What Must Not Be Wanted

Он снова был там. Лес дышал слишком громко. Не ветром — чужим, влажным, тяжёлым дыханием, которое не принадлежало ни одному существу, ходящему по земле. Туман цеплялся за ветки, лип к коже, забивался в горло. Всё вокруг было перекошено, будто мир пытались собрать по памяти, но руки дрожали, и получилось только хуже. Уилл шёл, хотя не знал зачем. Ноги сами тащили его вперёд: он понимает, что это ошибка, что надо остановиться, развернуться, бежать — но тело не слушается. Всё играет по правилам страха. И вот она стояла впереди. Одиннадцать. Только это была не настоящая она — не та, которая молчала больше, чем говорила, не та, что смотрела настороженно, будто в любой момент могла сорваться и исчезнуть. Эта выглядела слишком уверенной. Слишком… холодной. Её глаза были темнее обычного, а белки стали красными. Взгляд — как нож. Уилл остановился, потому что дальше не мог. Потому что воздух стал густым, как вода, и дышать в нём означало захлёбываться. — Посмотри на себя, — сказала она. Голос был ровный, почти спокойный, от этого ещё страшнее. — Ты мерзкий. Уилл попытался открыть рот. Сказать, что она ошибается. Что это не так. Что он просто… он просто Уилл. Просто— — Ты ужасный, — повторила она, и слова ударили сильнее, чем любой кулак. — Ты просто жалкий. Мир дернулся. Где-то за деревьями что-то зашевелилось, тяжёлое, многоногое, будто реальность пыталась пролезть наружу через швы сна. Тени вытягивались, сжимались, дёргались, как живые. Уилл сделал шаг назад — и земля под ногами вдруг оказалась слишком мягкой, будто он стоял не на почве, а на чьей-то коже. — Ты думал, тебе можно хотеть его? — Одиннадцать наклонила голову, почти по-детски, но улыбка у неё была совсем не детская. — Это мой парень. Тебе нет места рядом с ним. Слова разлетались по лесу эхом, и каждое эхо было громче предыдущего. Ты мерзкий. Ты жалкий. Ты слабый. Уилл зажал уши ладонями, но это ничего не меняло. Он не мог закрыться от того, что звучало внутри него самого. Внутри, глубже костей. Там, где всегда стоял холод, даже когда рядом горел огонь. Он развернулся, хотел бежать — но лес сомкнулся. Деревья стали ближе. Ветки — как руки. Туман — как рот, который вот-вот скажет что-то ещё хуже. И в этот момент он проснулся. Резко. С рывком. Как будто кто-то дернул его за шиворот обратно в тело. Уилл сидел в темноте, судорожно хватая воздух. Сердце колотилось так громко, что казалось — его услышит весь дом. Ладони были мокрыми, простыня сбилась под коленями, а горло жгло, будто он и правда кричал во сне, просто не слышал себя. В комнате было тихо. Обычная тишина. Настоящая. Никакого леса. Никакого тумана. Никаких чужих глаз, превращающих тебя в то, чего ты боишься больше всего. Только стены. Шторы. Тёмный угол, где вещи складывались в силуэты, если долго смотреть. И его дыхание — рваное, неправильное. Уилл провёл рукой по лицу, будто мог стереть сон, как воду. Оди бы так не сказала. Никогда. Она могла быть резкой. Могла закрываться. Могла не понимать. Но унижать — нет. Она слишком хорошо знала, что значит быть униженной. Слишком хорошо знала, как это ощущается — когда тебе говорят, что ты особенный, слабый, не такой, как нужно. Это был не её голос. Это был голос Уилла. Его собственный мозг снова собрал для него спектакль из боли — как всегда, не спрашивая разрешения, не предупреждая. Вытащил самые кошмарные слова, которые он сам себе запрещал даже думать, и вложил их в чужие губы, чтобы было убедительнее. Чтобы было страшнее. Потому что так проще поверить: если тебя ненавидят другие — это хотя бы объяснимо. Сложнее жить, когда понимаешь, что больше всего тебя ненавидишь — ты сам. Уилл медленно лёг обратно, но сон уже не возвращался. Он смотрел в потолок, и темнота над ним казалась слишком высокой, будто небо. Иногда его кошмары были такими — настоящими, громкими, с оскорблениями, от которых хотелось исчезнуть навсегда. А иногда… иногда всё было наоборот. Иногда мозг дарил ему другую реальность: светлую, почти болезненную своей невозможностью. Будущее, где они с Майком стоят на крыльце их собственного дома, и воздух тёплый, и никто никуда не пропадает. Где Майк смотрит на него так, как раньше — по-настоящему, всем собой, без спешки и без страха. Где в его голосе нет этой вечной усталости, нет обязанности быть правильным мальчиком из правильной семьи. Там Уилл не боялся быть собой. Там он не чувствовал, что он ошибка. И, может быть, именно поэтому такие мечты пугали не меньше кошмаров. Потому что они были слишком хороши, чтобы оказаться правдой. Потому что, если очень захотеть… можно случайно выдать себя. Уилл сглотнул и закрыл глаза, но мысли не замолчали. Секреты всегда растут в голове, как опухоли — медленно, но неотвратимо. Становятся тяжелее, чем они есть на самом деле. Обрастают худшими сценариями. Лицами. Голосами. Ведь когда ты что-то скрываешь, этот секрет кажется ужасным для абсолютно любого лица в мире. Будто исключений нет. Даже для тех, кто тебя любит. Особенно для них. Матрас тихо скрипнул, когда рядом кто-то резко пошевелился. Майк проснулся не сразу — сначала было ощущение тревоги, как будто что-то вырвали из сна слишком грубо. Тело отреагировало раньше головы. Он открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в темноту, пытаясь понять, почему сердце вдруг бьётся быстрее обычного. Потом он услышал дыхание. Рваное. Слишком громкое. Не такое, каким дышат во сне. — Уилл? — голос у Майка был хриплый, сонный, но в нём сразу появилась настороженность. Он приподнялся на локте, щурясь, будто тьма могла ответить ему взглядом. В голове вспыхнула мысль — резкая, неприятная, почти автоматическая. Векна. Это всегда было первое, что приходило в голову. Даже сейчас, когда всё вроде бы закончилось. Даже когда разумом он понимал: опасность отступила. Тело всё равно помнило. Майк протянул руку и осторожно, почти невесомо, коснулся лица Уилла. Ладонь была тёплой, пальцы — чуть дрожали. Он провёл большим пальцем по щеке, как будто проверял, здесь ли он, настоящий ли. — Ты… ты в порядке? — спросил он тише. Уилл моргнул, словно возвращаясь не только в комнату, но и в себя. Его взгляд был мутным, будто он всё ещё видел что-то поверх реальности. — Да, — сказал он быстро. Слишком быстро. — Всё нормально. Просто… сон. Майк нахмурился. Его пальцы на секунду задержались у виска Уилла, осторожно, почти защитно. — Сон? — переспросил он. — Какой? Вот здесь Уилл не задумался. Он соврал сразу. Нагло. Чётко. Без паузы. — Просто кошмар, — сказал он и даже пожал плечами, будто речь шла о чём-то мелком, нестоящем внимания. — Типа… старых страхов. Раньше я боялся человека-складку, из журнала Creepy, и сейчас он всплыл во сне, — парень смеется. — Ничего важного. Слова легли ровно. Слишком ровно, чтобы быть правдой. Но Майк этого не понял. Он посмотрел на Уилла ещё пару секунд — не потому что подозревал ложь, а потому что привычка проверять не отпускала. Потом его плечи чуть опустились, напряжение спало, словно опасность действительно отступила. — Да ладно! Я тоже его боялся! — смеется Уиллер и убирает свою руку от лица друга.  Уилл тихо выдохнул, когда Майк засмеялся. Этот смех был простым, почти детским — без напряжения. Байерс зацепился за него, как за спасательный круг. — Серьёзно? — Уилл хмыкнул, чуть расслабляясь. — Ты же всегда делал вид, что тебе вообще не страшно. — Эй, — Майк фыркнул и качнул головой. — Я просто не хотел, чтобы Лукас думал, что я слабак. Но когда я впервые увидел эту дурацкую иллюстрацию… — он понизил голос, нарочито таинственно, — я потом неделю не мог нормально смотреть на складки на шторах. Уилл не удержался и тихо рассмеялся. Напряжение в груди начало отступать, словно кто-то медленно ослаблял узел. — А у нас в ванной занавеска была, — добавил он. — Я каждый раз думал, что она сейчас оживёт и схватит меня. — Вот! — Майк ткнул пальцем в воздух, будто доказывал правоту. — Именно! Кто вообще придумал такие вещи печатать для детей? Они ещё пару секунд лежали, переговариваясь вполголоса, как будто боялись разбудить саму ночь. Смех постепенно стал тише, растёкся между словами, превратился в тёплое молчание. Майк зевнул, прикрывая рот ладонью. — Ладно, — пробормотал он, снова устраиваясь удобнее. — Если этот… складчатый чувак вернётся, я его лично выгоню. — Герой, — тихо ответил Уилл. Майк усмехнулся, уже почти с закрытыми глазами, и повернулся на бок. Матрас снова тихо скрипнул, на этот раз спокойно, привычно. — Спокойной ночи, Уилл. — Спокойной, — ответил он чуть позже. Дыхание Майка постепенно выровнялось, стало глубоким, ровным. Комната снова погрузилась в тишину. Уилл смотрел на профиль Майка в темноте и чувствовал, как ложь оседает где-то внутри тяжёлым комком. Он не испытывал облегчения — только странную пустоту. Уилл не спал. Он пытался — честно пытался — закрыть глаза, заставить мысли сложиться в ровную линию и утихнуть, но всё внутри было слишком живым, слишком натянутым. Как струна, которую тронули неосторожно, и теперь она звенит даже в тишине. Рядом Майк уже снова провалился в сон, будто у него внутри был выключатель: щёлк — и мир перестаёт требовать от него быть сильным. Уилл завидовал этому почти так же, как любил. Он смотрел на Майка долго. Слишком долго. Так, как смотрят на огонь, если в тебе холодно — не отводя глаз, потому что стоит отвернуться, и снова станет темно. Уиллер лежал на спине, чуть повернув голову в сторону, и в полумраке его лицо казалось почти нереальным — мягким, спокойным, без привычной напряжённости, без того выражения, которое Майк носил на себе днём, как броню. Волосы растрепались, упали на лоб, и это было так… по-домашнему, что у Уилла перехватило дыхание. Во сне Майк выглядел иначе. Тише. Чище. Как будто весь шум мира не успел до него добраться. Ресницы отбрасывали тонкую тень на щёки — лёгкую, почти ласковую, будто ночь сама оберегала его сон. Нос был знакомым до каждой линии, родным не по праву, а по чувству: таким, каким запоминают дом, в который хочется возвращаться снова и снова, даже если знаешь, что тебе там не место. И губы… Губы были чуть приоткрыты — спокойно, доверчиво, словно Майк оставил себя без защиты. Будто он собирался что-то сказать, но передумал и решил сохранить эти слова там, где они могли остаться чистыми — в снах. Уилл поймал себя на мысли, что хотел бы быть тем, кому эти слова всё-таки предназначались. Он смотрел и не чувствовал спешки. Только тёплую, тихую нежность, которая разливалась в груди и не требовала ответа. Любовь не жгла — она светилась, мягко и упрямо, как огонёк, который не гаснет даже тогда, когда его прячут. Байерсу стало почти физически больно от того, насколько он красив. Не «симпатичный». Не «милый». Не «ну ничего». Красивый так, что это унижало. Так, что хотелось отвернуться, чтобы не ощущать себя таким… прозрачным, раскрытым, разобранным по косточкам одним взглядом. Но он не отвернулся. Уилл жадно впитывал каждую деталь, как будто пытался запомнить Майка на случай, если его снова отнимут. Если завтра всё изменится. Если что-то сломается. Если жизнь снова решит, что счастье — это слишком роскошно. Майк дышал ровно, спокойно. Тепло от него было ощутимым даже без прикосновения — оно просто существовало в воздухе между ними. Как тихое обещание: я здесь. Уилл сглотнул. Ему вдруг захотелось сделать самое простое, самое невозможное. Хотя бы раз. Хотя бы на секунду. Просто коснуться — не грубо, не требовательно, а так, как касаются чего-то святого, к чему нельзя прикасаться грязными руками. Лёгким, почти невесомым движением — как проверяют, настоящая ли это реальность или она исчезнет, стоит моргнуть. Особенно — этих приоткрытых губ. Майк выглядел так, будто не принадлежал миру, где люди причиняют друг другу боль. Будто его вообще нельзя было трогать страхом. И Уилл, который слишком долго жил в страхе, смотрел на него так, как смотрят на чудо: с жадностью, с неверием и с ужасом, что чудо может отвернуться. Его рука под одеялом дрогнула. Он почти двинулся ближе. Почти позволил себе. Но остановился — не потому что не хотел, а потому что хотел слишком сильно. Потому что одно маленькое прикосновение могло разрушить его до основания. Могло выдать всё, что он прятал годами, могло превратить его в того, кем он боялся быть — человека, который не умеет держать себя в руках. Уилл смотрел на Майка ещё несколько секунд, почти не дыша. И в этой тишине, в слабом утреннем мраке, ему отчаянно хотелось, чтобы Майк проснулся сам. Чтобы он увидел его взгляд. Чтобы он понял без слов. Чтобы всё произошло не потому, что Уилл решился — а потому что Майк позволил. Потому что тогда это не было бы преступлением. Тогда это было бы… выбором. Уилл медленно закрыл глаза, но образ Майка всё равно остался перед ним — отпечатком на внутренней стороне век, горячим пятном света в груди. И он подумал с горькой ясностью: «Если бы мечты могли убивать, я бы давно умер.» Но он продолжал мечтать. Потому что иногда только это и удерживает на месте.

***

Прошёл почти месяц. Мир за это время не стал легче — просто научился выглядеть так, будто всё «как раньше». Как будто можно снова жить по расписанию: школа, дом, редкие встречи в гараже со всеми ребятами, попытки смеяться над тем, над чем смеяться уже не получалось. Векна приходил всё реже. Иногда Уиллу казалось, что это и есть победа: не отсутствие зла, а просто его усталость. Слабый, отступающий холод на затылке. Меньше дрожи в пальцах. Меньше ночей, после которых хочется вымыть себя изнутри. И всё же… легче не становилось. Потому что Майк менялся. Сначала — незаметно, будто случайно, будто само собой. Он стал задерживаться рядом чуть дольше, чем нужно. Стоял слишком близко, когда они говорили. Дотрагивался, не думая: ладонью до плеча, пальцами до запястья, коротким касанием в пояснице, когда Уилл проходил мимо в узком коридоре. И каждый раз это выглядело как инстинкт. Как привычка. Как что-то, что Майк делал раньше — до всего, до боли, до «…Ты путаешь. Ты цепляешься, потому что тебе страшно. Потому что я рядом. Это нормально. Но не надо делать из этого что-то ещё...». Потом объятий стало больше. Сначала это были те объятия, которые ещё можно объяснить. «Ты молодец», «я рядом», «просто потому что ты устал». Но однажды Майк просто подошёл и обнял его со спины — без повода. Не спросив. Не шутя. Уилл так и застыл со своей новой картиной в руках, как будто его внезапно выключили и включили снова. — Ты чего? — выдохнул он, не узнавая свой голос. Майк пожал плечами, уткнувшись куда-то в его плечо, и пробормотал что-то невнятное. Что-то вроде «да так». Да так. Эти два слова были хуже любого признания. Потому что «да так» означало: я хотел. А Майк никогда не позволял себе хотеть слишком открыто. С каждым днём это становилось нормой. Будто Майк заново учился касаться Уилла — и не мог остановиться. Будто ему было нужно держать его ближе, чем раньше, чтобы убедиться, что он не исчезнет. И Уилл… Уилл сначала радовался. Почти тихо сходил с ума от этого. От того, что Майк сам тянется. Сам ищет. Сам выбирает. Но потом радость начала перетекать во что-то другое. Голодное. Потому что чем больше нежности Майк давал, тем сильнее Уилл хотел ещё. Ещё одну секунду дольше. Ещё одно касание ниже по руке. Ещё один вечер «просто вместе». И внутри него росла мысль, которую нельзя было думать вслух: а если я сделаю так, чтобы он не ушёл? Он не хотел быть таким. Не хотел. Не хотел превращаться в человека, который цепляется, который тянет, который давит. Но однажды он всё равно это сделал. Это вышло так легко, что стало страшно. Они были вдвоём, и разговор шёл ни о чём — о какой-то чепухе, о сломанной полке в подвале, о глупостях. Майк был расслаблен, почти спокойный. И тогда Уилл почувствовал, как внутри поднимается тихая паника: Сейчас он уйдёт. Сейчас всё закончится. Он снова станет нормальным, а я снова останусь с пустотой. И Уилл сказал — тихо, с дрожью, убедительно: — Майк… кажется, он снова рядом. Он даже не играл идеально. Он просто повторил то, что говорил раньше, когда это было правдой. Майк изменился мгновенно. Лицо стало резким. Тело собрано. Глаза — чужие, слишком взрослые. Он оказался рядом за секунду, схватил Уилла за плечи так, будто держал его на краю пропасти. — Где? — выдохнул он. — Ты слышишь его? Ты чувствуешь что-то? Уилл сглотнул. Сердце било током. Потому что вот оно — внимание. Вот оно — всё. Майк смотрел на него так, как Уилл мечтал. Полностью. Целиком. Только на него. И это было… отвратительно. Потому что он этого не заслуживал. Потому что он добился этого ложью. — Не знаю, — прошептал Уилл. — Просто… холодно стало. Майк тут же притянул его к себе, обнял крепко, почти ломая рёбра, как будто пытался своим телом закрыть от любого кошмара. Ладонь у него легла на затылок Уилла — защищающе, привычно, так близко, что Уилл чувствовал, как Майк дрожит. — Всё нормально, — сказал Майк в его волосы, хрипло. — Я с тобой. Слышишь? Я здесь. И в этот момент Уилл понял, насколько он жалкий. Потому что он не хотел «Векны здесь». Он хотел «Майк рядом». Через несколько минут всё «прошло». Конечно. Потому что ничего и не было. Майк выдохнул, но не отпустил сразу. Ещё немного держал. Ещё немного гладил по спине, будто успокаивая не Уилла — себя. А потом отстранился и попытался улыбнуться: — Ладно… ладно. Наверное, тебе показалось. Но лучше так, чем пропустить. Уилл кивнул, не доверяя своему голосу. В ту ночь он долго лежал в кровати и смотрел в темноту, чувствуя, как вина растекается внутри тяжёлой водой. Это было глупо. Это было мерзко. Это было буквально игра на чувствах. И всё же… это работало. Векна приходил всё меньше, а «приступы» Уилла — всё чаще. И он ненавидел себя за то, как быстро мозг научился пользоваться страхом Майка. Самое страшное было в другом: Майк будто не замечал, что Уилл меняется. Что он становится хуже. Что он становится… скотским. Не в грубости — в голоде. А Майк тем временем продолжал жить своей двойной жизнью, даже не понимая, насколько это ломает Уилла. Он говорил с Одиннадцать по рации тихо, так, будто прячет не слова — эмоции. Иногда уходил «по делам», чтобы тайно встретиться с ней. Иногда возвращался поздно, слишком воодушевленный, слишком довольный собой, и Уилл ненавидел не его — ситуацию. Потому что Майк всегда рассказывал Уиллу. Как будто это честность. Как будто это делает всё правильно. — Мы просто встретились, — говорил Майк, будто между делом. — Она хотела поговорить. Спросить, как ты. А потом добавлял, сквозь обсуждения, словно случайно: — И… мы, типа… ну… она сказала одну штуку. Смешную. — он улыбался так, как улыбаются, когда внутри тепло. — А потом, смеясь, потянулась меня поцеловать, и мы громко стукнулись зубами. Уилл слушал и улыбался в ответ. Глотал это. Каждый раз как стекло. Потому что вечером Майк мог прийти к нему и сказать «Пойдём в подвал. Просто отвлечёмся. Разберём эти коробки…» или найдём что-то, не знает сам что. И Уилл шёл. Потому что подвал дома Уиллеров был местом, где Майк становился другим. Где он будто забывал про все «правильные рамки». Где темнота делала его смелее. Где он прикасался «случайно» — слишком часто, слишком уверенно. Плечо к плечу. Колено к колену. Ладонь на талии «чтобы не ударился». Пальцы на шее «проверить, не холодно ли». И они оба уже понимали, что это не случайность. Но ни один из них не произносил это вслух. Потому что если назвать это словами — оно станет реальным. А реальность страшнее любых кошмаров. Уилл сидел рядом с Майком в темноте подвала и чувствовал, как его желание растёт, как болезнь. С каждым «случайным» касанием он хотел большего. Хотел, чтобы Майк перестал притворяться.. Хотел, чтобы Майк не говорил про романтические диалоги с Одиннадцать, а говорил с ним — так же. И каждый раз, когда Майк смеялся тихо и прижимался ближе «просто потому что», Уилл думал одну и ту же ужасную вещь: Если так будет всегда — я смогу жить. Но где-то внутри уже зрела другая мысль. Грязная, страшная, взрослая: А если он остановится… я сорвусь.

***

  Утро в доме Уиллеров началось не так, как должно было начинаться утро, если верить правилам этого дома. Джонатан должен был прийти позже. Или вообще не приходить. Во всяком случае — не стоять сейчас в гостиной, слишком рано, слишком по-домашнему, с курткой, накинутой второпях, и следами чужой подушки на волосах. Он ночевал у Нэнси — тихо, украдкой, в комнате, где шёпот считался безопаснее правды. Утром они договорились, что он «заглянул пораньше», просто чтобы обсудить новые статьи Нэнс. Удобная, гладкая ложь. Почти правдоподобная. Телевизор негромко бормотал утренние новости. Тэд Уиллер сидел в своём кресле, уставившись в экран так, словно мир по ту сторону стекла был куда надёжнее того, что находился в его собственной гостиной. Пульт лежал у него на животе, большой палец лениво переключал каналы. Нэнси стояла у лестницы, скрестив руки, и старалась выглядеть так, будто всё именно так, как должно быть. Джонатан держался чуть в стороне — слишком близко, чтобы быть просто гостем, и слишком далеко, чтобы чувствовать себя в безопасности. Карен вышла из коридора с сумкой на плече и ручным зеркальцем в ладони. Она остановилась у комода, наклонив голову, поправляя помаду, будто отражение могло подсказать, как правильно начать этот разговор. — Мне нужно будет уйти, — сказала она, не поднимая взгляда. — В школу. Миссис Харрис попросила встретиться. Тэд не обернулся. На экране диктор говорил о погоде. — И зачем? — спросил он, убавляя звук. Карен чуть сильнее сжала зеркальце. — Во время дневной прогулки Холли… — она сделала паузу, аккуратно промакивая губы. — Она разговаривала. С пустотой. Так сказала миссис Харрис. Стояла в стороне и будто отвечала кому-то. Нэнси резко подняла голову. — С пустотой? — тихо переспросила она. Карен кивнула, всё ещё глядя на своё отражение. — Учителя считают, что она сумасшедшая. Или стресс. Но им нужно это обсудить. Тэд фыркнул. — Дети всегда что-то бормочут. Теперь из-за этого собрания проводят? Он наконец перевёл взгляд с телевизора — не на Карен, а на Джонатана. — А ты почему здесь? Вопрос прозвучал так, будто Джонатан оказался в комнате по ошибке. Нэнси ответила слишком быстро: — Он пришёл рано утром. Мы хотели обсудить мои новые статьи. Джонатан сразу кивнул. — Да. Для следующего выпуска. Тэд прищурился, оценивающе, затем снова уставился в экран. — Утро — не лучшее время для визитов, — буркнул он. — Надеюсь, вы не мешали спать. Карен закрыла зеркальце и наконец повернулась к ним. — Я ненадолго, — сказала она мягче. — Постарайтесь… не спорить. Она направилась к двери, надевая пальто. Нэнси поймала взгляд Джонатана — короткий, напряжённый. — Это странно, — прошептала она, почти не размыкая губ. — Очень, — ответил он так же тихо. — Холли, кажется, никогда— — Если хотите поболтать, говорите громче, — перебил Тэд, не глядя на них. — Больше двух — говорят вслух. Нэнси выпрямилась. — Мы выйдем, — сказала она громче. — Заодно проводим маму. Джонатан последовал за ней. Карен уже стояла на пороге с ключами. Она не слышала последний диалог между мужем и детьми. Нэнси и Джонатан догнали закрывающуюся дверь и покинули дом. Телевизор снова стал громче. А Тэд Уиллер остался в своём кресле, глядя на экран, где говорили о вещах, которые всегда можно было переключить. Они вышли на крыльцо вместе с Карен, но дальше порога не пошли. Карен спустилась по ступенькам, уже на ходу поправляя пальто и перебрасывая ремешок сумки через плечо. Она обернулась, улыбнулась им — устало, рассеянно, как улыбаются перед тем, как заняться чем-то неприятным, но необходимым. — Я позвоню, если задержусь, — сказала она. — Хорошо, мам, — ответила Нэнси. Джонатан кивнул и неловко махнул рукой. Они помахали ей вслед — оба, почти синхронно, стоя слишком близко друг к другу, как сообщники. Машина тронулась с места, выехала с подъездной дорожки и скрылась за поворотом. Как только она исчезла из виду, Нэнси опустила руку. — Это подозрительно, — сказала она сразу. Без вопросов. Без «может быть». Джонатан кивнул. — Очень. Они остались стоять на крыльце, не двигаясь обратно в дом. За спиной — дверь, за которой сидел её отец и телевизор, делающий вид, что мир всё ещё объясним. — Холли никогда не разговаривала сама с собой, — продолжила Нэнси тише, намекая на что-то. — Не так. Не… с пустотой.  — Я думаю, что это другое, — сказал он быстро. — Холли маленькая. Дети в её возрасте постоянно что-то выдумывают. Воображаемые друзья, разговоры сами с собой… Это не значит, что тут замешана Изнанка. Нэнси сжала перила. Дерево было холодным, но она будто не замечала этого. — Ты правда так думаешь? — спросила она. — Я думаю, что если каждый странный случай связывать с Векной, мы просто сойдём с ума, — ответил Джонатан жёстче, чем хотел. — И сейчас у нас есть вещи поважнее. — Например Уилл, — тихо сказала Нэнси. — Он снова молчит. — Уилл всегда молчит, — вздохнул Джонатан. — Особенно перед вылазками. Думает, что если не скажет вслух, то всё пойдёт по плану. Они переглянулись — уже не испуганно, а напряжённо, будто время поджимало. — Все знают, что это последняя вылазка, — сказала Нэнси. — Самая важная. И если мы что-то упустим… — Именно, — перебил он. — Поэтому нам нужно торопиться. Она кивнула. — К Робин и… Стиву. Надо обсудить несколько моментов, пока не— — К Стиву, — повторил Джонатан с заметным недовольством, почти сквозь зубы. — Конечно. Без него же никак. Нэнси бросила на него короткий недовольный взгляд, но ничего не сказала. — Нам правда пора, — добавила девушка уже спокойнее. — Чем раньше всё проговорим с ребятами, тем меньше сюрпризов. Она ещё раз посмотрела на улицу — спокойную, солнечную, слишком нормальную. — Мы солгали папе, — добавила Нэнси, разворачиваясь и ухмыляясь. — Зато не тратим время, — ответил Джонатан и шагнул вперед. Они ушли.

***

Вечером в подвале было уютно по-особенному — не по-домашнему, а как в убежище. Под потолком горела лампа с жёлтым светом, телевизор тихо гудел, показывая простую пиксельную игру. Приставка стояла прямо на полу, рядом валялись картриджи с потёртыми наклейками. Майк сидел, развалившись на старом диване, проводной контроллер болтался у него в руках. Уилл устроился рядом, время от времени отвлекаясь на маленькую ручную электронную игру — ту самую, с монохромным экраном и писком, который невозможно было перепутать ни с чем. — Представь, — сказал Майк с азартом, — мы закончим с этим. Совсем. Никаких порталов, никаких монстров, никаких экстренных планов. — И без того, чтобы каждую ночь ждать, что что-то вылезет из стены, — подхватил Уилл, улыбаясь. — Я бы просто… — Майк пожал плечами, — ходил в школу, играл в игры, ругался с Дастином из-за правил. Как нормальный человек. Они рассмеялись, почти одновременно, и на секунду стало легко — по-настоящему. Пиксели на экране замерцали, игра перезапустилась. Электронная игрушка у Уилла пискнула, он машинально нажал кнопку. — Я часто думаю о том, что будет потом, — сказал он уже серьёзнее, но без тревоги. — О будущем. Где всё это — просто воспоминание. Майк повернулся к нему. — И что там, в твоём будущем? Уилл вдохнул, как будто собирался нырнуть. — Там… — он улыбнулся, почти мечтательно. — Там есть человек, которого я люблю. И он всегда рядом. Не потому что должен. А потому что хочет. Майк открыл рот, чтобы что-то сказать — и замер. Реплика вырвалась сама, слишком быстро, без обдумывания: — Ты имеешь в виду меня? Он осознал сказанное уже после. Глаза расширились. Контроллер чуть не выскользнул из рук. Тишина была короткой, но оглушительной. Уилл вздрогнул. — Что?! — он рассмеялся резко, почти панически. — Нет! Нет-нет, ты что? Просто… ну… это кто-то из школы. Ничего такого. Я даже не уверен, что это серьёзно. Он быстро нажал кнопку на игрушке — та пискнула слишком громко, будто выдала его. Майк несколько секунд смотрел на него, потом кивнул. Слишком спокойно. — А. Ясно, — сказал он. — Тогда… круто! Правда. Он снова уставился в экран. — Рад за тебя. Игра продолжилась, но воздух стал другим — плотнее. — И ещё, — добавил Уилл поспешно, — помнишь тот разговор месяц назад? Ты был прав. Я просто был растерян. Всё перепутал. Нервы, Векна, всё сразу. Он усмехнулся, стараясь звучать легко. — Я правда тогда наговорил глупостей. Майк снова кивнул. Он выглядел так, будто действительно поверил — словам, улыбке, тону. Будто всё встало на свои места. — Понял, — сказал он и внезапно поднялся. — Мне… мне надо наверх. Мама вроде звала. Ты не слышал? — Майк указывает двумя руками наверх и вопросительно смотрит. — А я-я слышал!  Он задел коробку с картриджами — те рассыпались по полу с громким стуком. Майк неловко пробормотал «прости», даже не глядя на Уилла, и быстро пошёл к лестнице. — Увидимся, — бросил он, быстро поднимаясь. — Да, — ответил Уилл слишком тихо. Когда шаги Майка исчезли, подвал показался непривычно пустым. Уилл медленно начал собирать вещи и разносить по местам: картриджи, провод, электронную игрушку. Последней он взял куртку Майка, оставленную на диване. Потянулся к стеллажу — не дотянулся, и куртка снова оказалась у него в руках. Слеза упала на ткань. Потом ещё одна. Уилл сжал куртку в руках — слишком сильно, будто она могла ответить ему сопротивлением. Запах — знакомый, тёплый, чужой и родной одновременно — ударил в грудь и выбил воздух из лёгких. — Зачем я… — вырвалось у него сипло. — Я всё порчу. Майк.. Я не хочу быть тебе другом.. Слова прозвучали жалко. Слишком честно. Он резко швырнул куртку в сторону. Та ударилась о стеллаж, соскользнула на пол бесформенным пятном. Уилл тут же пожалел об этом — будто сделал что-то непоправимое, — но не смог заставить себя поднять её. Горло сжало. Грудь заболела так, словно внутри что-то разрывали руками. Он сел прямо на пол, прижав колени к груди. Сначала слёзы просто текли — горячие, упрямые. Потом дыхание сбилось, стало рваным, неровным. Он зажал рот ладонью, чтобы не закричать, но плечи всё равно дрожали, выдавая его. Прошло время. Он не знал сколько. Слёзы оставляли мокрые пятна на рукавах, глаза жгло, в висках стучало. Мысли путались, крутились вокруг одного и того же: зачем он вообще сказал, зачем надеялся, почему всегда так. И вдруг — он почувствовал это. Не сразу. Сначала просто странную тишину. Потом — давление. Будто воздух в подвале стал плотнее. Лампа над головой светила чуть ярче обычного. Экран телевизора — выключенный — вдруг налился бледным светом. Электронная игрушка на стеллаже подала короткий, резкий писк, хотя Уилл сейчас её не касался. Уилл замер. Сердце рухнуло вниз. — Нет… — прошептал он, почти беззвучно. Страх накрыл его мгновенно — холодный, до дрожи. Такой, который он знал слишком хорошо. Он сжался, зажмурился, будто это могло остановить происходящее. И так же внезапно всё прекратилось. Свет вернулся к обычному. Игрушка замолчала. Телевизор был выключен. Подвал снова стал просто подвалом. Уилл судорожно выдохнул. Потом ещё раз. Он торопливо вытер слёзы рукавами, будто боялся, что кто-то увидит — или что что-то снова почувствует его. Он вскочил на ноги, не оглядываясь, и почти бегом направился к лестнице. Наверху он захлопнул дверь и тут же опёрся на неё спиной, скользнув вниз на несколько сантиметров. Воздуха не хватало. Грудь ходила рывками. Он дышал быстро, рвано, как после долгого бега. Тревога не отпускала. Она сидела под кожей, в мышцах, в самом дыхании. Будто что-то было совсем рядом. И просто ждало.

***

Тишина вернулась не сразу. Сначала исчезло давление — будто кто-то убрал ладони с мира. Потом цвета потускнели, перестали пульсировать. Пространство снова стало обычным, плоским, тяжёлым. Одиннадцать сидела неподвижно. Повязка всё ещё закрывала глаза — тёмная ткань, пропитанная потом и металлическим привкусом. Она медленно потянулась к ней, словно не была уверена, что может снять её прямо сейчас. Пальцы дрожали — не от усталости, а от чего-то другого, незнакомого. Кровь стекала с одной из ноздрей девушки. Она сняла повязку. Свет в комнате был тусклым. Ничего не двигалось. Ничего не реагировало. Мир больше не «отзывался». На столе рядом лежала вещь Уилла — маленькая, почти незаметная. Что-то, что он часто носил с собой. Она использовала это как якорь, как точку входа. Одиннадцать осторожно отодвинула предмет в сторону, словно боялась, что он ещё тёплый. В голове было пусто. И слишком громко одновременно. Она не понимала. Не до конца. В лаборатории ей говорили, что чувства — это шум. Помехи. Ошибка. Её учили видеть страх. Ярость. Боль. Но это… Это не было страхом. Не было угрозой. Не было врагом. Уилл плакал не потому, что мир снова рушился. А потому, что не знал, как быть собой рядом с тем, кого любит. Одиннадцать сидела, поджав ноги, и смотрела в пол. Она думала о Майке. И думала о Уилле — о его лице, искажённом болью, которую никто не должен был видеть. «Я не должна была это видеть», — подумала она. Она медленно встала. Слишком тихо, как привыкла в детстве. Собралась почти машинально — неяркая куртка, черные ботинки. Каждое движение было осторожным, будто дом мог услышать. Хоппер спал. Одиннадцать остановилась у двери, на секунду задержалась, прислушиваясь. Сердце билось ровно, но слишком сильно. Она открыла дверь и выскользнула наружу. Ночь приняла её без вопросов. Она шла долго. Через овраги, потом — по тропе, затем — глубже, туда, где деревья стояли плотной стеной. Лес был знакомым. Он не требовал объяснений. Мили тянулись одна за другой. Она думала всё это время. О том, что хотела сделать. О том, что это должно было быть смешно. Она просто хотела повеселиться. Подглядеть. Поймать Уилла за чем-то неловким. Потом позвонить по рации и сказать что-то вроде: «Я знаю, что ты делаешь! Приём!» — и услышать, как он пугается. Это должно было быть легко. Но она увидела не то. Она увидела правду, которую не искала. Одиннадцать шла медленно. Ночь не подгоняла её — наоборот, будто давала время подумать. Под ногами хрустели ветки, влажная земля пружинила, воздух был прохладным и плотным. Каждый шаг отзывался в теле усталостью, но она не останавливалась. В голове снова и снова возникало одно и то же лицо. Не Майка. Уилл. Его боль была не резкой — не такой, какую она привыкла видеть. Она не вспыхивала, не кричала, не рвалась наружу. Она просто была. Тяжёлая, глубокая, как вода, в которой можно утонуть, если не заметить вовремя. Одиннадцать не умела называть это словами. Её не учили различать такие вещи. В лаборатории боль всегда имела форму. Страх — цвет. Гнев — направление. А это… Это было что-то, что нельзя оттолкнуть силой. Нельзя закрыть. Нельзя победить. Она шла и думала: если я останусь рядом с Майком, если буду держать его за руку, если буду улыбаться так, как он любит — кто-то другой будет медленно исчезать, даже не издавая звука. Она не выбирала между людьми. Она выбирала не причинять ещё одну невидимую рану. Майк был светом — ярким, тёплым, очевидным. С ним всё было ясно: страх, радость, надежда — всё на поверхности. А Уилл был тенью. Не потому что хотел быть. А потому что его никто не учил, как выходить на свет. Одиннадцать сжала руки в карманах куртки. Она не знала, правильно ли поступает. Но знала одно: она не может быть частью счастья, построенного на чьей-то тишине. Её учили, что сила — это способность ломать стены. Но сейчас она поняла, что сила может быть и в том, чтобы отойти в сторону. Даже если от этого будет больно. Особенно если будет больно. Между деревьями показался силуэт. И в этот момент Одиннадцать поняла: она уже сделала выбор. Оставалось только сказать его вслух. Когда впереди показалась фигура Майка, Одиннадцать замедлилась. Он стоял среди деревьев, ожидая. Руки в карманах, плечи напряжены. Она остановилась в нескольких шагах от него. В голове всё ещё был Уилл. Его слёзы. Его слова. Его страх быть «просто другом». Одиннадцать посмотрела на Майка — и поняла, что теперь знает больше, чем должна. И что назад пути нет. Она хотела сказать что-то сразу. Но слова не приходили. Потому что её никогда не учили, как говорить о таком. И ночь вокруг них молчала — не осуждая, не подсказывая, просто позволяя этой тайне лечь между ними, как нечто живое. Одиннадцать сделала шаг — ветка тихо хрустнула под ногой. Майк вздрогнул и резко обернулся. — Оди? — позвал он, почти не веря. Она вышла из тени. На секунду он просто смотрел на неё, словно проверял, настоящая ли. Потом его лицо изменилось — напряжение спало, дыхание вырвалось наружу. — Ты пришла, — сказал он и неловко улыбнулся. — Я думал… ну, вдруг ты передумаешь. Она не улыбнулась в ответ. Только подошла ближе. — Я не могла не прийти, — сказала она тихо. Майк шагнул к ней почти сразу, как будто боялся, что если между ними останется хоть немного расстояния, она исчезнет. Он обнял её резко, крепко, прижав к себе так, будто хотел убедиться, что она здесь, что она тёплая, живая. — Я волновался, — пробормотал он ей в волосы. — Ты долго шла, и я подумал, что— Одиннадцать замерла в его объятиях. Потом осторожно подняла руки и обняла в ответ. Не так, как раньше. Медленно. Почти нерешительно. Майк почувствовал это сразу. Он отстранился, нахмурившись, и заглянул ей в лицо. — Что-то не так, — сказал он. — Я чувствую. Ты… ты расстроена? Она отвела взгляд, и в этом жесте было слишком много, чтобы он его не заметил. — Майк… — начала она и замолчала. Майк не сразу понял, что она плачет. Сначала он почувствовал, как её плечи слегка подрагивают у него под руками. Потом — как дыхание сбивается, становится неровным. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в лицо, и увидел, что слёзы уже катятся по щекам, молча, без звука. — Оди… — сказал он растерянно. — Эй! Что случилось? Она покачала головой, будто не знала, с чего начать. Губы дрогнули. — Я не знаю, как объяснить, — прошептала она. — У меня… внутри всё перепуталось. Я думала, что понимаю, как устроен мир. А теперь… — она судорожно вдохнула, — теперь я понимаю, что не понимаю ничего. Майк нахмурился, но голос у него был мягкий, осторожный. — Тогда не объясняй всё сразу. Просто скажи, что тебя пугает. Мы всегда так делали. — Меня пугаю я, — сказала она. Эти слова заставили его замолчать. — Я смотрю на людей, — продолжила Одиннадцать, — и вижу, как они чувствуют. Это легко. Боль, страх, злость… я знаю их. Я жила с ними. Она сглотнула. — Но есть другое. То, что не кричит. Что просто… ломает. Слёзы стали горячее, она уже не пыталась их сдерживать. — Я видела это сегодня, — сказала она почти шёпотом. Майк напрягся. — Что ты видела? Она отвела взгляд. — Чью-то боль. Очень близкую. И я поняла, что если я останусь рядом с тобой сейчас… я причиню ещё больше боли. Не только тебе. Всем. Он шагнул ближе, почти инстинктивно. — Ты не причиняешь мне боль, когда рядом, — сказал он быстро. — Ты причиняешь её, когда уходишь вот так. Её лицо исказилось, словно эти слова попали точно в цель. — Я не хочу уходить, — выдохнула она. — Я правда не хочу. Я хочу быть здесь. С тобой. Обнимать тебя, смеяться, притворяться, что всё нормально. — Тогда будь, — почти умоляюще сказал Майк. — Просто будь. Мы справимся. Мы всегда справлялись. Он взял её за руки. Они были холодными. — Посмотри на меня, — сказал он. — Ты не одна. Ты никогда не была одна, ясно? Она посмотрела. В её глазах было столько отчаяния, что у Майка перехватило дыхание. — Но я должна быть, — сказала она. — Сейчас. — Почему?! — голос его сорвался. — Почему всё всегда так?! Почему каждый раз, когда нам становится хоть чуть-чуть нормально, всё снова разваливается?! Он провёл рукой по лицу, не скрывая слёз. — Это как с Макс и Лукасом, — сказал он нервно, почти истерично смеясь сквозь плач. — Она его бросала раз пять. Или десять. Или сто. И каждый раз говорила, что ей нужно пространство, что «Лукас тупой» и бесит её. Он посмотрел на неё, глаза красные. — Ты ведь не собираешься сделать то же самое, да? Ты не бросаешь меня. Ты просто… просишь подождать. Правда? Одиннадцать закрыла глаза. Слёзы стекали по ресницам. — Я прошу тебя отпустить, — сказала она. — Потому что если ты не отпустишь… я не смогу дышать. Майк резко вдохнул, будто его ударили. — А если я не могу? — спросил он тихо. — Ты об этом подумала? Что если я просто не могу взять и перестать? Она всхлипнула, прикрывая рот ладонью. — Я знаю, — прошептала она. Они стояли так, держась за руки, пока слёзы капали между ними, падая в сухую землю. — Скоро вылазка, — сказала она наконец. — Она будет опасной. Я должна быть сильной. Я не должна отвлекаться на чувства. Я не могу думать о том, что могу тебя потерять… и при этом держать тебя рядом. — А я должен, да? — спросил Майк с горькой улыбкой. — Я должен просто стоять и ждать, пока ты решишь, что снова готова? — Я не прошу ждать, — ответила она честно. — Я прошу жить дальше. Даже если без меня. Это было слишком. Майк отвернулся, чтобы она не видела, как он плачет, но плечи выдали его. — Я ненавижу, когда ты так говоришь, — сказал он хрипло. — Как будто меня легко вычеркнуть. Как будто я просто… часть твоего гребанного плана. Она подошла ближе и обняла его снова, крепко, отчаянно, будто это был последний раз. — Ты не часть плана, — сказала она ему в плечо. — Ты — причина, по которой я вообще хочу, чтобы был мир, где можно жить. Он прижал её к себе, всхлипывая. — Тогда не уходи, — прошептал он. — Пожалуйста. Она замерла. Потом медленно разжала объятия. — Я должна, — сказала она сквозь слёзы. Они стояли молча. Лес шептал, как будто хотел их утешить, но не умел. Они стояли слишком близко. Настолько, что Майк чувствовал её дыхание — неровное, тёплое. Настолько, что любое движение могло превратиться либо в шаг навстречу, либо в окончательный разрыв. Одиннадцать подняла взгляд первой. Глаза у неё были красные, блестящие, будто она уже выплакала всё — и всё равно внутри оставалось слишком много. Она медленно подняла руку и коснулась его щеки. Ладонь была холодной. — Я не хочу, чтобы это было больно, — прошептала она. Майк усмехнулся — криво, почти беззвучно. — Уже поздно. Она закрыла глаза, будто эти слова стали последней каплей. На секунду замерла — словно давала себе право передумать. Но не передумала. Она наклонилась первой. Поцелуй был осторожным. Неуверенным. Почти невесомым. Губы дрогнули. Майк ответил сразу — слишком быстро, слишком отчаянно. Он положил руки ей на талию, прижал ближе, словно хотел удержать не её тело, а момент. Поцелуй стал глубже, горячее, и в этом было столько невысказанного, что у него защипало глаза. Слёзы текли по её щекам, касались его кожи. Майк прижался лбом к её лбу, не отпуская. — Не делай так, — прошептал он. — Не прощайся со мной так. — Я должна, — ответила она так же тихо. — Если я не сделаю этого сейчас, я не смогу уйти. Он кивнул, хотя не хотел соглашаться. Они поцеловались ещё раз. Медленно. Дольше. Будто запоминая друг друга. Будто стараясь оставить этот поцелуй внутри — как доказательство того, что это было настоящим. Когда она отстранилась, между ними остался всего сантиметр воздуха. Одиннадцать провела большим пальцем по его губе — почти ласково. Потом она сделала шаг назад. Потом ещё один. — Прости, я люблю тебя. И ушла. А Майк остался стоять среди деревьев, плача так, как давно себе не позволял — не потому что мир снова был в опасности, а потому что любовь оказалась чем-то, с чем нельзя сражаться. Майк стоял в лесу слишком долго. Он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как Одиннадцать ушла. Секунды растягивались, превращались в что-то вязкое, липкое. Лес больше не был просто лесом — он стал огромным, глухим пространством, в котором негде спрятаться от собственных мыслей. Она ушла. Не хлопнув дверью. Не крикнув. Не обернувшись. Просто — ушла. Майк сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Сердце колотилось так, будто он бежал, хотя он стоял на месте. Догони её. Мысль вспыхнула резко, почти приказом. Он представил, как бежит следом. Как хватает её за руку. Как говорит что-то правильное — такие слова, после которых всё вдруг встаёт на место. Но он знал. Одиннадцать не делала таких вещей спонтанно. Она не говорила важных вещей просто так. Если она сказала это — значит, Оди уже прожила это внутри. Значит, она решила. Ноги будто налились свинцом. Майк согнулся, уперев руки в колени, и резко вдохнул — воздух обжёг горло. Слёзы накрыли внезапно, без предупреждения. Он зажал рот ладонью, но это не помогло. Грудь сжало, дыхание сбилось. — Нет… — вырвалось у него. — Пожалуйста… Он ненавидел себя за это слово. Он пошёл. Не к дому — просто вперёд. Подальше от того места, где стояла Одиннадцать. Подальше от воспоминаний, которые начинали резать слишком больно. Ветки царапали одежду, корни цеплялись за обувь. Он спотыкался, но не падал — будто тело упрямо отказывалось окончательно сдаться. Мысли путались. Она бросила меня. Нет. Она выбрала себя. От этого было не легче. Он остановился у большого дерева, даже не заметив, как оказался рядом. Кора была грубой, холодной. Майк резко ударил по ней кулаком. Боль отозвалась сразу — яркая, настоящая. Он ударил ещё раз. И ещё. — Чёрт! — крикнул он в пустоту. Потом силы кончились. Он сполз вниз и сел на землю, прислонившись лбом к стволу. Руки дрожали. Он смотрел на свои костяшки — покрасневшие, ссадины уже начинали наливаться синяками. Медленно, почти бессознательно, он провёл ладонью по коре. Слёзы снова хлынули. Тихо, без рыданий сначала — просто текли, оставляя тёплые дорожки на холодной коже. Она больше не моя. Мысль была тупой и пустой, как удар в живот. И тут — будто кто-то дёрнул за другую нить. «Просто… ну… кто-то из школы. Ничего такого. Я даже не уверен, что это серьёзно.» Уилл. Имя всплыло внезапно — не к месту, не вовремя. И почему-то взбесило. — Какая вообще разница… — пробормотал Майк, всхлипывая. Какая разница, кто нравится Уиллу? Это вообще не его дело. Но внутри что-то сжалось — остро, неприятно. Ревность. Он замер, будто его поймали на месте преступления. Ревность? Серьёзно? Он друг. Лучший друг. И всё. Так всегда было. Тогда почему внутри всё переворачивается от мысли, что Уиллу может нравиться кто-то другой? Майк резко вытер лицо рукавом, будто хотел стереть и слёзы, и мысли. И тут в голову ударило другое воспоминание — ещё свежее, ещё болезненнее. Подвал. Как он ушёл. Как не смог остаться. Как споткнулся, задел коробки, лишь бы быстрее убежать. "Я почувствовал себя девчонкой", — подумал он зло. Сбежал, потому что не мог сдержать слёзы. Слёзы. Из-за чего? Он так и не нашёл ответа. Не из-за игры. Не из-за предстоящих трудностей. Не из-за усталости. Из-за него? Мысль была такой абсурдной, что он даже усмехнулся сквозь слёзы. — Нет, — сказал он вслух. — Нет, нет, нет. Он друг. Я друг. Как он может быть влюблён в меня? Это же смешно. И тут же — страшнее: А как я могу быть влюблён в него? От этой мысли его затошнило. Не от отвращения — от шока. — Что со мной не так… — прошептал он, прижимая ладони к лицу. Оди. Уилл. Оди. Уилл. И между ними — он сам, разорванный, потерянный, не понимающий, где заканчивается одно и начинается другое. Он поднялся с земли медленно, будто каждое движение давалось с усилием. Колени дрожали, но он выпрямился. К дому он шёл долго. Очень долго. Когда вдалеке наконец показались знакомые очертания дома, Майк остановился, сделал глубокий вдох и вытер лицо. Ты просто запутался, — сказал он себе. Это всё просто совпало. Но внутри он знал: это была ложь.