я ничего не делаю. Ты делаешь всё за меня. — Это не так.  — Это именно так, — упрямо возразил Уилл. — Каждый раз. Ты рядом, ты держишь, ты говоришь, ты вытаскиваешь. А я… — он замолчал, потому что слова дальше были слишком честными. — А я просто позволяю. Майк нахмурился. — Уилл, это не слабость. — Я знаю, — ответил он быстро. — Но это становится… привычкой. Он наконец встретился взглядами с Майком. В темноте его лицо казалось старше, серьёзнее, уставшим. И от этого внутри стало только хуже. — Я должен учиться справляться сам, — продолжил Уилл. — Не потому что ты плохой. А потому что… — он запнулся, сглотнул. — Потому что каждый раз, когда ты так делаешь, я привязываюсь сильнее. Майк замер. — Привязываешься как? — спросил он осторожно, словно боялся спугнуть что-то хрупкое. Уилл отвёл взгляд. — Не как друг, — сказал Уилл наконец. Он едва успел договорить, когда почувствовал, как что-то меняется. Майк убрал руку. Не резко — но слишком быстро, чтобы это можно было принять за случайность. Его тело отодвинулось, будто между ними внезапно возникла граница, невидимая, но жёсткая. Тепло исчезло почти сразу, оставив после себя холодное, пустое пространство. — Уилл, — сказал Майк, и его голос стал другим. Сухим. Собранным. — Не надо. Уилл вздрогнул. — Я не хотел… — начал он, но Майк перебил. — Нет, — резко. — Не продолжай. Он отвернулся. Сел, опершись локтями о колени, уставившись в пол, словно там было что-то, что требовало немедленного внимания. Челюсть у него была напряжена, плечи — сжаты, будто он готовился к удару, а не к разговору. — Ты просто… — Майк провёл ладонью по своему лицу сверху вниз. — Ты сейчас не в себе. У тебя был приступ. Это всё из-за этого. Каждое слово звучало как попытка вернуть порядок, расставить вещи по местам, загнать всё обратно в безопасные рамки. — Я в себе, — тихо сказал Уилл. — Именно поэтому я это сказал. Майк резко повернул голову на Байерса. В его взгляде мелькнуло что-то жёсткое, почти злое. — Нет, — повторил он. — Ты путаешь. Ты цепляешься, потому что тебе страшно. Потому что я рядом. Это нормально. Но не надо делать из этого что-то ещё. «Что-то ещё» повисло между ними, как запретное слово. Уилл почувствовал, как внутри всё сжимается — не от Векны, не от приступа, а от этого взгляда, от этой отстранённости, от того, как быстро Майк построил стену. — Я помогаю тебе, — сказал Майк уже тише, но в этом тоне было не меньше напряжения. — Я делаю это, потому что… потому что так надо. Потому что ты мой друг. Последнее слово прозвучало как граница. Как предупреждение. И Майк отворачивает свою голову. Уилл кивнул. Слишком быстро. — Я знаю, — сказал он. — Прости. Он не стал объяснять. Не стал защищаться. Он почувствовал, что если скажет ещё хоть слово, Майк либо сорвётся окончательно, либо уйдёт — и то, и другое было невыносимо. Майк выдохнул, шумно, будто пытался сбросить напряжение. — Давай просто… — он замолчал, затем продолжил уже ровнее. — Давай спать. Хорошо? Это «давай спать» означало: давай забудем. Давай не будем к этому возвращаться. Давай сделаем вид, что ты этого не говорил. Майк лёг, отвернувшись к стене. Между ними осталось расстояние — больше, чем раньше. Настоящее. Холодное. Уилл остался лежать, глядя в темноту, чувствуя, как вина накрывает его целиком. Он хотел свернуться, исчезнуть, стереть последние минуты, вернуть всё обратно — к голосу, к руке, к тишине без слов. Но было поздно. Он понял: он зашёл слишком далеко. Он коснулся того, чего касаться было нельзя. И теперь не только связь внутри него была опасной — сама близость с Майком стала минным полем, где одно честное слово могло разрушить всё. Уилл закрыл глаза и заставил себя дышать ровно. Неправильно. Неправильно. Неправильно. И впервые за эту ночь Майк был так рядом — но бесконечно далеко.

***

Утро пришло без предупреждения — серое, холодное, слишком обычное для того, что осталось между ними ночью. Уилл проснулся раньше будильника. Он лежал неподвижно, вслушиваясь в дом, будто проверял, не изменился ли мир за несколько часов сна. Карен уже была на кухне — посуда тихо звякала, кофеварка шипела, где-то внизу щёлкнул выключатель. Дом жил своей привычной жизнью, и от этого внутри становилось только тяжелее. Майк лежал спиной к нему. Расстояние между ними никуда не делось — наоборот, стало ощутимее на свежую голову. Не случайная неловкость, не усталость после ночи, а осознанная дистанция. Майк дышал ровно, глубоко, будто спал крепко, но Уилл почему-то был уверен: он не спал так же долго, как и он. Уилл осторожно сел, стараясь не скрипнуть кроватью. Каждое движение казалось слишком громким. Он натянул свитер, на секунду замер, глядя на Майка — на взъерошенные тёмные волосы, на линию плеч, на знакомый силуэт, который вдруг стал чужим. Это было почти физически больно: видеть его рядом и понимать, что между ними теперь что-то стоит. Он вышел из комнаты тихо, прикрыв за собой дверь. На кухне Карен улыбнулась ему так, будто ничего в мире не могло пойти не так. Она поставила перед ним тарелку с тостами, спросила, как он спал. Уилл кивнул, сказал «Нормально», и это слово снова отозвалось внутри неприятным эхом. Он ел машинально, почти не чувствуя вкуса, думая только о том, что скоро Майк спустится — и тогда придётся что-то сказать. Или сделать вид, что говорить нечего. Майк появился через несколько минут. Он выглядел собранным, почти слишком: аккуратно заправленная рубашка, слишком аккуратно заправленная для Майка Уиллера, быстрый взгляд на маму, короткое «Доброе». Он не посмотрел на Уилла сразу. Сел напротив, взял кружку, сделал глоток кофе, будто проверяя, достаточно ли он горячий. — Ты как? — спросил он наконец, не поднимая глаз. Вопрос был правильным. Безопасным. — Нормально, — ответил Уилл автоматически. Майк кивнул, будто именно это и ожидал услышать. На секунду между ними повисло молчание — плотное, неуютное. Потом Майк отодвинул стул. — Мне надо выйти пораньше, — сказал он. — В школе… дела. Нужно кое-что быстрее закончить. Он говорил быстро, деловито, как будто спешка могла заменить разговор. — Да, конечно, — отозвался Уилл. — Я… я позже подойду. Майк кивнул ещё раз. Встал. На мгновение задержался, словно хотел что-то добавить — или, наоборот, убедиться, что не добавит. Потом просто ушёл, оставив за собой звук закрывшейся двери. Уилл остался сидеть на кухне, с остывающим чаем и ощущением, что что-то внутри него сместилось окончательно. Ночь закончилась, но её последствия никуда не делись. Они перешли в день — в паузы, в недосказанность, в это новое, колючее «нормально». Он понимал: теперь ему придётся быть осторожнее. Следить за словами. За взглядами. За тем, как он дышит рядом с Майком. Придётся доказать — ему, себе, всем — что он может справляться сам. Что он не будет тянуться. Что он не будет хотеть. И всё же, собирая рюкзак и выходя из дома, Уилл поймал себя на одной пугающе ясной мысли: эта дистанция ранит сильнее, чем любой приступ. Новый день начался. И с ним — новая форма боли, к которой ещё только предстояло привыкнуть. Уилл шёл в школу пешком, хотя мог бы доехать на велосипеде или попросить Карен подвезти. Ему нужно было это расстояние — несколько кварталов холодного воздуха, шуршание листьев под ногами, время, чтобы привести мысли в порядок и не сорваться раньше времени. В школе всё шло привычно и потому особенно невыносимо. Коридоры были шумными, шкафчики хлопали, кто-то смеялся слишком громко. Уилл ловил на себе взгляды — не пристальные, не злые, а рассеянные, равнодушные. Он сел на своё место, разложил тетради, старательно делая вид, что сосредоточен. Рука иногда дрожала, но он сжимал ручку крепче и продолжал писать, будто ничего не происходит. Майк был через несколько рядов. Он не оборачивался. Не искал взглядом. Когда отвечал у доски, говорил уверенно, чётко, как будто ночь была просто сном, не стоящим внимания. Это ранило сильнее, чем если бы он выглядел растерянным. На перемене к Уиллу подсел Дастин — слишком быстро и слишком оживлённо, как будто боялся, что если остановится хоть на секунду, то тишина его догонит. — Окей, смотри, — начал он без вступлений, наклоняясь ближе. — Это пока не точно, но у меня есть теория. Уилл моргнул, выныривая из своих мыслей. — Какая? — Насчёт вылазок в Изнанку, — Дастин говорил быстро, почти шёпотом, но глаза у него горели привычным азартом. — Джонатан, Стив, Робин и Нэнси вчера опять куда-то уезжали. Не официально. Без нас. И это не было просто «проверить периметр». Уилл напрягся, сам того не желая. — Откуда ты знаешь? — Стив заезжал к Мюррею за чем-то, думал, я не узнаю, — Дастин фыркнул в усмешке. — А Робин проговорилась. Сказала, что «дыра» снова ведёт себя нестабильно. Не открывается полностью, но как будто… пульсирует. Он замолчал на секунду, проверяя реакцию Уилла. — Я думаю, они ищут способ зайти туда короткими заходами. Быстро. Без долгого контакта. Как разведка. — Это опасно, — тихо сказал Уилл. — Да, — кивнул Дастин неожиданно серьёзно. — Потому что мы… — он замялся, — потому что ты. Он сказал это не обвиняюще. Скорее — осторожно. — Они боятся, что это снова тебя заденет. Что связь активизируется. Уилл сжал пальцы под партой. — Она и так активна, — сказал он ровно. — Они просто не всегда это видят. Дастин хотел что-то добавить, но прозвенел звонок. Он быстро встал, накинул рюкзак. — Если что-то узнаю ещё — скажу, — бросил он напоследок. — Просто… будь осторожен, ладно? Уилл кивнул. Когда Дастин ушёл, шум снова накрыл коридор, но слова остались. Пульсирует. Короткие заходы. Опасно. Он невольно посмотрел в сторону, где сидел Майк. Тот молча сидел, быстро записывая что-то в блокнот, выглядел обычным, сосредоточенным, как будто весь мир снова был логичным и управляемым. Уилл отвернулся. Он понял: пока все остальные готовятся входить в Изнанку, он остаётся тем, через кого она возвращается сама. И это знание легло внутри тяжёлым, холодным грузом — тем, о чём он не имел права говорить, и с чем ему впредь придётся справляться самому. Он так решил. Уроки закончились без какого-либо ощущения завершённости. Просто прозвенел звонок, стулья заскрипели по полу, голоса поднялись на привычный уровень — и день, как ни в чём не бывало, продолжился. Уилл возвращался домой, медленно, позволяя взгляду цепляться за всё, что раньше было незаметным. Хокинс больше не выглядел цельным. Трещины в асфальте тянулись неровными линиями. На некоторых домах окна были заколочены фанерой, кое-где до сих пор висели жёлтые ленты, предупреждающие об опасности. Фонари стояли криво — их уже выпрямили, но не до конца, и это бросалось в глаза. Город пытался выглядеть живым. Уилл видел, как он притворяется. Он чувствовал это особенно остро — не как страх, а как знание. Там, где другие видели следы катастрофы, он ощущал остаточное присутствие: будто что-то всё ещё держалось за эти улицы, за стены, за воздух. Векна ушёл, но его прикосновение осталось. Как шрам, который не болит, но тянет, стоит перемениться погоде. Уилл сжал ремни рюкзака и заставил себя идти дальше. Дом Уиллеров показался впереди неожиданно быстро. Он остановился на секунду у крыльца, прежде чем войти, словно проверяя себя: здесь, сейчас, это просто дом. Не поле боя. Не укрытие. Просто место, где живут люди. Он открыл дверь и вошёл. Когда Уилл вошёл в дом, первым, что он увидел, был Тэд Уиллер. Тот сидел в своём привычном кресле в гостиной, чуть в стороне от телевизора, будто и не смотрел его вовсе, а просто существовал рядом — с пультом в одной руке и газетой, давно сложенной и забытой, в другой. Экран мерцал новостями, ведущий говорил что-то про восстановление инфраструктуры, но Тэд, казалось, слушал вполуха. Он поднял взгляд, когда Уилл прошёл мимо, кивнул — медленно, рассеянно. — Привет, Уилл, — сказал он тем самым тоном, в котором не было ни тревоги, ни любопытства, ни вопросов. Просто факт. — Здравствуйте, — ответил Уилл автоматически. Этот обмен длился секунду, но в нём было что-то странно успокаивающее: мир всё ещё содержал людей, которые не знали и не чувствовали, которые сидели в креслах и смотрели телевизор, будто всё происходящее — лишь фон. На полу, у журнального столика, сидела Холли. Она была сосредоточена на своих игрушках — маленькие фигурки стояли неровным кругом, как будто она строила для них отдельный мир, более понятный и безопасный. Холли подняла голову, увидела Уилла и тут же улыбнулась. — Привет! — сказала она слишком радостно, размахивая пластиковой фигуркой. — Привет, — ответил Уилл мягче, чем собирался. Холли снова склонилась к своим игрушкам, тут же потеряв к нему интерес, как это умели только дети. Для неё он был просто частью дома — не временным гостем, не чем-то сломанным, а кем-то, кто здесь есть. Уилл прошёл дальше, вверх по лестнице. За спиной остались ровный гул телевизора, шорох страниц, тихое бормотание Холли, разговаривающей, кажется, сама с собой. Дом жил — спокойно, размеренно, почти упрямо нормально. И от этого внутри стало ещё тяжелее. Комната Майка встретила его знакомым полумраком. Рюкзак он бросил у стены, сел на край кровати, позволяя плечам чуть опуститься. Внизу — обычная жизнь: ужины, новости, игрушки на полу. Здесь, наверху, — всё то, что не помещалось в словах и взглядах. Через несколько минут он услышал шаги Майка на лестнице. Но прежде чем дверь открылась, Уилл успел подумать: в этом доме так много людей, и всё же самое опасное происходило в комнате, где они оставались вдвоём. Уилл услышал короткую паузу у самой двери. Ту самую, в которой обычно решают, входить или развернуться. Щёлкнул замок. Майк вошёл и прикрыл за собой дверь, не захлопывая, но и не оставляя её приоткрытой. Комната словно сузилась ещё на несколько сантиметров. Он остановился у стола, бросил рюкзак на стул, снял куртку и повесил её слишком аккуратно, будто порядок мог удержать что-то внутри него от распада. — Ты поздно, — сказал он, не оборачиваясь. — Да, — ответил Уилл. — Задержался. Майк кивнул, хотя не смотрел. Он стоял спиной, плечи напряжены, будто готовые к защите. Вчерашняя ночь всё ещё была здесь — не словами, а воздухом, который нельзя было разрядить. — Переговаривались с Дастином сегодня, — сказал Майк спустя несколько секунд. — Опять со своими теориями. Уилл почувствовал, как внутри всё сжалось. — И? — И он уверен, что ребята снова собираются туда, — Майк наконец повернулся. — Сегодня или завтра. Они оба понимают, куда именно собираются идти их друзья. — Он говорил мне то же самое, — тихо сказал Уилл. Майк посмотрел на него пристально, слишком внимательно. — Ты поэтому такой… — он осёкся. — Спокойный? Уилл чуть сжал пальцы на краю кровати. — Я просто устал, — сказал он. — От всего. Майк выдохнул, провёл рукой по волосам, взъерошив их сильнее обычного. — Они думают, что если действовать быстро, без тебя, то всё будет безопаснее, — сказал он с раздражением. — Как будто ты — единственная переменная. — Может, так и есть, — ответил Уилл. Майк резко поднял голову. — Не говори так. — Почему? — Уилл наконец посмотрел на него прямо. — Это правда. Они идут туда — и я это чувствую. Не потому что хочу. Просто чувствую. Майк сделал шаг вперёд, потом остановился, словно перед невидимой чертой. — Тогда говори мне, когда это начинается, — сказал он жёстко. — Не жди. — Майк, — шипит Уилл. — Я пытаюсь не втягивать тебя. — Ты меня уже втянул, — выпалил Майк. И тут же сжал губы, будто сказал лишнее. Тишина повисла плотная, тяжёлая. За окном кто-то проехал на машине, звук быстро исчез, оставив их снова наедине. — Слушай, — Майк заговорил тише. — Насчёт вчера… Я не хотел быть таким. — Я знаю, — сказал Уилл слишком быстро. — Всё нормально. Майк усмехнулся — коротко, без радости. — Вот это «нормально» меня и пугает. Он сел на край своей кровати, оперевшись локтями о колени. Теперь между ними было расстояние — не физическое, а выверенное, осторожное. — Я просто… — Майк замолчал, подбирая слова. — Мне нужно, чтобы всё оставалось простым. Понимаешь? Уилл опустил взгляд. — Понимаю. Он понимал слишком хорошо: простое означало безопасное. Без слов, без признаний, без того, что ломает привычный порядок. — Если станет хуже, — добавил Майк после паузы, — ты скажешь. Не потом. Сразу. Уилл кивнул. Один раз. Медленно. — Скажу. Не скажет. Они замолчали. Майк встал, включил настольную лампу, сел за стол, делая вид, что разбирает тетради. Уилл лёг на кровать, уставившись в потолок. Они находились в одной комнате, в одном пространстве — и всё же между ними теперь лежало нечто новое: осторожность, граничащая с страхом. И Уилл понял, что этот вход Майка в комнату был не возвращением к прежнему. Это было началом долгого, мучительного притворства, в котором им обоим предстояло научиться жить — пока кто-то из них не сорвётся первым. Из коридора донёсся голос Карен — она звала ужинать. Майк отозвался сразу, слишком резко, словно был рад любой причине выйти из комнаты. — Ты идёшь? — спросил он, уже стоя у двери. Уилл помедлил секунду. — Чуть позже. Майк кивнул. На мгновение задержался, будто хотел добавить что-то ещё, но вместо этого просто вышел и закрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал громче, чем должен был. Уилл сел на кровати, опустив голову в ладони. Он прислушался к себе — к телу, к дыханию, к внутреннему шуму. Всё было относительно спокойно. Никакого резкого давления, никакой дезориентации. Только усталость и тупая боль где-то под рёбрами, словно он слишком долго держал что-то внутри. Я справляюсь, — подумал он. Вот видишь. Сам. Но вместе с этим пришло другое ощущение — одиночество, которого раньше не было. Даже в самые тяжёлые моменты он знал: Майк рядом. Теперь Майк был… осторожен. От этого становилось не легче, а пустее. Он всё же спустился вниз. За столом уже сидели Карен, Тэд и Холли. Холли что-то рассказывала взахлёб, размахивая вилкой, Карен улыбалась, кивала, Тэд рассеянно ел, не отрываясь от телевизора. Майк сидел напротив, сосредоточенно ковыряя еду и почти не участвуя в разговоре. — Уилл, садись, — сказала Карен тепло. Он сел рядом с Майком, чувствуя, как тот чуть напрягся, но не отодвинулся. Их локти почти соприкасались, и это «почти» было мучительнее любого прикосновения. — Как школа? — спросила Карен. — Нормально, — ответили они почти одновременно. Майк коротко взглянул на Уилла и тут же отвёл глаза. Ужин прошёл без происшествий. Слишком спокойно. Слишком правильно. Холли смеялась, Тэд молча пережевывал еду, Карен обсуждала планы на выходные, попивая вино из бокала. Уилл ловил себя на том, что этот обычный семейный шум действует как фон, за которым легче спрятать то, что происходит внутри. После ужина Майк сразу поднялся наверх. Уилл подождал пару минут и пошёл следом. Комната снова приняла их в свою тесную тишину. Майк сел за стол, включил лампу, сделал вид, что что-то читает. Уилл лёг, повернувшись к стене. Они не разговаривали. И всё же каждый из них слишком хорошо знал, что другой не спит. В какой-то момент Уилл почувствовал, как внутри что-то дрогнуло — не резко, не пугающе, а так, как дрожит натянутая струна, если к ней слишком долго не прикасались. Кожа покрылась мурашками. Он сжал кулак, заставляя себя дышать медленно, ровно. Я сам, — повторил он. Я должен. Он не звал. Не шевелился. Просто лежал, пережидая. Через несколько минут всё действительно ослабло. Уилл выдохнул и понял, что его трясёт не от приступа, а от напряжения. Он справился. Он чувствовал небольшую гордость собой. Он уже почти поверил, что всё закончилось. Гордость была странным чувством — тихим, хрупким, будто если сделать лишний вдох, она рассыплется. Уилл лежал, глядя в стену, позволяя телу медленно отпускать напряжение, когда услышал, как Майк встал со стула. Скрипнуло кресло, щёлкнула лампа. — Ты чего трясёшься? — спросил Майк резко. Уилл напрягся. Слишком резко. — Ничего, — ответил он. — Всё нормально. Майк не поверил. Это было видно даже без взгляда. — Не ври мне, — сказал он. — Я вижу. — Я справился, — упрямо сказал Уилл, поворачиваясь. — Сам. Это слово повисло между ними, как вызов. Майк посмотрел на него долго, тяжело. В его лице мелькнуло что-то злое — не направленное на Уилла, а будто застрявшее внутри, не находя выхода. — Ты называешь это «справился»? — спросил он глухо. — Лежать и делать вид, что всё в порядке? — А что я должен был сделать? — Уилл сел, голос сорвался. — Позвать тебя? Чтобы потом ты снова смотрел на меня так, будто я— — Будто ты что? — перебил Майк. — Будто я проблема! — выкрикнул Уилл. Тишина лопнула. — Ты не проблема, — сказал Майк резко. — Но ты ведёшь себя так, будто хочешь всё контролировать, и это бесит! — Потому что если я не буду контролировать, — голос Уилла задрожал, — то всё снова развалится! И я не хочу, чтобы ты— — Не решай за меня! — рявкнул Майк. Он сделал шаг вперёд. — Хватит! Это было слишком. Уилл резко встал, голова закружилась. — Я просто хотел… — он захлебнулся словами. — Я просто хотел хоть раз не быть тем, кого спасают! Слёзы подступили внезапно, горячо, неконтролируемо. Он отвернулся, не желая, чтобы Майк это видел. — Уилл, — начал Майк уже тише, — я не— Но Уилл уже не слышал. Он выскочил из комнаты, почти врезавшись в косяк, сбежал по коридору и захлопнул за собой дверь ванной. Щёлкнул замок. Он прислонился к раковине, тяжело дыша, и в этот момент понял: он опоздал. По коже побежали мурашки — не от холода, а изнутри. Мир словно сдвинулся, потерял фокус. В голове появился знакомый гул, низкий, липкий, будто кто-то медленно накручивал звук. — Нет… — прошептал Уилл, сжимая край раковины. — Пожалуйста, не сейчас… Руки перестали слушаться первыми. Пальцы разжались, тело повело в сторону, и он рухнул на кафель, ударившись плечом. Судорога прошла по спине, скрутила его, выбивая воздух из лёгких. Сознание захватывало не образами — ощущением вторжения, давления, чужого присутствия, которое не спрашивало разрешения. Он не знал, сколько времени прошло. Секунды тянулись, как минуты. Мир сужался до боли, до дрожи, до невозможности вспомнить, где он и как его зовут. И вдруг — шум. Глухой удар в дверь. Ещё один. — Уилл?! — голос Майка был искажён паникой. Дверь распахнулась. — Дерьмо, — выругался Майк, увидев его на полу. Он не стал думать. Не стал звать на помощь. Он подхватил Уилла под плечи, таща его к ванне, включил воду резко, до упора. Пар ударил в лицо. Почти кипяток. — Прости! — бросил Майк, и это прозвучало как извинение и приказ одновременно. Он плеснул водой на руки Уилла, на шею, на лицо — резко, без церемоний. Горячо. Реально. Больно. Настояще. — Здесь, — говорил он громко. — Смотри на меня. Здесь! Ты в ванной. Ты в моём доме. В нашем доме! Со мной! Уилл дёрнулся, закашлялся, вдохнул резко, будто вынырнул из-под воды. Судороги начали ослабевать, тело всё ещё трясло, но сознание возвращалось — рвано, болезненно. — Майк… — выдохнул он, всхлипывая. Майк опустился рядом. — Я здесь, — сказал он хрипло. — Чёрт возьми, я здесь. Не смей больше убегать так. Уилл заплакал — по-настоящему, захлёбываясь. — Я не хотел… — прошептал он. — Я просто не хотел снова быть слабым. Майк закрыл глаза, прижал его крепче. — Ты не слабый, — сказал он тихо, почти зло. — Ты просто не один. Смирись с этим. Вода всё ещё шумела. Пар поднимался к потолку. Уилл дрожал, но был здесь. Майк первым пришёл в себя. Он резко повернул кран, и шум воды оборвался, оставив после себя тишину, в которой было слышно только прерывистое дыхание Уилла. Пар всё ещё стоял в ванной, воздух был влажным и тяжёлым, кафель холодил спину. — Всё, — сказал Майк тихо, почти шёпотом. — Всё, я выключил. Уилл еле стоял, полностью мокрый, дрожащий, с прилипшими ко лбу волосами. Его грудь поднималась и опускалась неровно, будто тело ещё не до конца поверило, что можно дышать спокойно. Майк перевернул Уилла лицом к себе, обнял, притянул, позволяя тому уткнуться лбом ему в плечо. Уилл не сопротивлялся. Он был слишком выжат, чтобы держать дистанцию, слишком разбит, чтобы притворяться сильным. — Я здесь, — сказал Майк. — Всё закончилось. Он обхватил лицо Уилла обеими ладонями — тёплыми, уверенными, настоящими. Пальцы скользнули по мокрым щекам, по вискам, по линии челюсти. Майк внимательно смотрел на него, слишком внимательно, проверяя дыхание, зрачки, фокус взгляда, словно боялся упустить что-то важное. — Посмотри на меня, — мягко сказал он. — Ты здесь. Слышишь? Уилл кивнул. Его губы дрожали — от холода, от остаточной судороги, от всего сразу. Он поднял взгляд и встретился с глазами Майка. И на долю секунды мир снова стал опасным — не из-за Векны. Взгляд Майка сорвался. Совсем чуть-чуть. На губы Уилла. Показалось, что он смотрит на них бесконечно долго — как тут же он перевел глаза обратно. Уилл это заметил. Он всегда замечал. Их взгляды столкнулись снова, резко, как будто кто-то щёлкнул выключателем. В этой тишине было слишком много того, о чём нельзя говорить. Слишком много того, что нельзя позволить. Майк резко отдёрнул руки, будто обжёгся. — Прости, — сказал он глухо. — Я… я просто проверял. — Я знаю, — ответил Уилл тихо. Он действительно знал. Они стояли так несколько секунд — слишком близко, слишком напряжённо, будто оба боялись сделать лишний вдох и пересечь границу, которую нельзя будет вернуть назад. Потом Майк выдохнул, провёл рукой по лицу и снова стал собранным, осторожным. — Нам нужно тебя переодеть, — сказал он. — Ты замёрзнешь. Он помог Уиллу выбраться из ванной комнаты, накинул на него полотенце, не отводя взгляда, пока тот стоял неуверенно, цепляясь за край раковины. Его движения были заботливыми, но теперь — выверенными, контролируемыми. И всё же, пока они выходили из ванной, Уилл поймал себя на одной пугающе ясной мысли: если бы Майк не отвёл взгляд — если бы он задержался ещё на секунду — что-то сломалось бы окончательно. И, возможно, уже никогда не встало бы на место. Нэнси не должна была быть дома. По крайней мере, так это ощущалось. В последние недели она появлялась у Уиллеров урывками — забегала за «вещами», за «документами», за чем-то, что сама толком не могла назвать. Когда она вообще в последний раз ночевала здесь — Уилл не знал. Казалось, дом давно перестал быть для неё точкой возвращения, стал лишь перевалочным пунктом между делами, вылазками, решениями, которые принимались где-то вне этих стен. Поэтому, когда они вышли из ванной и почти столкнулись с ней в коридоре, Нэнси опешила. Она только что поднялась по лестнице, с сумкой через плечо, явно не ожидая никого увидеть — и уж точно не Уилла, мокрого, бледного, закутанного в полотенце, которого Майк вёл, придерживая за плечи. — Что случилось? — вырвалось у неё сразу. Майк не ответил. Он только ускорил шаг, почти потащив Уилла в комнату. Нэнси развернулась мгновенно и пошла за ними, закрыв за собой дверь, когда они вместе пересекли порог. — Майк, — сказала она уже жёстче. — Что с ним произошло? Уилл сел на кровать, чувствуя, как всё ещё дрожат колени. Майк встал между ним и Нэнси, словно инстинктивно — не осознанно, но очень явно. — У него был приступ, — бросил он. — Опять. Нэнси сжала губы. — Это нужно решать, — сказала она быстро. — Так нельзя продолжать. Если связь активизируется, значит— — Значит, вы снова полезли туда, — перебил Майк. Его голос сорвался, но не от паники — от злости. — И, как обычно, никого не предупредили. — Майк— — Нет, — он шагнул вперёд. — Хватит. Вы что, решили, что можете всё делать за нас? За Лукаса? За Дастина? За Уилла? Нэнси резко выпрямилась. — Эта вылазка не обсуждается, — отрезала она. — Это было решение взрослых. — Перестань, — почти выкрикнул Майк. — Перестань делать вид, что мы — просто статисты! Он чувствует это каждый раз, Нэнси. Каждый раз, когда вы туда лезете! — Мы делаем это, чтобы он не был втянут! — ответила она так же громко. — А получается наоборот! — Майк сжал кулаки. — И меня это бесит. Потому что ты даже не пытаешься услышать! Нэнси посмотрела на Уилла — коротко, внимательно. В её взгляде мелькнуло что-то вроде вины, но она тут же закрылась. — Это не тема для обсуждения сейчас, — сказала она холодно. — И не при нём. Она развернулась, резко распахнула дверь и захлопнула её за собой так, что задребезжали стёкла. Комната осталась в тишине. Майк стоял несколько секунд, тяжело дыша, потом резко развернулся и ударил по лампе на прикроватном столике. Та качнулась и упала. Уиллер забегал по комнате от стенки к стенке.  — Чёрт, чёрт, — тараторит тот. Уилл смотрел на него, всё ещё закутанный в полотенце, с мокрыми волосами, прилипшими к лицу. Он видел Майка таким редко — разорённым, злым, без слов, которыми обычно можно было всё объяснить. — Ты не должен был с ней так, — тихо сказал Уилл. Майк обернулся резко. — А как я должен был? — спросил он. — Молчать? Делать вид, что всё нормально? Он сел на край кровати напротив Уилла, провёл руками по своему лицу. — Они решают за нас, — продолжил он уже тише. — За тебя. И я больше не могу это терпеть. Уилл сглотнул. — Я не хотел, чтобы из-за меня… — начал он. — Стоп, — перебил Майк. — Не начинай. Он посмотрел на Уилла внимательно, устало. — Это не «из-за тебя», — сказал он. — Это потому что ты важен. И потому что никто не имеет права делать вид, что тебя можно просто вынести за скобки. Уилл опустил взгляд. В груди что-то болезненно сжалось — не приступ, а чувство, слишком большое для слов. — Ты злишься, — сказал он. — Да, — ответил Майк честно. — И мне страшно. Он замолчал, будто только сейчас осознал, что сказал. Это казалось странным. Майк всегда делал вид, что ему всё равно на импульсивные идеи старших, на их решения, на то, что происходит где-то выше их уровня — будто это его не касается. Он отмахивался, шутил, злился молча. А сейчас его будто прорвало. Будто накопившееся за всё это время наконец вырвалось наружу — злостью, криком, ударом по лампе. И Уилл не мог не думать: значит, всё-таки не всё равно на жалкого геюшку Уилла Байерса. Значит, дело не только в принципах и не в том, что «так правильно». Значит, это было личным. Слишком резким, слишком живым, слишком настоящим для простого раздражения. Он смотрел на Майка и чувствовал, как внутри смешиваются благодарность и стыд. Потому что Майк злился из-за него. Из-за того, кем он был — уязвимым, слишком чувствующим. Уилл переоделся прямо в комнате. Он отвернулся к шкафу, стараясь делать всё спокойно и медленно, хотя руки всё ещё слегка дрожали. Снял мокрую футболку, бросил её на спинку стула, натянул сухую — мягкую, чуть великоватую, одну из тех, что Майк когда-то дал ему «на время», а она так и осталась здесь. Влажные волосы холодили шею, ткань липла к коже, и от этого он чувствовал себя особенно уязвимым, будто не до конца собранным обратно. Поставил упавшую от яростной нападки Майка лампу. Он старался не думать о том, что Уиллер за его спиной. О том, что тот, вероятно, видит каждое неловкое движение, каждую паузу. Когда Уилл наконец обернулся, Майк сидел на кровати, оперевшись локтями о колени, и смотрел в пол. — Лучше? — спросил Майк, не поднимая головы. — Да, — ответил Уилл. — Спасибо. Он сел на свою сторону кровати, аккуратно, будто боялся нарушить равновесие. Несколько секунд они просто сидели. Потом Уилл, сам не до конца понимая зачем, спросил: — Ты… где был после школы? Майк поднял взгляд. На мгновение в нём мелькнула настороженность — та самая, что появлялась каждый раз, когда речь заходила об Одиннадцать. — В лесу, — ответил он честно. — С ней. Уилл кивнул, словно ожидал именно этого. — Как она? — спросил он тихо. И он правда хотел знать. Майк будто немного расслабился. — Нормально, — сказал он. — Ну… насколько это вообще возможно. Хоппер тренирует её. Они почти каждый день выходят куда-то подальше.. подальше от города. Говорят, так безопаснее. Он говорил медленно, вдумчиво, словно перебирая детали в голове. — Она стала сильнее, — продолжил Майк. — И ещё спокойнее… Как будто. Джойс приносит им еду, остаётся иногда. Она с ней возится так, будто… — он замялся и улыбнулся, устремив свой взгляд в пол, — будто это её дочь. Уилл почувствовал, как в груди что-то мягко сжалось. — Это хорошо, — сказал он искренне. — Мама… она умеет заботиться. — Да, — кивнул Майк. — Думаю, Одиннадцать это чувствует. Он замолчал, глядя в пол, и Уилл понял: Майк говорит об этом с теплом. С привязанностью. И от этого было одновременно светло — и невыносимо больно. Потому что ему правда было радостно. Радостно, что с Одиннадцать всё в порядке. Что она не одна. Что у неё есть поддержка, семья, план. Что она готовится победить Векну — не сломаться, не исчезнуть, а выстоять. Но вместе с этим внутри поднималось другое чувство — липкое, тяжёлое, от которого хотелось сжаться и спрятаться. Вина. Он слушал Майка — и ловил себя на том, что смотрит на его профиль, на напряжённую линию челюсти, на руки, которые он сжимал, когда говорил о ней. И понимал: в этих рассказах есть место, которое отчаянно тянет на себя его внимание. Место рядом с Майком. Там, где сейчас была Оди. Но не так. Не с этим чувством внутри. Ему казалось, что он делает что-то мерзкое, просто позволяя себе это ощущать. Будто в своих мыслях и желаниях он крадёт то, что принадлежит не ему. Будто он отнимает у той, кого почти считал сестрой. Отнимает того, кто был для девушки самым близким человеком. Майка Уиллера. — Ты чего молчишь? — спросил Майк, наконец заметив. Уилл вздрогнул. — Я просто… — он сглотнул. — Рад, что с ней всё хорошо. Это была правда. И не вся. Майк кивнул и отвернулся, принимая этот ответ как достаточный. А Уилл остался сидеть, чувствуя, как радость и боль переплетаются внутри так тесно, что их уже невозможно различить. Он любил их обоих — но по-разному. И сильнее всего он ненавидел себя за то, что в самых тёмных, самых постыдных уголках своих мыслей он мечтал о мире, где ему не приходилось бы выбирать, потому что выбирать означало — предать кого-то, даже если только в собственном сердце.