What Must Not Be Wanted

Красная лампа аварийного света дрожала, как сердечный ритм на мониторе, который вот-вот сорвётся в прямую линию. В коридоре хлопали двери, кто-то кричал на охрану, кто-то умолял, кто-то просто сидел на полу и качался, как метроном. Но их пятерых эта паника будто обогнула, оставила в крошечном кармане тишины. Слишком много было на руках. Слишком много — на совести. Лукас стоял напротив двери палаты Макс и смотрел на неё так, будто дверь была последней ниткой, связывающей его с жизнью, в которой он ещё может что-то исправить. Нэнси сжимала бумагу с кровавым мазком. У неё дрожали пальцы, но лицо было неподвижным, как у человека, который давным-давно решил: если сейчас рухнуть — потом уже не соберёшься. Майк держал Уилла за плечи, поддерживая его, потому что тот едва стоял. Уилл был холодный, но живой — и одновременно будто наполовину не здесь. И всё равно он смог выдавить самое важное: — …Не… разделяйтесь… Робин выдохнула коротко, нервно, будто смехом пыталась выцарапать себе воздух. — Обожаю, когда «не разделяйтесь» говорит парень, который пять минут назад разговаривал с тенью из стекла, — пробормотала она и тут же резко посерьёзнела. — Ладно. У нас проблема: Векна хочет, чтобы мы побежали как идиоты в разные стороны. Значит… не бежим. Лукас дёрнулся, будто слово «не бежим» было ударом. — Робин, если она правда… — голос у него сорвался. — Если Макс реально… — Я знаю, — отрезала Робин. И это «я знаю» прозвучало слишком честно, чтобы спорить. — Я не говорю забей. Я говорю: если это правда, она никуда не денется за пять минут. Если это подделка — то пять минут решат, кто из нас станет следующим трупом в архиве «почему мы были такими тупыми». Нэнси резко подняла глаза. — Наши родители тоже не «никуда не денутся», Робин. Робин повернулась к ней — без сарказма. С голой, злой ясностью. — Именно. Поэтому нам нужно понять, куда их перевели. И кто это сделал. И я уверена, что больница не переводит людей по следу крови на бумажке, а? Нэнси насупилась. На секунду в ней дернулся рефлекс — броситься, найти, разнести стойку, вытащить правду. Но она уже видела этот трюк: «беги». — Тогда что? — спросила она глухо. — Что ты предлагаешь? Робин вдохнула. Посмотрела на Майка. На Уилла. На Лукаса. И вдруг сказала то, чего от неё меньше всего ожидали: — Мы делаем самое скучное и самое умное на свете. Мы ищем администратора. Майк покривился и нахмурился. — …Что? Серьёно? — Администратора. Старшую медсестру. Диспетчера. Человека с ключами и журналом перемещений, — Робин загибала пальцы, как будто это список покупок. — Потому что если кто-то «перевёл» ваших родителей, это либо официально, либо кто-то очень хорошо имитирует официальное. А имитации всегда оставляют следы. Нэнси выдохнула. — Я могу… — Ты можешь заставить их говорить, — перебила Робин. — Да. Именно. Ты наш топовый инструмент давления на систему. Я официально признаю: твой голос пугает даже меня. Нэнси чуть дёрнула уголком губ — не улыбка, скорее нервный тик. — Спасибо, но хватит, Бакли. — Пожалуйста. А Лукас… — Робин повернулась к нему, и взгляд её стал неожиданно мягким. — Лукас, ты останешься рядом с дверью Макс. Не один. Ты и Майк. И Викки. — Что? — Майк резко поднял голову. — Майк — потому что он уже «якорь» и если Уилл поплывёт, ты его держишь, — Робин сказала это так, будто это факт физики. — Викки — потому что у неё есть руки, которые умеют спасать людей без мистики. И потому что, прости, но если Макс реально просыпается, там понадобится медик, а не наша групповая травма. Викки, которая до сих пор стояла с прижатым к груди набором, будто он мог защитить от всего, шумно сглотнула. — Я… — она запнулась, — я не понимаю, кто это делает. Но я понимаю, что вы сейчас все на грани. И… ладно. Я останусь. Уилл вдруг слабо шевельнул губами. — …Не… оставляйте… меня… Майк тут же наклонился ближе. — Ты с нами. Мы не оставим. И всё равно Робин увидела, как Уилл дрожит. Не от холода — от того, что внутри него ещё играют чужие часы. — Окей, — сказала она, быстро. — Тогда так: никто не остаётся «один». Мы делимся на два мини-пакета, но держим связь. Нэнси идёт со мной к регистратуре или старшей — потому что если я пойду одна, меня посадят в психушку за пять секунд. Вы остаётесь здесь, у Макс, потому что это реально может быть настоящим, и потому что, если Векна снова полезет через звук — вы в зоне с минимальными динамиками. Майк открыл рот, чтобы возразить… и остановился. Он понял: это не «разделиться». Это прикрыть друг друга. Лукас выдохнул, будто с него сняли часть веса. — Хорошо. Но если она… если Макс… — Если Макс проснётся, — сказала Робин, — ты не побежишь к ней как герой в кино. Ты просто будешь рядом. И если она скажет хоть одно слово — ты запомнишь его как пароль. Понял? Лукас кивнул. Слишком быстро. — Понял. Нэнси убрала бумагу с кровью в карман, словно прятала улику. — Пошли. Робин уже повернулась, но перед тем, как уйти, она посмотрела на Майка — не шутливо. По-настоящему. — И, Уиллер. Если услышишь что-то по динамикам… не отвечай. Даже если это будет Холли. Даже если это будет… кто угодно. Ты понял? — Я тоже тебя понял. —  он побледнел, но кивнул. Робин кивнула в ответ и ушла вместе с Нэнси в коридор, где аварийный свет делал всех людей одинаково чужими. Дверь за ними закрылась почти бесшумно — но Майк всё равно услышал это, как слышат щелчок замка в доме, который больше не защитит. Без Робин в этом крыле стало как-то… пусто. Даже воздух будто стал тяжелее, потому что некому было поддразнить его, обозвать идиотом и тем самым сделать страшное чуть менее настоящим. Остались они. Лукас. Викки. Он сам. И Уилл — весь в дрожи, весь в этом тонком «не здесь», который Майк чувствовал кожей, когда держал его под рукой. Палата Макс была закрыта. Табличка на двери, выцветшая и исцарапанная, всё ещё говорила слова, которые больше ничего не значили: “РЕАНИМАЦИЯ. ПОСЕЩЕНИЯ ПО РАЗРЕШЕНИЮ.” В обычной реальности это было «нельзя». В их реальности это стало «успей». Лукас стоял так близко к двери, что казалось — ещё чуть-чуть, и он просто сольётся с ней, станет частью этой преграды, которая отделяет его от единственного человека, ради которого он уже месяцы держится на честном слове. Он не дышал. Не ради драматизма. Ради того, чтобы не спугнуть чудо. Викки стояла чуть сбоку, с медицинским набором в руках. Халат, перчатки в кармане, привычная стойка «я контролирую ситуацию». Только выдавали пальцы — они дрожали, едва заметно, но дрожали. И губы — чуть побледневшие. И этот взгляд, который всё время ускользал к коридору, будто она ожидала, что кто-то сейчас ворвётся и скажет: “Это вам приснилось”. Майк поправил хват, чтобы Уилл не сползал. Уилл был ледяной, влажный от пота, и каждый раз, когда его тело вздрагивало, Майк ощущал это как собственный нервный тик. — Эй, — прошептал он Уиллу, почти касаясь его виска своим. — Ты со мной. Слышишь? Ты со мной. Смотри на меня, ладно? Уилл не ответил. Но его пальцы — слабые, дрожащие — всё равно нашли куртку Уиллера и вцепились в неё так, будто это был край пропасти. Лукас наконец положил ладонь на ручку. Сжал её до белых костяшек. — Лукас… — Майк позвал тихо, не как команда, а как просьба. — Что бы ни было… мы здесь. Я здесь. Лукас не повернулся. Просто кивнул — почти незаметно, как человек, который не может позволить себе поверить, потому что если поверит и окажется неправ, он развалится. Он опустил ручку. Дверь поддалась. Не громко — будто палата сама согласилась впустить их, но с условием: не шуметь, не ломать, не требовать. Внутри было темнее, чем снаружи. Аварийный свет сюда не доходил нормально, только метался по стенам пятнами. Единственное живое в комнате — мониторы, тускло светящиеся зелёно-синим, делали всё вокруг не больницей, а аквариумом, где люди ходят за стеклом и не могут дышать. Пахло антисептиком, пластиком и временем. Временем, которое здесь стояло густым слоем, как пыль. Макс лежала так же, как всегда. Неподвижная, будто уже стала частью кровати. Две косички на её голове распластаны по подушке, лицо бледное, рот чуть приоткрыт. Аппараты рядом шипели и пищали ровно, без эмоций — как будто им было всё равно, живёт она или просто правильно подключена. Лукас шагнул к ней, и этот шаг был таким осторожным, будто он шёл по тонкому льду. Он поднял руку — замер над одеялом. И остановился. Викки не подошла к Макс сразу. Она пошла туда, где ей было проще существовать: к мониторам. К цифрам. К протоколу. Её пальцы пробежали по кнопкам, взгляд — по показателям. Она слушала шипение кислорода, как будто в нём можно было услышать правду. — Пульс… — пробормотала она. — Сатурация… давление… Она пыталась держаться сухо. Пыталась быть врачом. Но у неё не получалось. Потому что в этой палате пахло не лекарствами — пахло ожиданием. — Макс… — прошептал Лукас, почти неслышно. Это было не имя. Это был выдох, который он держал месяцами. И тогда… дрогнула её рука. Сначала Майк подумал, что ему показалось — мозг дорисовал надежду. Но нет. Пальцы Макс чуть сжались и разжались, как у человека, которому снится, что он тонет, и он инстинктивно ищет поверхность. Лукас сорвался вперёд всем телом — чистым инстинктом, без мыслей. — Макс! Викки поймала его за локоть мгновенно — профессионально, жёстко, как ловят человека на краю паники. — Стой! Не трогай её резко! Лукас замер, в его позиции было столько боли, что Майк физически почувствовал, как у него сжимается грудь. — Ты… ты видела? — выдохнул Лукас, будто боялся, что голос разрушит это. Викки уже наклонилась к монитору, цифры отражались в её глазах. — Видела, — сказала она коротко. А потом слова, которых она сама будто испугалась, сорвались чуть тише: — И это не спазм. Лукас сглотнул. — Тогда… тогда что? Викки подняла взгляд на Макс. И на секунду в ней исчез врач. Осталась девушка, которая стоит рядом с чужим чудом и понимает, что сейчас у неё в руках ничего нет — ни инструкции, ни уверенности. — Это… — она вдохнула, — это похоже на попытку. Как будто она… в сознании? И именно в этот момент Макс попыталась открыть глаза. Просто — дрожащая щёлка из под век. Тонкая линия, как трещина на льду. Лукас издал странный звук — смесь всхлипа и смеха, который не выходит. — Макс… Макс, пожалуйста… Его лицо исказилось, и слёзы наконец потекли — не тихо, не красиво, а так, как плачет человек, который держался слишком долго. — Я… — он задыхался. — Я здесь. Я… я не ушёл. Я не ушёл, Макс. Викки резко наклонилась ближе, уже забыв про «не трогать». Её профессионализм трещал, но она всё равно пыталась: — Макс? Ты меня слышишь? Если слышишь — моргни. Просто моргни. Макс моргнула. Едва. Но это было моргание, а не случайность. И вот тогда Лукас сломался окончательно. Он вцепился в край кровати, как будто иначе упадёт, и заплакал уже в голос — глухо, грязно, срываясь на рыдания. — Она… — он выдавил. — Она… Викки, она… она… — Да, — сказала Викки, и голос у неё дрогнул. — Да. Это… похоже на сознание. Майк стоял в дверях, и у него всё внутри дрожало, как струна. Он держал Уилла, и одновременно хотел быть рядом с Лукасом, и хотел, чтобы Макс не исчезла обратно. Он выдохнул и заставил себя говорить — потому что если он перестанет говорить, тишина снова станет дверью для чего-то другого. — Лукас, — хрипло сказал он. — Лукас, слушай меня. Ты слышишь? Дыши. Просто… дыши. Ты ей нужен сейчас живой, понял? Не давай волю чувствам, пожалуйста! Лукас поднял на него мокрые глаза, и в них было чистое отчаяние вперемешку с чем-то светлым, почти невозможным. — Я… я думал… — он заикался. — Я думал, что… что больше никогда… Майк сглотнул. Его голос дрожал, но он держался. — Она здесь. — Он кивнул на Макс. — Она здесь, Лукас. Это правда. Мы… мы успели. Уилл вдруг дёрнулся у Майка на руках и застонал — тонко, болезненно. — …Тик… — выдохнул он, будто слово было иглой. — …Тик… Майк мгновенно прижал ладонь к его затылку. — Смотри на меня, — Он почти приказал, но в этом приказе была любовь. — Уилл. Здесь. Я. Уилл не смотрел. Его взгляд был мутным, как будто он видел через воду. Но он всё равно вцепился пальцами в Майка сильнее, и Майк понял: этого достаточно. Пока достаточно. Макс шевельнула губами. Сначала это было похоже на сухость. Потом на попытку вдохнуть. И наконец вырвалось — шершаво, так тихо, что Майку пришлось наклониться ухом ближе, чтобы уловить: — …Не… больница… Лукас замер, как будто слово ударило его обратно в кошмар. — Что? — прошептал он. — Макс, что ты… Викки резко наклонилась, почти прижавшись лицом к Макс. — Макс, повтори! Пожалуйста! Макс снова, с усилием, будто вытаскивая слова из грязи: — …Они… Перевели… Не туда… — Кто «они»? — Лукас сорвался на крик. — Кто?! Макс моргнула, слёзы выступили у неё в уголках глаз. Она была здесь — и одновременно на границе. — …Внизу… — еле молвит Максин. — …Под… М-моргом… Майк почувствовал, как по позвоночнику прошёл холод. Под моргом. И как будто в ответ на эти слова Уилл дёрнулся так резко, что Майк едва удержал его. — …Он… Рядом… — выдавил Уилл, и голос у него был не свой, словно его горло служило передатчиком. Майк не выдержал — в нём вспыхнула злость, почти бешенство, но не на Уилла. На всё это. — Нет. — Майк прошептал, как заклинание. — Нет, ты не заберёшь его.  Викки резко отпрянула, посмотрела на Майка, на Уилла, на Лукаса, на Макс — и вдруг из неё вылетело всё, что она держала в себе последнее время. — Вы… вы все наркоманы? — выкрикнула она, и голос сорвался на хрип. — Что вообще тут происходит? Почему он так говорит?! Почему она… — Викки махнула рукой на Мэйфилд, как будто боялась указать прямо, — …почему она говорит «под моргом»? Что за бред?! Она попыталась вдохнуть и не смогла. Плечи у неё дрогнули. И в следующую секунду Викки… заплакала. Викки Данн закрыла лицо ладонями и разрыдалась так, будто в неё врезался грузовик — потому что это было слишком. Потому что она пришла сегодня на смену лечить людей, а оказалась в центре чего-то, чему нет названия. — Я… — она захлёбывалась. — Я не понимаю! Я не понимаю, что вы от меня хотите! Я не… я не могу! Её руки дрожали. Она шагнула назад и ударилась спиной о стену, как будто стена могла удержать её вместо Робин. — Робин бы… — вырвалось у неё, почти шёпотом, — Робин бы знала, что сказать… И это имя повисло в воздухе, как признание, которое никто не должен был услышать — и которое всё равно услышали. Майк посмотрел на неё, и вдруг в нём исчезла его обычная подростковая колкость. Он увидел не «медика». Он увидел человека. — Викки, прошу! — уговаривает Уиллер. — Ты сейчас не обязана понимать. Хорошо? Просто… просто оставайся. Ты нам нужна. Пожалуйста! Викки подняла мокрые глаза, и в них было то, что бывает только у людей: страх, злость, усталость и любовь — где-то рядом, в больнице, но так далеко. — Я не хочу, чтобы она умерла, — выдохнула Данн, и голос у неё сломался. — Я не хочу, чтобы кто-то… ещё… умер. Я… я не могу ещё одного… Лукас рядом всхлипнул ещё сильнее, словно её слова выдернули из него всё накопленное. Он сжал руку Макс и прошептал: — Ты слышишь меня? Макс… пожалуйста… останься! Пожалуйста, не уходи снова… Макс снова шевельнула пальцами — слабый ответ, но ответ.  И тогда Лукас заплакал ещё сильнее — уже не от боли, а от невозможного облегчения. Макс чуть приоткрыла глаза, смотрела куда-то мимо них — будто видела не палату, а тень за ней. И прошептала последнее слово — почти беззвучно: — …Выбирайте… Слово упало в палату как гвоздь. Голос не принадлежал той самой рыжеволосой Макс, которая любит кататься на скейте и смеяться слишком громко, — в нём было что-то чужое, оглушительно звонкое, как скрип тяжелых ржавых дверных петель в пустом доме. Воздух сразу потяжелел, будто его пропитали йодом и страхом; лампы моргнули, и тени на стенах сдвинулись на полшага ближе. И в этот же момент, где-то далеко в коридоре, прокатилось шипение динамика. Не в палате. Снаружи. Как напоминание — игра продолжается.

***

Робин и Нэнси вышли в коридор — и дверь палаты за их спинами закрылась с той самой больничной мягкостью, от которой становилось только хуже. Потому что «мягко» в такие ночи означало, что никто не заметит, если что-то пойдёт не так. Красный свет разливался по стенам густой краснотой, как подсохшая кровь. Лица людей под ним становились одинаковыми: бледные, чужие, с провалами вместо глаз. Коридор шумел — не громко, но непрерывно: шаги, глухие команды, плач вдалеке, скрип каталок и тихий металлический лязг дверей. Больница работала на резерве и на чистой человеческой истерике. Бакли шла рядом с Нэнси так близко, что временами их рукава цеплялись друг за друга. И каждый раз Робин отдёргивалась на миллиметр — не потому что боялась Нэнси, а потому что боялась собственных мыслей, которые начинали лезть в голову, как те лозы из вентиляции. Викки сейчас одна там. Она держится. Она не должна быть одна. Робин заставила себя смотреть вперёд, на стойку регистрации, на белую табличку «ИНФОРМАЦИЯ», которая в нормальной жизни означала помощь, а сейчас означала только, что у них кончаются ответы. Нэнси шла жёстко. Подбородок поднят. Плечи напряжены. Она выглядела так, будто в любой момент может физически раздвинуть людей плечами и дойти до истины — не потому что это логично, а потому что она Нэнси Уиллер и в её мире «нельзя» — это просто слово. Робин, чтобы не утонуть, привычно включила мозг-акулы: фиксировать детали. Слева — дверь в отделение, где кто-то вопил «мне больно», но голос звучал слишком ровно, будто это было не «мне больно», а «мне надо, чтобы вы испугались». Справа — медсестра с пучком ключей на карабине; карабин звякал, как маленькие колокольчики, которые почему-то напоминали… Тик-так. В конце коридора — служебный лифт. Возле него суетилась охрана, но суетилась неестественно, словно они спорили с чем-то невидимым. Робин сглотнула и ускорила шаг — плечом почти толкнула дверь в большой холл. Там было светлее… и страшнее. Свет — ярко алый, пульсирующий — делал пространство похожим на место преступления, которое ещё не случилось до конца. Люди сидели на полу, на стульях, кто-то обнимал себя, кто-то держал на руках ребёнка. Пахло хлоркой, потом, фенолом и железом — кровью, которую пытались вытереть, но она всё равно оставалась в воздухе. Стойка регистрации была окружена живым кольцом: медсёстры, врач, пару охранников, кто-то из родственников, которые требовали «мне нужно туда», «мне нужно к нему», «почему вы ничего не делаете». И в этом хаосе Нэнси двинулась прямо, как нож. — Простите. — сказала она сначала вежливо. Её не услышали. — Простите! — громче. Кто-то бросил на неё раздражённый взгляд. И тогда Нэнси сделала то, что у неё получалось лучше всего: взяла голос на тон ниже, но твёрже — так, что он не поднимался над шумом, а прорезал его. — Меня зовут Нэнси Уиллер. Моих родителей перевели десять минут назад. Я хочу знать: кто подписал перевод и куда именно. Старшая медсестра — женщина с усталым лицом, на котором было видно, что эта смена уже длится вечность — повернулась медленно, как будто переключала внутри себя режим человека на режим работника. — Мисс, сейчас не… — Сейчас. — перебила Нэнси, и в её голосе было что-то ледяное. — Не через час, не позже. Сейчас! Потому что если вы не скажете мне сейчас, потом, возможно, будет уже поздно. Робин встала чуть сбоку — позиция, означающая, что она просто рядом, но глаза у неё работали на тысячу процентов: бейджи, журналы, куда тянутся руки, где лежит связка ключей, какая дверь открывается по карточке. Медсестра устало выдохнула и закатив глаза, вытянула папку, будто это был щит от нападок собеседницы. — Фамилия? — Уиллер. Тэд и Карен. Пальцы медсестры пробежали по листам. Лист — ещё. И ещё. И замерли. — Они… — медсестра ищет глазами нужную строчку. — Они не числятся как переведённые. Нэнси не моргнула. Нэнси не изменилась в лице вообще — только глаза стали темнее. — Тогда почему у меня есть бумага с подписью моей матери и её кровь? Она произнесла это так спокойно, что вокруг на секунду стало тише. Люди перестали кричать. Даже охранник повернул голову. Медсестра побледнела. Робин наклонилась к стойке, как будто просто хотела быть ближе — и тихо, почти ласково добавила: — Мы не психи. Мы просто очень устали от того, что кто-то играет с документами. Нэнси резко повернула к ней голову — будто хотела сказать, чтобы та не смела шутить, но Робин даже не улыбалась. Это не была шутка. Это было предупреждение. Медсестра посмотрела на них обеих и понизила голос, наклоняясь ближе — потому что страх сильнее правил. — Мисс, сегодня пропали два пациента из списка. Просто… исчезли. Охрана думает, что их забрали родственники в панике. Но камеры… — она дернула уголком рта. — Камеры внизу глючат. Сильно. У Нэнси напряглась челюсть. — Где именно внизу? — Возле служебного лифта. Рядом с моргом. — медсестра замялась, а потом добавила совсем тихо: — И… кто-то говорит, что слышал шаги. Тяжёлые. Но там никого не было. Робин почувствовала, как внутри всё стянулось в узел, и автоматически потянулась рукой к карману, где у неё раньше был фонарь, перекочевавший из былой сумки. Фонаря не было — он остался в другом коридоре, в другой минуте, в другой версии реальности. — Под моргом, — прошептала она, больше себе. Нэнси сделала резкий вдох, как перед тем, как ударить. — Кто имеет доступ к служебному лифту? — Охрана. Персонал. — медсестра облизнула губы. — Но… сейчас никто туда не хочет идти. Робин кивнула — медленно. И вдруг, как будто не выдержав напряжения, заговорила не о лифте, не о морге. Заговорила о том, что в голове лезло само, как спасательный круг: про людей. Про их треугольники. Про привычное. — Стив и Джонатан сейчас где? — спросила Робин, будто между делом, но взгляд у неё был острый. Нэнси дёрнулась, как от удара. — Что? — Я серьёзно. — Робин скрестила руки, упрямо. — Потому что если мы сейчас пойдём вниз, и там окажется всё то же самое, что было на радиостанции, мне хотелось бы знать, кто будет вытаскивать тебя из-под очередной каталки судьбы. Стив с его героическим лицом красавчика или Джонатан с его «я всё сам» и глазами, как у человека, который давно не спал? Нэнси стиснула зубы. — Они… — она выдохнула через нос. — Они на трекере. — Ого, — Робин подняла брови. — То есть мы реально в больнице одни, как в плохом фильме ужасов, где у главной героини два парня… Она смерила Нэнси взглядом — медленно, демонстративно, будто оценивала кастинг. — …и оба где-то не здесь, потому что сценарист решил: «Пусть она страдает и бегает по коридорам от изнаночных монстров, а любовный треугольник подержим в монтаже». Отлично. Просто отлично. Осталось только, чтобы из вентиляции вылезло что-нибудь слизкое и сказало: «Нэнси, выбирай»! Нэнси шагнула к ней ближе, раздражение наконец прорвалось наружу. — Робин, сейчас не время обсуждать Стива и Джонатана! Бакли фыркнула, но глаза у неё оставались внимательными. Следующая реплика выскользнула из её рта с долей оправдания собственных слов. — А я и не обсуждаю. Я констатирую. — Робин наклонилась к Нэнси, понизив голос до того самого «секретного», которым обычно делятся только в школьных туалетах и на войне. — Стив сейчас, скорее всего, стоит у багажника, держит в руках кусок железа или биту, и с таким лицом, будто он лично изобрёл контроль над ситуацией. Типа: «всё нормально, я просто везу антенну размером с мачту и слежу за демогоргоном по радиосигналу, обычный четверг». Она прищурилась, будто пыталась увидеть их сквозь стены больницы. — А Джонатан… — Робин выдохнула тихо, почти с уважением. — Джонатан сейчас, вероятно, сидит рядом, сжимает рацию так, будто это горло Векны, и смотрит на каждый писк трекера, как на личное оскорбление. Потому что если Стив окажется к тебе ближе, чем на пушечный выстрел — у Джонатана включается режим «я перегрызу ему горло», но в версии «тихо, в темноте и без свидетелей». Нэнси вспыхнула мгновенно. — Это не твоё дело! Робин, не все вещи мира касаются лично тебя! — О, вот оно, — Робин подняла ладони, отступая на полшага, но без капитуляции. — Вот эта легендарная Уиллеровская агрессия. Вы — Уиллеры — все одинаковые! Майк огрызается, потому что боится. Ты огрызаешься, потому что злишься, что боишься. Сейчас придём спасать твоих родителей — и они тоже начнут огрызаться, потому что… ну, потому что у вас это семейное. Как фамильное кольцо, только вместо бриллианта — пассивная агрессия. Нэнси открыла рот, чтобы ответить — и не ответила. Потому что в этот момент над стойкой регистрации динамик тихо зашипел. Совсем немного. Почти незаметно. И этот звук, как иголка, воткнулся в позвоночник Робин. Она замерла. — Нет, — прошептала она себе. — Только не здесь. Медсестра резко подняла голову. — Это… опять? — выдохнула она. Охранник шагнул к динамику, будто мог ударить его и выключить страх. Шипение было не громким. Оно было… вежливым. Как будто кто-то стучится. …Тик… Тик… Тик… Где-то в здании — не рядом, но достаточно близко — этот звук снова появился, как пульс чужой жизни. Робин почувствовала, как внутри её всё рвётся в сторону палаты Макс. Викки там. Без неё. Одна. И Робин впервые за вечер захотела взвыть — не от ужаса, а от бессилия. Но девушка не закричала. Она только резко взяла Нэнси за запястье — настолько крепко, насколько ей хватало сил. — Мы идём, — сказала Нэнс. Уиллер выдернула руку — рефлекс, злость, страх. Но на секунду задержала взгляд на Робин.  — Вниз, — коротко сказала Нэнси, снова становясь стальной. — К служебному лифту. Медсестра побледнела ещё сильнее. — Туда нельзя… там… — Там мои родители, — отрезала Нэнси так, что у медсестры не осталось аргументов. Робин резко наклонилась к стойке. Её лицо воссоздало молящую гримасу, руки образовали замочек, который она прижала к своей груди, как в показатель её любезности.  — У вас есть ключ-карта? Или код? Медсестра колебалась ровно секунду — а потом, будто сдаваясь неному ужасу, протянула Робин небольшой пластиковый пропуск. — Только… пожалуйста… — выдохнула она. — Если вы там что-то увидите… не приводите это сюда. Робин взяла карту, пальцы сомкнулись на пластике. На секунду она стала очень серьёзной — настолько, что даже Нэнси это заметила. — Мы постараемся, — сказала Робин. И добавила себе под нос, почти неслышно: — Викки, держись… Они двинулись к коридору, ведущему вниз. Свет все ещё мигал. Люди расступались, не понимая почему — просто потому, что Нэнси шла так, будто весь мир должен уступить. Робин шла рядом и пыталась не оглядываться. Потому что если оглянется — увидит динамик. Услышит тик. И вспомнит, что где-то за дверью палаты её девушку может настичь опасность. А где-то, в щели между секундами, кто-то очень довольный улыбался. Потому что они пошли туда, куда он хотел. И потому что теперь у них был выбор — но выбор всегда был ловушкой.

***

Слово «выбирайте» ещё висело в палате, как запах йода — въедливое, холодное, липнущее к горлу. Майк держал Уилла так, будто тот мог рассыпаться от любого резкого движения. Чужой тенью проходила по Уиллу дрожь, и Майк чувствовал её, как электричество под кожей. Лукас сидел у кровати Макс, слишком близко, будто расстояние могло снова украсть у него шанс. Он не моргал. Не потому что хотел выглядеть сильным. Потому что если моргнёшь — можно пропустить чудо. Викки стояла у мониторов, всё ещё с красными глазами. Она пыталась собрать себя в протокол, как в броню: давление, пульс, сатурация, давление, пульс, сатурация, давление, пульс, сатурация. Только руки выдавали — они дрожали, неуклюже, словно у неё внутри что-то до сих пор кричало. И вот тогда Макс… шевельнулась. Это было почти мерзко реальное: её пальцы дрогнули, будто мышцы вспомнили, что они существуют, и тут же передумали. Потом запястье попыталось сделать движение — и в нём была усталость такого масштаба, что Майк невольно сжал плечо Уилла сильнее. Лукас дёрнулся к ней всем телом. — Макс… Викки резко схватила его за локоть. — Стой. Медленно. Не трогай резко. Слова вышли профессиональными, но голос — дрожащий. Она сама себе не верила до конца, будто боялась произнести это вслух и разбудить что-то другое. Макс попыталась вдохнуть глубже — и закашлялась. Кашель был сухой, рваный, как будто воздух в лёгких стал песком. Она сгибалась от него, и каждый спазм отдавался в мониторах тонким писком, как нервная линия. Викки тут же наклонилась к ней, почти забыв про страх. — Тихо. Тихо-тихо. Дыши. Маленькими вдохами. — Она схватила стаканчик с водой, смочила марлю и осторожно провела Макс по губам. — Не пытайся говорить. Пожалуйста. Слышишь? Не сейчас. Макс моргнула. С трудом. Словно веки были не веками, а тяжёлыми дверями. Её взгляд метался — короткими рывками — будто сознание не успевало за глазами. Потолок. Свет. Мониторы. Лукаса она увидела не сразу… но когда увидела — на секунду в глазах появилось узнавание, такое слабое, но такое настоящее, что Лукас перестал дышать. Она попыталась что-то сказать. Губы дрогнули, но звук не вышел — только сиплый выдох. Лукас наклонился ближе, почти касаясь её лба своим. — Я здесь. — Он говорил слишком тихо, будто боялся, что громкость ранит. — Макс. Я здесь. Я… я ждал. Макс закрыла глаза. Дрожащая складка боли пробежала по её лицу — не из-за Лукаса, а из-за того, что говорить сейчас было как таскать камни языком. Её пальцы снова дрогнули и, будто на последнем упрямстве, нашли Лукасову ладонь. Коснулись. Сжали едва-едва. Лукас издал короткий всхлип, как будто его ударили в грудь. — Ты… ты… Он не смог закончить. Только держал её руку обеими руками, как молитву. Викки быстро посмотрела на мониторы, потом на лицо Макс. Её голос стал чуть резче — не из злости, а потому что иначе бы распался. — Она в сознании. Частично. Это… это не рефлекс. — Она сглотнула. — Но ей нельзя говорить. Ей сейчас нельзя вообще ничего. Макс снова приоткрыла глаза. Взгляд был мутный, но упрямый, как у человека, который слишком долго держался за одну мысль и теперь не хочет её отпускать. Она сделала усилие, будто поднимая слово из воды. — Лу… Голос вышел хрипом. Почти без гласной. Но Лукас услышал. Услышал так, будто это было имя его спасения. — Да. Да, я здесь. — Он закивал слишком быстро. — Это я. Это я, Макс. Макс вдохнула коротко, дрожа. И ещё раз — как будто собирала силы не на фразу, а на одно-единственное доказательство. Она очень медленно, почти незаметно, качнула головой — нет, не «ты не здесь». Нет — не то. И затем, едва слышно, выдавила: — …Я вид…ела… Лукас застыл. — Что? Макс снова кашлянула. Викки рефлекторно поднесла марлю, помогая ей не захлебнуться. — Не напрягайся, — шептала Викки. — Макс, пожалуйста, не напрягайся… Макс выдохнула, будто протискивая слова через боль. — …Т…ы… Её губы дрожали. Веки снова опустились — тяжело. Лукас почти не дышал, ловя каждый звук. — Я… я был рядом, — быстро прошептал он, будто ей нужно было это подтверждение. — Я приходил. Я включал тебе музыку. Я… я ставил твою… твою песню. При этих словах Макс едва заметно кивнула. Викки замерла на секунду — будто не знала, радоваться или пугаться. — Ты… слышала? — спросил Синклер осторожно. Макс открыла глаза снова — слабее, чем раньше. Её взгляд медленно скользнул по палате и на секунду задержался на Майке с Уиллом. Словно она пыталась понять, почему здесь так много боли в одном месте. Потом — обратно к Лукасу. Она вдохнула, будто готовилась к прыжку, и хрипло, по слогам, выдавила: — …К…Кейт… Лукас содрогнулся. Слёзы снова подступили. — Да, — прошептал он. — Kate Bush. Я ставил тебе. Каждый раз. Каждый грёбаный раз, Макс. — Он сглотнул. — И… и я видел, как ты… как будто… почти… Макс едва заметно кивнула. Потом её лицо исказилось — будто сама память об этом была болью. Она пыталась сказать ещё, но голос не слушался. Слова выходили кусками. — …Когда… — выдох. — …Выход… Викки тут же вмешалась, мягко, но твёрдо: — Стоп. Нет. Хватит. — Она прижала ладонь к плечу Макс, будто заземляла её. — Одно слово — и пауза. Хорошо? Одно. Потом дышим. Макс моргнула. Согласие было в этом моргании. Лукас наклонился ближе, почти шепчет: — Выход… где? Макс снова собиралась. Долго. Больно. И выдавила одно, хриплое, почти неразборчивое: — …Там… Это «там» было ничем и всем одновременно. Лукас дернулся — отчаяние рвануло вверх. — Макс, пожалуйста— — Лукас, нет, — резко сказала Викки, и в её голосе впервые было не протокол, а паника за живого человека. — Ты её сейчас убьёшь вопросами. Она только что из комы. Её мозг… её тело… она не может! Дай ей… дай ей хоть минуту! Лукас застыл, будто его ударили. Майк, до этого молчавший, шагнул ближе — не к Макс, а к Лукасу, чтобы не давить на неё. — Лукас, — сказал он громко и твердо. — Она здесь. Это реально. Это уже победа. Слышишь? Уже! Лукас выдохнул судорожно, кивнул — как человек, которого держат за плечи, чтобы он не прыгнул в огонь. Макс снова открыла глаза — и на этот раз взгляд её был чуть яснее, будто короткий разговор включил в ней «режим присутствия». Она посмотрела на Лукаса, и губы снова дрогнули. Ей было мучительно тяжело, но она хотела сказать. И Викки — видя это желание — вдруг сделала то, что делает человек, который перестал быть только медиком. Она наклонилась к Макс и сказала тихо, очень просто: — Ты можешь. Но не сейчас всё. Одно. Самое важное. Одно слово или имя. Хорошо? Макс сглотнула. Горло дернулось от боли. Её губы сформировали звук, который вышел почти без голоса: — …Х…ол… Майк похолодел. Он не понял даже сразу, что перестал дышать. — Холли? — выдохнул он, и голос у него сломался на середине. — Макс… ты… ты про Холли? Макс закрыла глаза, будто от боли, и очень слабо кивнула. Майк почувствовал, как внутри у него всё рухнуло и одновременно поднялось — надежда, страх, ярость, всё. Уилл рядом с ним тихо застонал, будто само имя «Холли» прошило его связь. — …Майк… — прошептал Уилл, с трудом, как предупреждение. — …не… сорвись… Майк стиснул зубы и, не отрываясь от Макс, сказал уже более сдержанно — будто заставлял себя: — Хорошо. Хорошо. Одно слово. Просто… скажи одно. Она… жива? Викки резко посмотрела на него — в глазах «не дави», но она не сказала этого вслух. Потому что видела: Майк сейчас держится на тончайшей нитке. Макс долго молчала, собирая силы. Потом очень медленно, почти незаметно, кивнула. И выдавила — настолько тихо, что это было больше выдохом, чем словом: — …Да… Майк закрыл глаза на секунду, будто прощупывая грань реальности и безумия. Лукас снова сжал пальцы Макс, а она, как будто чувствуя его дрожь, чуть-чуть сжала в ответ. Викки вытерла лицо и сказала сама себе — грубо, чтобы не разрыдаться: — Так. Всё. Она в сознании. Но ей нужен старший врач, капельница, кислород. И тишина. Максимальная. И тут Макс — упрямая даже в полумёртвом состоянии — снова попыталась поднять руку. Слишком слабая. Лукас поддержал. Она хотела сказать ещё. Викки наклонилась ближе, почти шепотом: — Одно. Ещё одно, если можешь. Потом стоп. Макс сглотнула. И выдавила, хрипло, тяжело: — …Пе…ера… Лукас замер. — Пещера? Макс моргнула — устало, но подтверждающе. И прошептала уже совсем на издыхании: — …Там… тишина… После этого её лицо обмякло, голова чуть съехала по подушке. Не «потеряла сознание» — просто тело сдалось, как только выгрузило самое важное. Викки тут же подхватила её голову, поправила подушку, быстро проверила дыхание. — Всё. Всё. Она сказала достаточно. — Викки говорила так, будто убеждала не их, а саму жизнь не забрать Макс обратно. — Она сказала больше, чем должна была. Теперь… тишина. Майк стоял рядом, держал Уилла и шептал ему в волосы: — Слышал? Холли жива. Мы найдём её. Но ты… ты тоже живи. Ладно? Ты мне нужен здесь. Уилл, едва держась, всё равно сжал рукав Майка — слабым подтверждением: я пытаюсь. И в этот момент, как будто мир решил напомнить, что он не собирается давать им передышку, за дверью палаты — далеко в коридоре — снова прошипел динамик. Тихо. Вкрадчиво. И где-то между этим шипением и красным светом, который дёргался, как пульс, Майк понял: Макс очнулась по-настоящему… но Векна уже услышал её дыхание. И теперь он будет искать, где эта тишина заканчивается. Шипение не исчезало — оно меняло кожу. Было то тонким, как плёнка на молоке, то густым, будто кто-то водил языком по микрофону. Коридор жил своей паникой, а палата — своим маленьким, концентрированным адом, где каждый звук становился приговором. Все ещё ярко алый свет шевелился на стенах, как кровоподтёк под тонкой кожей. Он не освещал — он подсвечивал: острые края предметов, натянутые жилы на шеях, влажные полосы пота на лбах. Даже аппараты рядом с Макс будто стали частью какой-то чужой сцены: их ровный писк казался не медициной, а счётчиком времени до следующего удара. Макс лежала, едва дыша. Её грудь поднималась так осторожно, будто даже воздух мог причинить боль. Лукас держал её руку — не сжимал, а караулил, как сторож караулит огонь, который может погаснуть от одного сквозняка. Викки, с красными глазами, держалась за монитор так, словно цифры могли объяснить ей, почему мир перестал быть законным. Её пальцы бессознательно считали: пульс — вдох — пульс — вдох… будто она могла так удержать всех на плаву. А Уилл… Уилл все ещё был рядом с Майком, будто на него вылили страх из ведра. Он дрожал мелкой, упрямой дрожью — не истерикой, а нервным импульсом, который ищет выход и не находит. — …Не отвечай… — хрипнул он. — …Не… Майк наклонился к нему, упёрся лбом в его висок, как в стену. — Слушай только меня, — прошептал он. — Только меня. Дверь палаты приоткрылась так, будто кого-то пригласили.

***

Служебная лестница вниз не скрипнула, когда за ними закрылась дверь. Она всосалась обратно в проём — мягко, глухо, как будто больница не хотела, чтобы кто-то запомнил путь назад. Робин остановилась сразу. — Нэнси… — выдохнула она. — Скажи, что ты тоже это чувствуешь. Нэнси не обернулась. Её ладонь лежала на перилах, пальцы медленно сжимались и разжимались, будто проверяли: металл настоящий или нет. — Это не этаж, — сказала она. — Это… слой. Свет здесь был плохой. Не аварийный — уставший. Лампочки под потолком горели с жёлтой мутностью, некоторые потрескивали, как старые зубы. Стены были в пятнах — следы воды, времени, чего-то ещё, что стекало вниз и никогда не вытирали. Они продолжили путь. Каждый шаг отдавался странно: сначала звук был, а потом будто проваливался, как если бы пол глотал его, чтобы не отдавать обратно. Где-то наверху, за слоями бетона, шипнул динамик. Тихо. Почти вежливо. Робин резко схватила Нэнси за локоть. — Слышала?! — Да, — ответила та сразу. — И мне это не нравится. На последнем пролёте лестница закончилась дверью. Серой. С облупившейся табличкой, где остались только обрывки букв. Нэнси потянула ручку. Дверь открылась слишком легко — и оттуда выдохнуло. Воздух был холоднее. Влажный. Тяжёлый, как в подвале, где долго стояла вода. Пахло металлом, старой проводкой и чем-то живым — не гнилью, а ожиданием. Коридор за дверью был длинный. Прямой. Без окон. Лампы здесь гудели низко, непрерывно, будто огромный рой насекомых спрятался под потолком. — Ниже морга, — сказала Нэнси. — Я уверена. — Отлично, — Робин нервно хмыкнула. — Значит, если мы умрём, нас даже далеко не понесут. Они прошли мимо первых дверей. На них не было имён. Только номера. Чёрные, кривые, кое-где перечёркнутые. За одной дверью что-то упало. Не громко. Просто металлический стук, как если бы кто-то задел каталку. Они обе замерли. — Это… — начала Нэнси. — Не ветер, — закончила Робин. Девушки ускорились. В конце коридора стоял шкаф — высокий, металлический, с решёткой и красной лампочкой. Лампочка пульсировала. …Тик… …Тик… — Это распределитель, — сказала Робин, подходя ближе. — Резервное питание. И… — она наклонилась. — Сигнальная линия. Нэнси заметила папку. Старую. Картонную. Она вытащила её и начала листать. Листы шуршали слишком громко. — Журнал перемещений… — пробормотала она. — Пациенты. Персонал. Она перелистнула страницу. И замерла. — Робин. — Что? Нэнси молча показала строчку.

”Т. Уиллер

К. Уиллер

Время: 22:47

Подпись: ———”

Подпись была не смазана. Она была перечёркнута, как ошибка, которую нельзя исправить. — Их провели через систему, — сказала Нэнси. Голос был ровный, но глаза потемнели. — Но не зарегистрировали. Робин смотрела на лампу. — Нэнс… — прошептала она. — Она не должна так мигать. Уиллер протянула руку. — Не трогай, — резко сказала Робин. Пальцы Нэнси всё равно задели тумблер. Не выключили. Не включили. Просто нарушили контакт. Щёлк. Звук был тихий. Но здание ответило. Где-то в глубине стен прокатился глухой удар — как если бы огромная грудная клетка сделала вдох. Лампы мигнули разом. Гул стал громче. И в этот же момент где-то наверху, в палате Макс, дрогнули приборы. Робин почувствовала, как холод сдавил ей горло. — Мы дали сигнал, — сказала она. — Не человеку. Не охране. — Тогда кому? Векне? — спросила Нэнси. Робин медленно посмотрела на журнал. — Приманке не дают подписи, — сказала она. — Её… выпускают. Нэнси резко вдохнула. И всё сложилось. — Мои родители… — выдохнула она. — Они не цель. Они… наживка. В этот момент раздался рёв. Не рядом. Но такой, от которого бетон под ногами вибрировал. — Бежим, — это было последним, что смогла выкрикнуть Нэнси. И они побежали.

***

Дверь открылась. Без скрипа. Без стука. Слишком аккуратно для больницы, где даже тишина обычно трёт металл об металл. Из щели не вошёл холод. Он вполз — влажный, со вкусом грязи, будто кто-то притащил сюда подвал и лес одновременно. Воздух стал тяжелее, как если бы его разбавили водой, и каждое дыхание пришлось делать усилием. …Тик… Тик… Тик… Уилл дёрнулся. Не всем телом — как дергается человек, когда ему задевают нерв. Его взгляд ушёл в сторону двери, и Майк почувствовал это как предательство рефлекса. Тело Уилла слушало не его, а тот звук. — Уилл, — Майк поймал его подбородок пальцами. — На меня. Но взгляд у Уилла будто пытался уплыть — туда, где часы разговаривают с людьми. Дверь распахнулась шире, и палата получила существо — не как гостя, а как долг. Сначала — тень, затем длинная конечность с когтями. Потом корпус. И только потом раскрылась голова-цветок: мясная, влажная, как испорченный бутон, который расцвёл не в ту сторону. Демогоргон вошёл без спешки, будто знал: они никуда не денутся. Его кожа блестела под красными фонарями так, как блестит мокрая шина на асфальте. Он вдохнул — и запах стал резче: железо, гниль, мокрый камень. Викки издала звук — короткий, почти смешной, если бы не был таким жалким: — …Нет… И тут же сама себе не поверила: «нет» не работало ни на что. Лукас вскочил. Взял стойку от капельницы, как будто схватил не железяку, а право на Макс. Его руки дрожали, но позвоночник стал прямым — опасно прямым, как у тех, кто уже решил умереть, лишь бы не отступить. — Убирайся от неё! — выкрикнул он и ударил первым. Стойка попала демогоргону по плечу. Металл согнулся и взвизгнул. Удар был сильный. Но демогоргон даже не моргнул. Он просто развернул когти и смахнул стойку так, будто убирал с пути лишний сук дерева. Железка улетела в стену и распласталась там, оставив вмятину, как подпись. Лукас не успел отойти. Когти прошли рядом с его грудью — воздух разрезало так, будто ножом сняли тонкую кожуру с пространства. Викки сорвалась с места, руки подняты, как будто она могла оттащить Лукаса голыми пальцами. — Назад! Назад! Но Лукас не отступал: он снова встал ближе к Макс, закрывая её собой. В нём сейчас было не геройство — унаследованная от Максин упрямость. Живое существо, которое решило: на этот раз я не проиграю. Демогоргон резко рванулся вперёд — не шагом, а броском, как чёрная молния. В этот миг Макс кашлянула — слабый сухой звук, почти ничего. Для демогоргона это было как сигнал маяка. Он сделал движение к кровати. И Майк понял: секунды кончились. Он выдрал себя из Уилловых пальцев, будто вырывал себя из собственной жизни. Сделал шаг. — Эй! Голос ударил по палате не громкостью — яростью. Демогоргон повернул голову. Пасть раскрылась, и воздух наполнился хрустом зубов. Майк сделал ещё шаг, вытаскивая себя в позицию между всем хаосом. Внутри всё орало: «ты не герой». Но тело делало то, что делало всегда — бежало на опасность, потому что иначе погибнут те, кто рядом. Уилл вцепился в его куртку, хватая как за поручень в падающем лифте. — Майк, нет! — кричит Синклер. Майк не обернулся. Если обернётся — он останется, а если останется — погибнут. — Майк, да, — выдохнул он, и в этих словах была не «смелость», а выбор, который режет горло. Он швырнул в монстра первое, что было под рукой: пластиковый контейнер, лоток, что-то лёгкое и бессмысленное. Пластик хлопнул о грудь демогоргона и разлетелся белыми осколками, как зубы. Монстр зарычал и пошёл на Майка. Майк отступил к двери — туда, где коридор мог стать коридором смерти. Он специально тянул его к выходу, будто пытался выманить пожар из комнаты. — Давай, — прошипел Майк. — Давай сюда! Демогоргон прыгнул. Не вперёд. Он прыгнул так, как прыгают кошмары: мир рванулся, воздух стал стеной. Пасть раскрылась, и Майк увидел внутри блеск слюны и чужой темноты. Майк понял — не мыслью, а телом: он не успеет. Ни закрыть дверь, ни отскочить, ни сделать из себя жертву «удобно». Единственное, что он успеет — не дать Уиллу смотреть, как его разрывают. Он успел обернуться на долю секунды — и увидел Уилла: тот уже почти падал, лицо белое, губы дрожат. И в его глазах было то, чего Майк боялся больше, чем демогоргона: готовность уйти туда, где нет боли — значит, нет и жизни. И Майк сделал то, что не входило ни в один план. Он шагнул к Уиллу сам — навстречу прыжку монстра, навстречу пасти — просто чтобы в последний раз успеть быть рядом. И Уилл двинулся быстрее всех. Его тело сорвалось, как будто в нём щёлкнуло: хватит терять.

***

Они неслись по коридору, скользя по влажному полу, и каждый шаг был лотереей: удержишь равновесие — живёшь ещё секунду, оступишься — и тебя сметёт тем, что идёт за спиной. Робин поскользнулась резко, нелепо — нога ушла вбок, плечо ударилось о стену так сильно, что из груди вырвался вскрик. Боль вспыхнула белой вспышкой, ослепляющей, и на долю секунды мир сузился до этого удара. Она сразу же зажала рот рукой — не думая, не выбирая, просто потому что тело знало: звук равно смерть. — Не останавливайся! — крикнула Нэнси, и в её голосе было не приказ, а страх, сжатый до одной команды. За их спинами что-то двигалось. Не шаги. Скрежет. Как если бы кто-то проводил когтями по бетону — но не здесь, не по этому коридору, а сквозь этажи, сквозь стены, сквозь само здание. Звук был неправильный, не локализованный: он не приближался, он накрывал, как давление в ушах. Лампы начали гаснуть по очереди, одна за другой, начиная с дальнего конца коридора. Не сразу — с паузами. Щёлк. Темнота. Щёлк. Темнота. Как отсчёт. — Он… — Робин бежала, задыхаясь, плечо горело, дыхание рвалось на куски. — Он идёт на звук! — Тогда беги тише! — выкрикнула Нэнси, и это было почти истерично, потому что обе знали: это невозможно. Их шаги были громкими. Голоса — звонкими. Их дыхание — громким. Их сердца — оглушающими. Они влетели на лестницу, дверь ударилась о стену, и Нэнси захлопнула её так резко, что металл взвизгнул. Она провернула засов — пальцы дрожали, ключ сорвался с первого раза, руки делали что-то бессмысленное, просто чтобы не стоять. — Мы не успеем… — выдохнула Бакли, и это было сказано не вслух, а как признание миру. — Мы не успеем… Она сделала шаг — и ноги отказали. Колени подломились, как будто из них вынули стержни. Робин осела на ступеньку, хватая воздух, плечо дёргалось от боли, слёзы текли сами — не красиво, не театрально, а так, как плачет тело, когда больше не может. — Робин! — Уиллер рванулась к ней, схватила под руки, почти сорвала с места. — Это я… — прошептала Робин, и в её голосе не было истерики. Только чистый, голый ужас. — Это я потянула тебя сюда. Я сказала, что будет умно. Я сказала, что мы справимся… Удар. Где-то внизу что-то врезалось в дверь. Металл взвыл так, что звук прошёлся по костям. Засов дёрнулся. Пыль посыпалась с потолка. Робин всхлипнула. — Викки там… — выдохнула она, и это имя было хуже любого крика. — Она там. И если с ней что-то случится… Я даже ничего ей не объяснила. Все время лгала и отмалчивалась. Нэнси схватила её за лицо — жёстко, пальцы впились в щёки, заставляя смотреть. — Смотри на меня! — резко сказала она. — Смотри! Робин подняла глаза — красные, мокрые, потерянные. — Ты не виновата, — голос Нэнси дрогнул, но не сломался. — Ты слышишь? Это он. Векна использовал здание. Использовал людей. Моих родителей. Она сглотнула, и в этом движении было видно: это осознание режет её изнутри. — Они были приманкой, Робин. Не цель. Приманкой. Чтобы мы пришли сюда! Ещё один удар снизу. Дверь выгнулась. — И если мы сейчас не поднимемся… — голос Нэнси сорвался на секунду, и в этой паузе было всё. — Тогда всё было зря. Робин кивнула. Слёзы текли по лицу, капали на ступени, но она поднялась. Не сразу. Но поднялась. И они побежали вверх. Лестница тянулась бесконечно. Пролёт за пролётом. Ноги горели. Лёгкие жгло. Воздуха не хватало, будто его становилось меньше с каждым этажом. Сердце билось так сильно, что заглушало шаги — бум-бум-бум, как барабан тревоги. И где-то между пролётами Робин вдруг поняла — ясно, больно, окончательно: она больше никогда не сможет шутить так, как раньше. Потому что раньше юмор был щитом. А теперь щит треснул. И под ним — живые люди. Настоящие. Уязвимые. — Нэнс… — выдохнула она на бегу, почти теряя голос. — Если мы выживем… — Выживем, — резко сказала Нэнси, не оборачиваясь. — …я больше не хочу быть умной, — прошептала Робин. — Я просто хочу, чтобы они все были живы. Нэнси не ответила. Потому что наверху лестница внезапно выплюнула их в главный коридор — и мир взорвался. Крики. Плач. Люди, бегущие в разные стороны. Каталки, которые кто-то толкал слишком быстро. Охрана, кричащая что-то неразборчивое. Ребёнок, орущий от ужаса. Металлический лязг дверей. Голоса, голоса, голоса. Больница ожила. И в этом хаосе, в этом шуме, в этом человеческом аду что-то изменилось. Робин почувствовала это первой. Скрежет за спиной… стал тише. Не исчез. Но утонул. Шум людей накрыл его, как волна. Монстр терял фокус. Терял цель. Его идеальная тишина рассыпалась под натиском криков, шагов, паники. Он больше не слышал их. Но было поздно. Потому что в этот самый момент, сквозь больничную толпу, сквозь вопли и бег, раздался рёв сверху — абсолютно нечеловеческий. И они поняли. Они всё равно опоздали.

***

Он схватил Майка за ворот и впился губами. Этот поцелуй окончательно перестал быть просто жестом — он стал попыткой физического слияния, последней линией обороны против наступающей пустоты. Когда Майк приоткрыл рот, судорожно вдыхая воздух, Уилл не раздумывая заполнил это пространство собой. Их языки встретились в горячем, хаотичном сплетении — это был не танец, а отчаянная борьба, столкновение двух людей, которые слишком долго голодали друг по другу. В этом контакте было недосягаемое человеком количество нежности. Лихорадочный, электрический ритм.  Уилл действовал с какой-то яростной жадностью, его язык настойчиво изучал каждый миллиметр, словно он пытался запечатлеть вкус Майка в своей памяти навсегда. Майк отвечал так же безумно, его язык толкался навстречу, требуя большего, глубже, сильнее. Это было влажно, горячо и до боли отчаянно. Майк чувствовал на языке едва уловимый привкус железа от прикушенной губы, но этот металлический оттенок лишь подчёркивал реальность момента. Уилл буквально выпивал его дыхание, забирал его себе, не оставляя места для страха. Каждое скольжение, каждое влажное соприкосновение было как удар тока, прошивающий позвоночник.  Они целовались так, будто пытались вывернуть друг друга наизнанку. Пальцы Майка на затылке Уилла сжимались всё сильнее, направляя его движения, заставляя их рты срастаться в едином, рваном ритме. Это было похоже на то, как если бы они пытались передать друг другу кислород в тонущем корабле — один вдох на двоих, одна жизнь на двоих, одно общее тепло против наступающего монстра.  В этом хаосе движений не осталось ничего, кроме этого влажного, изнуряющего жара. Они не просто целовались — они пытались прорасти друг в друга, чтобы даже сама смерть не смогла разобрать, где заканчивается Уилл и начинается Майк. — Я здесь, — выдохнул Майк прямо ему в рот. — Я с тобой. И в Уилле будто кто-то сорвал кандалы. Не красивым светом и не магией. Это было телесно: у Уилла резко расширились зрачки, грудь дёрнулась, как от удара током, и воздух вокруг них стал странным — плотным, будто его можно мять руками. Глаза побелели настолько, что в них не было ничего. Уилл отстранился на сантиметр. Демогоргон уже был в воздухе, лапы вытянуты, когти раскрыты. Уилл поднял руку. И монстр остановился так резко, что казалось — он врезался в невидимую стену. Но это не была стена. Это было сжатие. Воздух вокруг демогоргона свернулся, как ткань в кулаке. Его тело дёрнулось, конечности выгнулись под углом, который не бывает у живых существ. Раздался хруст. Не один. Несколько. Сначала — как ломают толстую кость через колено. Потом — как лопается сухая ветка. Затем — противный, влажный треск, будто рвутся связки и суставы одновременно. Демогоргон завизжал. Его визг был как у резкого крика чайки, пронзительно оглушительный. Он бил по ушам, пробивал грудную клетку. Монстр бился в воздухе, как зверь, попавший в капкан, только капкан был не железом — волей. Лапа дёрнулась — и неестественно вывернулась назад. Плечо щёлкнуло, сустав распался в движении. Когти, ещё секунду назад смертельные, теперь беспомощно скребли пустоту. Ещё хруст. Вторая конечность выгнулась дугой, и в этом движении было что-то отвратительное — как у куклы, которую ломают ребёнок и не понимает, что делает. Уилл дрожал. Вся сила в нём проходила через тело, а тело сопротивлялось: на висках вздулись вены, губы побелели, кровь из носа пошла не струйкой — побежала, тёплой дорожкой, падая на подбородок и капая на пол. Майк увидел это и понял: если Уилл продолжит — он сам себя уничтожит. Но Уилл не отпускал. Он сделал шаг вперёд — тяжёлый, как по грязи. Его пальцы дрожали, но он сжал их сильнее. Воздух вокруг демогоргона стянулся ещё плотнее. Существо дёрнулось — и одна из задних лап хрустнула в двух местах сразу. Монстр заорал, и звук был уже не угроза, а боль. Викки стояла, прижав ладонь ко рту, глаза круглые, мокрые. Она не могла закричать — звук застрял. В ней сейчас рушилась медицина: все правила, весь рациональный мир. Лукас, заслоняя Макс, смотрел на Уилла так, будто видел новый вид стихии. Как огонь. Как молнию. Как вещь, которую нельзя держать голыми руками. И Майк понял: Уилл сейчас один на один с этим потоком. Даже если Майк рядом, даже если держит его взглядом — этого недостаточно. И тогда Майк сделал то, что будет стоить ему всего, что у него осталось. Он подошёл ближе и положил свою ладонь поверх Уилл поднятой руки. Это было как подставить плечо под бетонную плиту. Уиллер почувствовал удар — не физический, а внутренний: как будто в него вошла волна, чёрная, горячая, с привкусом озона и крови. У Майка на секунду потемнело в глазах. Сердце сбилось, как старый мотор. Но он не убрал руку. — Вместе, — сказал Майк очень тихо, почти без звука. — Я не оставлю тебя одного. Уилл вздрогнул, будто хотел оттолкнуть — «это моё, это во мне» — но в следующую секунду его дыхание вдруг стало глубже. Сила перестала рвать его изнутри, потому что у неё появился второй путь — через Майка, через их контакт, через их «мы». Демогоргон дёрнулся ещё раз — и вместо того чтобы рвануться вперёд, его будто потянуло назад, к дверному проёму. Тьма за дверью загустела, словно кто-то открыл люк в подвал и оттуда пошёл сырой поток. Монстр заскреб когтями по воздуху — уже бессильно, искал опору. Но опоры не было. Уилл стиснул зубы, глаза у него стали стеклянными от боли. Майк сжал его пальцы крепче, как держат руку на краю приступа. — Дыши, — прошептал Майк. — Я здесь. Я держу. И демогоргона наконец сорвало назад — рывком, как мусор в водоворот. Его изломанные конечности исчезли в тьме, визг оборвался в середине ноты, как если бы кто-то перерезал провод. Дверь хлопнула — и этот хлопок был уже не дверью. Это был замок, который сам себя защёлкнул. Громкий ход часов успокоился. Палата осталась с их дыханием, с писком аппаратов и с каплями крови на полу, которые блестели в красном свете, как маленькие, живые точки. Уилл опустил руку — и в ту же секунду ноги его предали. Он сложился, как человек, у которого внутри выключили опору. Майк поймал его сразу, подхватил под плечи, прижал к себе так, будто теперь его задача — не дать Уиллу распасться на молекулы. Уилл хрипло вдохнул, губы дрожали. Он пытался сказать что-то, но язык не слушался — только выдохи. — Уилл! — он вскрикнул. — Ты колдун! Уилл слабо, едва ощутимо, ткнулся лбом в Майка — как в берег. И впервые за всё время это было не бегство. Это было доверие. Когда дверь закрылась — и на долю секунды казалось, что она закрыла не коридор, а целый слой мира. Писк приборов вернулся к обычной ровности — не истеричной, не рваной, а к той самой больничной жизни по графику. И самое странное: воздух перестал быть густым. Сырость и гниль не исчезли сразу — они просто попятились, уступили место хлорке и пластмассе, как стыдливые тени. Аварийный красный свет мигнул ещё раз… и погас. Лампа под потолком загорелась нормальным, безжалостно белым светом. Тем, под которым всё выглядит слишком реально, чтобы быть кошмаром. И вместе со светом пришёл звук: далёкие голоса в коридоре, глухие шаги, стук колёс каталок. Не паника, а бытовая суета. Как будто больница вспомнила, что она больница. Они стояли среди этого внезапного успокоения так, будто им всем выдали чужие тела на время, а теперь вернули обратно — и нужно заново привыкнуть к рукам, к дыханию, к тому, что сердце всё ещё бьётся. Майк всё ещё держал Уилла. И только сейчас понял, что держит его слишком крепко — как держат человека в лодке, когда шторм уже прошёл, но мышцы ещё не верят. Байерс был измучен, с запёкшейся кровью под носом, но в нём не было прежнего «ухода в сознание Векны». Он смотрел не сквозь стены, а на Майка. На свет. На приборы. На настоящую комнату. Как будто вернулся не только сюда — а в себя. Майк выдохнул коротко, почти смешком, от которого самому стало страшно: это был звук человека, который понял, что чудо случилось и не исчезло. — Ты… — начал он, и голос дрогнул. Он смотрел на Уилла так, будто впервые увидел в нём не мальчика, а… нечто другое. Не страшное. Сильное. — Ты видел это? Ты… ты его… удержал. Он будто не мог подобрать глагол. «Остановил» звучало слишком просто. «Сломал» — слишком жутко, хоть и правдиво. «Прогнал» — слишком сказочно. И всё же улыбка у него вылезла сама — нелепая, ошарашенная. — Господи, Уилл… у тебя… способности. Викки стояла у мониторов с марлей в руках и смотрела то на Уилла, то на Майка, будто ждала, что кто-то сейчас скажет: «С добрым утром, Мисс Данн». Лукас тоже стоял столбом — но не из-за демогоргона. Поцелуй. То, как Уилл схватил Майка — и то, как Майк ответил. Лукас смотрел на них несколько секунд, будто мозг искал полку, куда поставить этот факт. Полки не было. — Эм… — выдавил он наконец, и слово прозвучало так, словно он впервые за вечер вспомнил, что умеет разговаривать. — Вы… Он махнул рукой в воздух — не в сторону поцелуя конкретно, а в сторону всей этой ситуации, которая не влезала в голову. Его лицо было смесью шока и какого-то странного, искреннего восторга, как у человека, который одновременно получил травму и увидел фокус. — Это было… — он замолчал, потому что «круто» не подходило, «страшно» не подходило, «что за чёрт» тоже было слишком узко. — Серьёзно, Уиллер? Как будто от Уилла это ожидалось больше. Смешно. Майк только моргнул. И вдруг рассмеялся — коротко, на выдохе, нервно и счастливо. От того, что Лукас жив. Макс жива. Уилл жив. И ещё потому, что скрывать стало бессмысленно: вся их тайна уже произошла у всех на глазах. — Серьёзно, — выдохнул он. И тут же, словно боясь собственных слов, добавил быстро: — Я… я не планировал, ясно? Он прыгнул, и я… и он… и… короче… Уилл при этом опустил взгляд, будто снова хотел спрятаться в привычное «не делайте из этого событие». Но Майк увидел — парень не отстраняется. Он просто… смущён. Устал. Переполнен. И Майк вдруг стал ещё более ошеломлённо счастливым от этого: от того, что Уилл не убегает. Викки наконец выдохнула, как после долгой задержки дыхания. И сказала очень тихо, очень честно — без сарказма, без истерики: — Свет… вернулся. Будто это было доказательством, что они не сошли с ума. Она посмотрела на приборы Макс, потом на Макс. И тут всё внимание, как по команде, перетекло к кровати. Макс шевельнулась снова — совсем немного, но в обычном свете это было видно отчётливо: её пальцы дрогнули, как будто она возвращалась по миллиметру, собираясь из комы в реальность. Лукас сорвался к ней мгновенно, забыв про всё остальное. Его колени ударились о край кровати, он наклонился так близко, что его дыхание согрело ей пальцы. — Макс… — голос у него сорвался на первой же букве. — Макс, ты… ты здесь. Ты слышишь? Это не голограмма? Вся эта нормальность больницы, света и звуков сделало его слёзы ещё болезненнее: потому что теперь это было не как сон, не как видение Векны. Это происходило под лампой, которая ровно жужжит, как всегда. Викки быстро сориентировалась, надела перчатки, достав их из своего халата. Но руки всё равно дрожали. Она проверила пульс, посмотрела зрачки, наклонилась к Макс: — Макс, если слышишь, моргни. Та моргнула. Долго. Тяжело. Но моргнула. Лукас не выдержал и заплакал — не тихо, не красиво. Он схватил её ладонь обеими руками, прижал к щеке, как будто хотел убедиться кожей: — Я так рад… я так рад, что ты здесь. Я… я ждал, Макс. Я правда ждал. И на секунду даже Майк отвлёкся от Уилла. В груди у него дёрнулось что-то мягкое и одновременно острое: они все держались друг за друга на честном слове — и вот одно слово стало реальностью. Но Майк всё равно не отпустил возлюбленного. Он наклонился к нему и прошептал, уже тише, без свидетелей, почти улыбаясь: — Уилл, ты колдун. Самый крутой и самый настоящий колдун. — Майк… — невероятно тихо шепчет в ответ Уилл.  Но когда Макс громко выдохнула — медленно, тяжело, как будто каждое движение век было подъёмом штанги — Уилл вздрогнул всем телом, словно кто-то нажал на скрытую кнопку «живи». Не страхом. Не болью. Радостью, которая бывает редкой и поэтому пугающей. Лукас всё ещё держал её руку и плакал, не стыдясь. Викки стояла рядом, проверяя показатели, стараясь держать лицо профессиональным, но губы у неё дрожали, как у человека, который сдерживает рыдание зубами. Майк повернул голову к Уиллу — хотел что-то сказать, хотел удержать его рядом, хотел спросить «Ты в порядке?», хотя сам понимал, что это слово сегодня не существует. Но Уилл уже сделал шаг. Он подошёл к кровати Макс медленно, будто боялся, что его шаг спугнёт её сознание обратно в темноту. Остановился у изножья, потом осторожно обошёл капельницы и приборы, как будто они были паутиной, которой можно коснуться и оборвать нитку. — Макс… — молвит он, и голос прозвучал так, словно он долго держал это имя в груди, и теперь оно выходило вместе с воздухом. — Ты… ты в сознании. Макс повернула к нему глаза — не сразу, не плавно. Это было как навести фокус на старой камере: мутно, потом чуть яснее. В её взгляде появилось узнавание — слабое, но живое. Она попыталась улыбнуться — и улыбка вышла кривой, болезненной, как будто мышцы лица не помнили, как это делать. Но она случилась. Уилл наклонился ближе. Слишком близко — и всё равно не достаточно. Ему хотелось коснуться, проверить, что она не исчезнет от одного вздоха. Он осторожно взял её ладонь свободной рукой — не выдёргивая из Лукасовых пальцев, а просто присоединившись, будто они все вместе держали её здесь. И в этот момент у Уилла сорвались слёзы. Просто горячие капли, которые вылезли сами, как будто тело наконец позволило себе не быть крепким. — Я так рад… — прошептал он, и голос дрогнул. — Я… я думал… мы… мы… Он не договорил. Потому что «мы потеряли тебя» было слишком страшно сказать в комнате, где она снова дышит. Макс моргнула, и по её щекам тоже потекли слёзы — медленно, тяжело, как будто даже плакать было физическим трудом. Но вместе со слезами в её лице появилась странная нежность. Она сглотнула. Горло дёрнулось, как от боли. Потом она выдавила слова — по слогам, с паузами, будто вытаскивала их из вязкой воды: — У…илл… Уилл вскинул голову, как человек, который услышал сигнал из космоса. — Я здесь. — Он кивнул слишком быстро. — Я здесь, Макс. Мэйфилд снова попыталась улыбнуться — и на этот раз улыбка вышла чуть шире, хоть и дрожащая. Она посмотрела на него и прошептала, с трудом, но упрямо: — Ты… герой… Уилл замер. Взгляд у него стал растерянным и болезненным, как будто это слово было слишком большим для него. — Нет, — тихо сказал он, автоматически. — Макс, я— Она не дала ему закончить. Не силой — просто взглядом. В её глазах была такая ясность, что даже боль отступила на секунду. Она хрипло вдохнула и сказала ещё, медленно, через усилие: — Ты… теперь… как… Оди… — рыжеволосая расплывается в улыбке. Лукас рядом всхлипнул, но уже не от отчаяния — от того, что Макс говорит, что она здесь, что она видит их. Викки прикрыла рот ладонью и зажмурилась на секунду, будто это было слишком. А Майк, стоявший позади, будто ощутил, как земля под ногами меняет текстуру. Уилл сжал пальцы Макс чуть крепче — не больно, но уверенно, как обещание. — Я не хочу быть как Оди, — прошептал он, и слёзы снова сорвались. — Я хочу, чтобы никто… больше… не— Он снова не смог закончить. Потому что «умирал» повисло бы в комнате и отравило воздух. Макс тихо всхлипнула и — невероятно для своего состояния — чуть-чуть прижала его руку в ответ. — С…пасибо… — выдохнула она. — За… нас… Уилл наклонился ещё ближе, почти прижавшись лбом к её руке, и прошептал так, чтобы слышала только она: — Мы тебя вытащим. Теперь уже навсегда. Обещаю.  Слова Уилла растворились в белом шуме. И от этого стало почти невыносимо: будто мир пытался притвориться, что ничего не было. Что не ломались кости в воздухе. Что не рвались границы. Что не возвращалась Макс с того места, где время не считается человеческими способами. Но в палате «обычность» держалась плохо. Она держалась на их руках, на их дыхании, на том, что они не падали. Уилл всё ещё был рядом с Макс, пальцами осторожно касался её ладони, как будто боялся потревожить нитку, на которой она держится. Макс плакала — не красиво, не громко: слёзы просто стекали и задерживались на висках, потому что сил стереть их не было. И всё равно она улыбалась. Чуть-чуть. Упрямо. Как Макс умеет — даже когда боль сильнее слов. Лукас сидел у кровати, будто на страже, и пытался не смотреть на Майка с Уиллом — но не мог, потому что мозг всё ещё переваривал два удара подряд: она жива и Уилл — не просто Уилл. Викки стояла рядом, собранная в медицину, но с глазами человека, который видел, как реальность снимают с петель. А Майк… Майк стоял так, будто его наконец отпустило — и стало страшнее. Потому что пока ты бежишь, ты не думаешь. А когда останавливаешься — приходит всё сразу: Холли. Дом. Вина. И тот факт, что Уилл только что сделал невозможное… ради него. Ради них. Он подошёл ближе, тихо, чтобы не давить на Макс взглядом. Сел на край стула, который скрипнул слишком громко в этой стерильной тишине. Майк сглотнул, и в этом движении было видно: он выбирает слова как провода на мине. — Макс… — очень аккуратно, почти шёпотом. — Где… Холли? Макс лежала бледная, с мокрыми дорожками слёз у висков. Её губы чуть дрогнули, словно она пыталась собрать ответ из воздуха — но сил было мало, слишком мало. Её рука в ладони Лукаса чуть сжалась и разжалась — не как рефлекс, а как попытка сказать: я слышу. Викки стояла рядом, перчатки смяты в кулаке, дыхание неровное. Она смотрела на Макс так, будто ещё секунду назад у неё была только наука, а теперь — чудо, и она не знает, куда его поставить, чтобы оно не разбилось. И как раз в этот момент, когда все в палате держали тишину зубами, дверь ударилась о стену. Не открылась — вломилась. С шумом в палату ворвались два силуэта, и вместе с ними влетел коридор: крики, гул, лязг колёс каталок, запах чужого пота и паники. Свет из холла резанул по глазам. — Господь… — вырвалось у Робин, хрипло, срываясь на полувдох. Она даже не посмотрела, кто где стоит. Не оценила ситуацию. Не включила мозг-акулу. Она увидела только Викки. И побежала к ней так, будто всё остальное — монстры, Векна, документы, подвал, родители Уиллеров, — было шумом, а Викки была единственной реальной точкой в мире. — Викки! Данн обернулась — и её лицо, секунду назад собранное в прочный тын, буквально растеклось. Робин влетела в неё всем телом, обхватила руками так крепко, что это было почти больно. У Викки вырвался звук — не слово, не рыдание, а что-то между: выдох, который она держала слишком долго. Она вцепилась в Робин в ответ, обеими руками, будто если отпустить — Робин исчезнет, как исчезают люди в этой ночи. — Ты… — Викки задыхалась, прятала лицо в её волосы. — Ты жива… ты… — Я здесь, — прошептала Робин, и голос у неё дрожал. — Я здесь. Я… я думала… я думала, я не успею… Она говорила это как оправдание, как молитву, как признание. Её ладони сжимали спину Викки, будто пытались прижать её к реальности. Обнимались они так, как обнимаются после взрыва: не нежно — отчаянно. Как будто это действительно могло быть «в последний раз». Викки всхлипнула. Потом резко вдохнула, и по её щеке потекли реки из слёз. — Я не… — выдавила она. — Я не могла… я думала, что вы с Нэнси… Робин стиснула её ещё крепче. — Тсс. — Она прижала губы к её виску. — Ты молодец. Ты… ты держалась. Я знаю. Я знаю. И вот в этом объятии — в этой маленькой, человеческой стене против кошмара — Робин вдруг почувствовала, как палата на секунду стала тише. Не от того, что люди замолчали. От того, что внутри неё, под ребрами, страх перестал грызть — на один вдох. Она чуть отстранилась, не отпуская Викки, просто чтобы увидеть её лицо. И в этот момент её взгляд — случайно, как всегда бывает с самыми страшными откровениями — упал на кровать. На Макс. Робин моргнула один раз. Потом второй. И кожа на её лице будто забыла, как выражать что-либо, кроме шока. Макс смотрела. Не пустым стеклом комы — настоящим взглядом, мутным, слабым, но живым. У неё были открыты глаза. Она плакала. Она… дышала здесь, в этой комнате, не «где-то», а здесь. Робин отпустила Викки так резко, будто обожглась — не потому что Викки была горячей, а потому что мозг не успевал вместить сразу два чуда. — Нет… — прошептала она, едва слышно. — Нет… нет-нет-нет… Викки, всё ещё в слезах, проследила за её взглядом. И тоже замерла, будто увидела собственную веру вживую. Робин сделала шаг к кровати. Потом остановилась, как перед зверем, который может исчезнуть, если ты двинешься слишком резко. — Макс?.. — выдохнула она. И это имя прозвучало так, будто она не имеет права его произнести. Макс прикрыла веки — тяжело, медленно. Но это было моргание человека, который слышит. Робин стояла столбом, руки повисли вдоль тела. Шок был такой, что ей даже не пришло в голову шутить. Не пришло в голову сказать: «ага, ну конечно, кома отменяется». Ничего. Только огромная, бездонная тишина внутри: она жива. Пока Робин застывала, Нэнси уже вошла дальше в палату. Она не бросилась. Не побежала. Не закричала. Она шла медленно, с открытым ртом, будто забыла, как закрывается челюсть. Глаза у неё были широко раскрыты — не испугом, а неверием. Она смотрела на Мэйфилд так, будто перед ней стоял человек, который должен был быть в земле. С каждым шагом Нэнси будто становилась легче — и одновременно тяжелее. Как будто мир возвращал ей надежду и сразу же требовал за неё плату страхом. Она подошла к кровати, остановилась у изголовья и… на секунду просто смотрела. Как ребёнок смотрит на фокусника: я понимаю, что это невозможно — но оно происходит. Потом Нэнси осторожно протянула руку — медленно. Её пальцы коснулись руки Макс, лежащей поверх простыни. Кожа Макс была тёплой. Не ледяной. Тёплой — живой. Нэнси взяла её ладонь в свою. И улыбнулась. Улыбка была маленькая, дрожащая, почти болезненная — та, что случается у людей, которые умеют быть железом, пока не появляется повод быть человеком. — Привет, — сказала Нэнси очень тихо. — Ты… ты слышишь меня? Макс моргнула. И губы у неё дрогнули, словно она хотела сказать «да», но горло было песком. Нэнси кивнула сама себе, будто подтверждая факт, который иначе не удержать. — Это… это реально ты. — Она сглотнула. Голос стал хриплым. — Ты вернулась. Макс выдохнула, и слёзы снова покатились по её вискам. Нэнси не отпускала её руку. Держала дюже сильно. И вдруг сказала — слишком честно, слишком по-настоящему: — Я думала, что мы опоздали. — Она вдохнула. — Мы… я… — и тут она впервые за вечер не смогла держать голос ровным. — Я рада, что ты здесь. Макс снова моргнула. Очень медленно. Как будто каждым движением век она ставила подпись: я тоже. Рядом Лукас всхлипнул, но на этот раз не рухнул — он просто сидел, не в силах оторвать руку от её пальцев, будто боялся, что если отпустит, она снова уйдет к Векне. Майк, забыв на секунду про свою злость и про Холли, смотрел на Нэнси, на Макс, на Робин, которая всё ещё стояла в немом сотрясении. Нэнси чуть наклонилась ближе к Макс — совсем немного, чтобы слышать её дыхание. — Макс, — прошептала она. — Ты… ты видела моих родителей? Мэйфилд дрогнула. Взгляд чуть сместился, будто она пыталась вспомнить не картинку, а боль. Губы снова шевельнулись. Вышло едва слышно — хрипом, обломком: — …Да… Нэнси закрыла глаза на одну секунду, и по её щеке скатилась слеза — одиночная, злая, как признание. Она открыла глаза снова и улыбнулась Макс ещё раз — уже не дрожью, а решением. — Хорошо, — сказала она тихо. — Тогда мы их заберём. И в этой фразе было всё: обещание, угроза, план и любовь.