What Must Not Be Wanted

Робин стояла и наблюдала за тем, как Майк пытается изображать из себя сурового вояку, у которого «всё под контролем», хотя по факту он выглядел как парень, который только что добровольно прыгнул в мясорубку. Весь этот драматизм, уход Уилла в закат и тяжелое дыхание Майка — Робин видела это насквозь. Она не из тех, кто будет полчаса подбирать слова, когда ситуация пахнет жареным. Она просто отбросила батарейки на стол и скрестила руки на груди, сверля Майка взглядом, от которого невозможно было спрятаться. — Так, Уиллер, — начала она, и её голос прозвучал как выстрел. — Давай сразу пропустим ту часть, где ты орешь на меня или пытаешься выставить меня дурой. Я видела ваши лица. Это не была ссора из-за того, кто заберет последние остатки попкорна. Напряжение в этой комнате можно было использовать вместо электростанции.  Майк попытался было что-то пробурчать про «планы на битву», но Робин резко перебила его, впечатывая свой вопрос прямо ему в лоб, без всяких церемоний и цензуры: — Да забей ты на свои планы! Скажи прямо: вы трахаетесь, да? Потому что если нет, то вы два самых больших мазохиста в истории человечества. — девушка заливается смехом. — Что это было, Майк? Настоящее признание или ты просто решил окончательно доломать парня, который и так прошел через ад? Майк выглядел так, будто его только что ударили под дых, а потом еще и облили ледяной водой. Вопрос Робин попал прямо в яблочко, и его защитная реакция была предсказуемой: он начал раздуваться от злости, как индюк, пытаясь задавить её своим праведным гневом. Но Робин — это тебе не запуганный Уилл, её такими фокусами не возьмешь.  — О, ну конечно, включи режим «святого мученика», Майк! — Робин закатила глаза, даже не пытаясь скрыть сарказм. — Давай, расскажи мне, как секс или чувства к Уиллу мешают тебе спасать мир. Ты серьезно думаешь, что если ты будешь несчастным и одиноким, Векна такой: «О, ну ладно, Майк Уиллер страдает, верну-ка я ему сестру»? Это так не работает, идиот! Майк сделал шаг к ней, его лицо было в сантиметрах от её лица. — Ты ничего не понимаешь, — прошипел он, и в его глазах читалось настоящее безумие. — Это не просто «чувства». Это гребаный выбор. Я выбрал свои желания вместо безопасности семьи. Ты спрашиваешь, трахаемся ли мы? Да если бы и так, это бы ничего не изменило! Я всё равно остаюсь куском дерьма, который променял жизни близких на... на это. И если я его оттолкнул, то только для того, чтобы он не сгорел вместе со мной, когда этот мир окончательно рухнет. — Красивая сказочка, — Робин криво усмехнулась. — Жаль только, что Уилл уже сгорел. И сделал это не из-за Векны, а из-за того, что ты ведешь себя как последний трус, прикрываясь чувством вины. Ты не солдата из себя строишь, Майк. Ты строишь из себя мертвеца. Но у меня для тебя новости: ты всё еще жив, и он тоже. Пока что. Майк буквально выплюнул этот вопрос, пытаясь защититься своей агрессией, как дырявым щитом.  — Откуда ты знаешь? — прорычал он, делая шаг к ней. — Ты что, теперь у нас штатный психолог или просто любишь совать нос в чужое дерьмо?  Робин даже не моргнула. Она выдержала его взгляд, и в её глазах промелькнуло нечто среднее между жалостью и желанием дать ему затрещину. — Да потому что мой гей-радар сейчас орет так, что у меня скоро пойдет кровь из ушей, Уиллер! — отрезала она, и её голос был острым, как бритва. — Ты серьезно думаешь, что ты такой скрытный? Ты смотришь на него как на грёбаный кислородный баллон посреди вакуума, а потом удивляешься, что кто-то это заметил? Я знаю это, потому что я сама из «этих», Майк. Я знаю, как выглядит человек, который готов сжечь себя заживо, лишь бы никто не догадался о его «постыдной» тайне.  Она ткнула его пальцем в грудь, прямо туда, где под курткой бешено колотилось сердце. — Ты не мир спасаешь, ты просто ссышь. Ты боишься, что если признаешь, что любишь его, то станешь уязвимым. И ты используешь Холли и Векну как чертов повод, чтобы остаться в своей безопасной раковине из вины и ненависти. Но вот тебе спойлер: Векне плевать на твои моральные страдания. А Уиллу — нет. И ты только что собственноручно вскрыл ему сердце просто потому, что у тебя не хватило яиц признать очевидное. Так что не спрашивай меня, откуда я знаю. Лучше спроси себя, как ты собираешься смотреть ему в глаза, когда всё это закончится — если вообще закончится. Майк замер, словно его ударили током. Палец Робин казался раскаленным клеймом, прожигающим куртку и кожу до самого сердца. Все слова, вся его яростная защита, которую он выстраивал месяцами, рассыпались в прах за несколько секунд. Он ожидал чего угодно — насмешек, осуждения, даже возможно драки — но не этого прямого, безжалостного зеркала, которое она выставила перед ним. Его дыхание стало рваным, а лицо, еще минуту назад красное от гнева, теперь стало мертвенно-бледным.  «Я сама из этих». Эти слова эхом отдавались в его голове, разбивая стену одиночества, которую он так тщательно возводил. Он медленно опустил взгляд на её руку, потом снова на её лицо. Гнев ушел, оставив после себя лишь серую, липкую пустоту и осознание собственного ничтожества. Робин была права, и это осознание было больнее любого проклятия Векны. Он действительно трусил. Он прятался за хаосом войны, за безопасностью привычной ненависти к самому себе, лишь бы не сталкиваться с той огромной, пугающей правдой, которая жила в нем с той самой первой встречи в детском саду. Он стоял перед ней, лишенный своих доспехов, и впервые за долгое время ему нечего было сказать в ответ. Майка накрыло так сильно, что его хваленая спесь испарилась, как капля воды на раскаленной плите. Он стоял перед Робин, и его лицо исказилось от какой-то жалкой, невыносимой гримасы. В следующий миг этот «великий лидер» просто сломался. Из него вырвался звук, похожий на скулеж побитой собаки, и он закрыл лицо руками, будто это могло скрыть тот факт, что он окончательно облажался. Это было одновременно и больно, и чертовски заслуженно.  Сдерживаемая годами плотина дала трещину, и сквозь неё хлынуло всё то, что он так отчаянно пытался похоронить: страх, стыд и та самая невозможная, разрывающая грудь любовь к лучшему другу.  — Робин... — выдавил он сквозь рыдания, сопли и слезы, которые теперь лились в три ручья. — Ты думаешь, я не знаю, какой я мудак? Я каждый день просыпаюсь с мыслью, что я уничтожаю всё, к чему прикасаюсь. Я люблю его так сильно, что мне дышать больно, и это пугает меня. Я смотрю на Уилла и вижу всё то доброе, что во мне осталось, и я просто... я просто боюсь, что если я коснусь его, я всё это испорчу своей чернотой.  Он поднял на неё глаза — красные, опухшие, полные чистого, неразбавленного отчаяния.  — Я вскрыл ему сердце, да? Я конченый ублюдок, Робин. И самое хреновое, что я даже не знаю, заслуживаю ли я его прощения после всего того дерьма, которое я ему наговорил. Я трус. Я просто гребаный трус, который прячется за злостью, потому что правда слишком тяжелая для таких дохляков, как я. Робин молча наблюдала, как Майк ломается, ее взгляд смягчился от былой жесткости, но не потерял проницательности. Она позволила ему выплакаться, не пытаясь остановить поток сдерживаемых эмоций. Когда Майк немного успокоился, ее голос стал тише, но не менее твердым. Она присела перед ним, касаясь его дрожащего плеча.  — Знаешь, Майк, я не думаю, что ты конченый ублюдок. Ты просто... ужасно напуганный. Настолько, что начал строить вокруг себя стену из агрессии и страданий, лишь бы никто не увидел, что находится внутри. Ты думал, что если будешь отталкивать Уилла, ты его спасешь. Но ты его только ранил, сильнее, чем любой монстр из Изнанки мог бы. Она глубоко вздохнула.  — Твои чувства к нему — это не твой позор, это твоя сила. И это то, что Векна не сможет забрать у тебя. Ты хочешь всё исправить? Тогда перестань прятаться. Перестань бояться быть собой. Потому что если ты продолжишь, ты потеряешь не только Уилла, но и себя окончательно. Майк резко отшатнулся от её руки, словно его ожгло. Он яростно вытер лицо рукавом куртки, размазывая слезы по щекам. Минутная слабость сменилась вспышкой обжигающего гнева — защитной реакцией на ту невыносимую наготу, в которой он только что оказался перед ней. Его глаза, всё еще влажные, теперь метали молнии. — Да пошла ты, Робин! — выплюнул он, и его голос дрожал уже не от горя, а от ярости. — Ты думаешь, это так просто? Пришла, ткнула меня носом в мои же дела и теперь ждешь, что я скажу «спасибо»? Ты понятия не имеешь, каково это — быть мной. Ты не знаешь, каково это — быть «тем самым Майком Уиллером», который всегда должен знать ответ, всегда должен вести за собой, пока внутри всё гниет от страха!  Он сделал шаг вперед, почти нависая над ней, игнорируя тот факт, что она только что видела его насквозь.  — И не смей говорить мне про Уилла. Ты не была там, в подвале, все эти годы. Ты не знаешь, как это — любить кого-то настолько сильно, что сама мысль о том, что ты можешь его испортить, заставляет тебя хотеть сдохнуть. Ты думаешь, я ссыкло? Да я каждый день борюсь с желанием просто исчезнуть, чтобы ему стало легче! А ты... ты просто стоишь здесь со своим сраным «радаром» и судишь меня. Ты понятия не имеешь, как это больно — признать правду в мире, который только и ждет, чтобы тебя сожрать. Робин не шелохнулась. Она прислонилась к металлическому стеллажу с кассетами и спокойно посмотрела на него.  — Закончил? — тихо спросила она. — Думаешь, ты один такой? Я была влюблена в Тэмми Томпсон. Я сидела в кабинете музыки, слушала её ужасное пение и чувствовала, как внутри всё сжимается, потому что она смотрела на Стива Харрингтона, а не на меня. Я пряталась за шутками и масками, лишь бы никто не догадался. Я знаю, каково это — жить в шкафу, который кажется теснее этого места. Так что не смей мне задвигать про свой «особенный» страх. Разница в том, Майк, что Тэмми была мечтой, а Уилл Байерс... этот парень буквально дышит тобой. А ты ведешь себя как трусливый кусок дерьма, потому что боишься, что в этой дыре под названием «Хокинс» о тебе что-то не то подумают.  Майк медленно сполз по стене, прижимаясь спиной к холодным звукоизоляционным панелям. Гнев ушел так же внезапно, как и начался, оставив после себя лишь опустошение и тяжесть в груди. Он смотрел на свои кеды, боясь поднять глаза на Робин. В тесном пространстве радиостанции гул аппаратуры казался пульсацией самой жизни, которая проходила мимо него, пока он прятался за своими страхами. — Робин... — Майк закрыл глаза, запрокинув голову. — Ты просто пришла и разрушила всё моё уютное самоосуждение. И как я теперь должен на него смотреть? «Эй, Уилл, забудь весь тот бред, что я нес, на самом деле я хочу целовать тебя до потери пульса, но вместо этого я просто орал на тебя, потому что я ссыкливый неудачник». Так, что ли? Это же полный ужас.  Он издал сухой, надрывный смешок, больше похожий на кашель. — Вокруг монстры, чертовы часы бьют по нашим душам, а я тут сижу и признаюсь, что я влюблен в своего лучшего друга. Это какой-то гребаный сюрреализм. Робин ухмыльнулась и пнула его по кеду, присаживаясь рядом прямо на грязный пол.  — Добро пожаловать в реальный мир, Уиллер. Тут всегда всё не вовремя, всегда всё через одно место и всегда страшно. Но знаешь, что? Векна может забрать наши жизни, может превратить Хокинс в пепел, но он не может забрать то, что ты чувствуешь. И если ты сдохнешь завтра, так и не сказав Уиллу, что он — твой чертов центр вселенной, то ты будешь самым большим мудаком не только в этой жизни, но и в следующей. Так что вытри сопли, вставай и иди делай то, что должен, пока у нас еще есть хоть один шанс. Майк закрыл глаза и с силой прижал ладони к вискам, будто пытаясь остановить гул в голове. Тишина студии теперь казалась не защитой, а вакуумом, высасывающим последние силы. — Я признался ему, Робин, — его голос был едва слышным, надтреснутым. — Тем вечером, когда всё только начиналось... я сказал ему. Всё сказал.  Он поднял на неё взгляд, и в его глазах отразилась такая нечеловеческая усталость, что Робин невольно замерла.  — Но посмотри, что происходит вокруг. Холли пропала, и я каждое мгновение вижу лицо Нэнси, которая сходит с ума от горя. Оди... она всё еще рассчитывала на меня, она всё еще ищет во мне опору, которую я не могу ей дать. И Изнанка... это чертово гнилое измерение лезет из всех щелей. Я чувствую, как меня разрывает на куски. Я хочу быть рядом с Уиллом, я хочу держать его за руку и просто дышать вместе с ним, но вместо этого я должен бежать, планировать, сражаться. Я не могу... я просто физически не могу проявлять эти чувства сейчас, понимаешь? Мне кажется, если я позволю себе хоть на секунду расслабиться и просто любить его, я окончательно разобьюсь. И тогда я не спасу ни Холли, ни его, ни кого-либо еще. Я просто пустой сосуд, Робин. Внутри меня ничего не осталось, кроме этого чертова долга. Робин внимательно слушала, и её лицо, до этого выражавшее лишь решимость, теперь отразило глубокое сочувствие. Она понимала эту тяжесть — когда весь мир ложится тебе на плечи, и ты боишься, что любая искра тепла просто сожжет остатки твоих сил. Она встала и подошла к пульту. Щелкнула каким-то тумблером, просто чтобы занять руки, прежде чем снова посмотреть на Майка. — Ты думаешь, что должен быть сделан из стали, чтобы всех спасти, — тихо произнесла она. — Ты не даешь себе права на чувства к Уиллу, потому что считаешь их роскошью, которой у тебя сейчас нет из-за Холли, Оди и прочего. Но Майк, ты не пустой сосуд. Ты человек. И именно то, что ты чувствуешь к нему, — это единственная настоящая вещь в этом хаосе. Оди... она сильная, сильнее всех нас, и ей не нужен рыцарь, ей нужен друг, который будет честен с ней. А Холли... мы найдем её. Но ты не сможешь искать её с выключенным сердцем. Ты пытаешься превратить себя в машину, но машины ломаются первыми, когда напряжение становится слишком высоким. Уилл не ждет от тебя подвигов. Он ждет, что ты просто будешь рядом. Не как лидер, а как тот самый парень, который когда-то предложил ему дружбу. Майк уже открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент в студии что-то изменилось. Воздух внезапно стал тяжелым, как перед грозой, и по комнате поплыл запах озона, смешанный с едким ароматом гнили и сырости. Индикаторы на микшерном пульте, которые до этого мирно мерцали зеленым, внезапно вспыхнули агрессивным багровым цветом. Динамики в углу зашипели, но это был не обычный белый шум — сквозь треск пробивались звуки, от которых у Майка зашевелились волосы на затылке: тихий, ритмичный стук часов и шепот, в котором угадывались тысячи голосов. — Робин... — Майк медленно поднялся, не сводя глаз с пульта. — Ты это слышишь? Шум из динамиков внезапно структурировался. Сквозь помехи прорвался голос — это был голос самого Майка, но искаженный, будто записанный на старую, зажеванную пленку.  ”…Я люблю его так сильно, что мне дышать больно, и это пугает меня...“ — повторил динамик его собственные слова, произнесенные всего пару минут назад, но в них слышался издевательский, нечеловеческий подтон. А затем, поверх его голоса, наложился другой — детский, звонкий и полный чистого ужаса.  — Майк? Майк, это ты? Здесь так темно... — Голос Холли прорезал тишину студии, сопровождаемый звуком капающей воды.  Радиостанция больше не была их убежищем; она превратилась в передатчик между мирами. Векна не просто слушал — он решил использовать их собственные признания как приманку, вытягивая наружу то, что Майк так отчаянно пытался скрыть даже от самого себя. Майк рванулся к микрофону, его пальцы судорожно вцепились в стойку.  — Холли! Холли, ты меня слышишь? — закричал он, игнорируя треск статического электричества, который обжигал ладони.  Но из динамиков донесся лишь искаженный звук, переходящий в низкий, вибрирующий гул. Стены студии начали покрываться темными, пульсирующими венами Изнанки. Звукоизоляционный поролон под руками Майка стал склизким и холодным, превращаясь в гнилую плоть. Свет в комнате окончательно погас, оставив лишь кроваво-красное свечение индикаторов. — Он использует радиоволны как мост, — тараторит Робин, выхватывая из сумки тяжелый фонарь.  Она посветила в угол комнаты: там, прямо из вентиляционной решетки, медленно выползала длинная черная лоза, похожая на щупальце.  — Майк, это ловушка! Он не просто пугает тебя, он высасывает твои эмоции, превращая их в топливо для этого портала! Твоё признание... твоя боль... это именно то, что ему нужно было, чтобы прорваться сюда! Майк замер, глядя, как щупальце обвивает ножку стола. Он понял, что Робин права. Его искренность, его страх за Холли и любовь к Уиллу — всё это стало ключом, который провернул замок. Векна не просто подслушивал; он ждал, когда Майк «вскроется», чтобы использовать эту психическую энергию для физического прорыва в Хокинс прямо через здание радиостанции. Глаза Майка расширились от ужаса, когда он осознал истинный масштаб происходящего. Это был не просто их разговор, не просто моменты его слабости. Это был его крик души, его признание в любви к Уиллу, его отчаяние, его страх за Холли — всё это теперь разносилось по городу, становясь достоянием каждого, кто включил радио. Он слышал свой собственный голос, искаженный, но безошибочно узнаваемый, смешанный с шепотом Векны и жутким плачем Холли. Его лицо побледнело, а сердце упало в бездну. Векна не просто слушал, он вещал. Он превратил их личную драму в публичное шоу, пытаясь сломить Майка. По всему Хокинсу люди замирали у приемников, слыша этот чудовищный эфир — интимные признания мальчика, смешанные с кошмаром, который охватил их город. В этот момент, сквозь нарастающий хаос и звук ломающегося стекла студии, Майк услышал нечто иное. Из соседней, звуконепроницаемой комнаты, которая, вероятно, служила для хранения оборудования или для записи бэк-вокала, донеслись глухие удары и надрывный стон. Уилл.  — Уилл! — выдохнул Майк, и его взгляд встретился с Робин.  В её глазах читалось то же осознание и та же безумная решимость. Они знали, что Векна не просто играет на расстоянии — он здесь, в этом здании, и он уже добрался до Уилла.  Не сговариваясь, они рванули к двери соседней комнаты. Дверь была приоткрыта, и изнутри доносился тяжелый, прерывистый хрип. Они ворвались внутрь и увидели Уилла. Он лежал на полу, свернувшись в позе эмбриона, его тело сотрясалось в судорогах. Глаза были широко раскрыты, но совершенно пусты, уставившись в потолок, который уже начал покрываться пульсирующими венами Изнанки. Из его носа текла тонкая струйка крови, а на лбу выступили крупные капли пота. Он не боролся, а лишь дрожал, погруженный в свой личный кошмар, который транслировался Векной прямо в его разум. — Его нужно вытащить отсюда! — крикнула Робин, бросаясь к нему.  Майк уже был рядом, его руки дрожали, когда он попытался приподнять Уилла. Он был тяжелее, чем казалось, его мышцы были напряжены от невидимой схватки. Вдвоем, с невероятными усилиями, они подхватили его под руки. Уилл дернулся, его тело обмякло, потом снова напряглось. Они почти тащили его, не обращая внимания на его слабые стоны, нарастающий гул из Изнанки, который теперь заполнял и эту комнату. Словно мешок, они потащили его сквозь пролом в студии, мимо разрушенного оборудования и ползущих лоз.  Добравшись до выхода, Майк распахнул дверцу машины, и они с Робин, работая в унисон, втолкнули бесчувственное тело Уилла на заднее сиденье. Майк едва успел закрыть дверь, как изнутри здания раздался громоподобный рык. Звучит оглушительный треск, и из здания радиостанции, которое теперь корчилось под натиском Изнанки, вырвалась гигантская, гротескная фигура. Демогоргон. Он был еще больше, еще уродливее, чем прежде, его голова-цветок раскрывалась, обнажая ряды острых зубов, а из пасти вырывался пронзительный рев. Он рванулся за машиной, набирая невероятную скорость, оставляя за собой след из гнили и пыли. Майк, только что затолкавший Уилла на заднее сиденье, попытался закрыть дверь, но его захлестнула волна ужаса. Он обернулся и увидел, как Робин, не теряя ни секунды, перепрыгнула на водительское сиденье. Её руки, быстрые и точные, схватили руль, и она мгновенно завела двигатель. Майк кое-как удержал Уилла, который метался в конвульсиях на сиденье, одной рукой прижимая его к себе, а другой судорожно цепляясь за крючок для одежды на потолке машины. — Ты... ты вообще умеешь водить?! — выкрикнул Майк, пытаясь перекричать рев двигателя и собственный страх.  Демогоргон был уже опасно близко, его когти скребли по асфальту, создавая жуткий скрежет. Робин повернула голову, её глаза горели каким-то диким азартом, смешанным с чистым безумием.  — Понятия не имею! — заорала она в ответ, и тут же вдавила педаль в пол.  Машина взревела, колеса заскрипели, и она рванула с места, оставляя позади радиостанцию, которая превращалась в пылающий портал. Демогоргон был на хвосте, его лапы ударялись о бампер, а когти царапали металл. Машина виляла, Робин отчаянно крутила руль, пытаясь оторваться, и им чудом, на грани невероятного везения, удалось обойти монстра на повороте, уезжая от его яростного преследования, пока рёв Демогоргона постепенно не стих вдали. Они были свободны... по крайней мере, на мгновение. Скорее, им удалось не умереть сразу. Робин вывернула руль так, что машину повело боком, шины завизжали, и на секунду мир превратился в одну длинную, дрожащую линию: фары, тьма, красные вспышки приборной панели и цветок-пасть в зеркале заднего вида, раскрывающийся шире, чем должен позволять закон природы. — Ты сейчас убьёшь нас! — Майк вцепился в спинку переднего сиденья одной рукой, второй удерживая Уилла, который дернулся в очередной судороге и стукнулся затылком о стекло. — Ммм… я бы сказала «проверяю границы возможного», — выдохнула Робин, и голос у неё был странно ровный, будто она вела не машину, а спор на дебатах. — Если ты начнёшь молиться, делай это без пафоса. Я плохо переношу драму в закрытых помещениях. Она резко выжала сцепление или то, что она считала сцеплением, машина дёрнулась и прыгнула вперёд. Демогоргон ударил по багажнику — металл взвыл, как живой. Майк почувствовал, как вибрация прошла по кузову и отдала в зубы. — Он нас догоняет! — Майк оглянулся, и в этот момент в салоне мелькнуло что-то липкое: тёмная лоза — как ремень безопасности из кошмара — протянулась из вентиляции у ног и шлёпнулась на коврик. — Не смотри туда! — рявкнула Робин. — У меня на дороге своя личная смерть, спасибо. Майк сгреб лозу ногой, пытаясь отшвырнуть её назад, и тут же понял, что зря: она была холодной и влажной, как внутренности рыбы. Лоза дрогнула, словно «почувствовала» прикосновение. — Робин, они у нас в машине… — Майк сказал это так, будто речь шла о пролитом молоке, а не об страшных монстрах. — Добро пожаловать в мой вторник, — отрезала она и резко свернула на боковую улицу. Это была улица, которой не должно было быть — узкая, с проваленными тротуарами и перекошенными фонарями. Местами асфальт выглядел как выжженный, местами — как вспучившаяся кожа. Робин щёлкнула дальним светом, как будто свет мог спорить с тьмой. Демогоргон, не сбавляя скорости, влетел следом — и вот тут Робин наконец улыбнулась. Не весело. Почти хищно. — Окей, слушай внимательно, Уиллер, — сказала она сквозь зубы. — Я не умею водить. Но я умею замечать закономерности. — Какие ещё закономерности?! — Майк задыхался, удерживая Уилла, у которого глаза оставались распахнутыми и пустыми — будто он смотрел не на потолок машины, а на что-то другое. На что-то, что было внутри. — Такие: большие страшные штуки плохо входят в узкие места, — Робин ударила по тормозам ровно на секунду, чтобы демогоргон приблизился, а затем рванула вперёд и нырнула в проулок между двумя магазинами. Машину протащило бампером по кирпичу, стекло где-то треснуло, зеркало отлетело и звякнуло об асфальт. Майк вскрикнул, Уилл тихо застонал — первый человеческий звук за последние минуты. Демогоргон попытался повторить манёвр, но проулок оказался слишком узким. Его плечи упёрлись в стены, когти скребнули кирпич, и он издал такой рев, что у Майка внутри всё сжалось. — Ещё чуть-чуть! — Майк почти рычал от чистой, голой необходимости выжить. — Да знаю я! — Робин вдавила газ. Проулок вывел их на задворки: мусорные баки, ржавые ворота, чья-то заброшенная площадка. Робин крутанула руль и направила машину прямо на цепной шлагбаум, который держался на одном столбе. — Робин, НЕТ! — Робин, ДА, — сказала она и влетела в шлагбаум на скорости, от которой здравый человек должен был бы стать здраво мёртвым. Цепь лопнула. Машина вылетела на пустую дорогу, а позади, в проулке, демогоргон всё ещё бился о кирпичные стены — застрявший, яростный, слишком большой для человеческих ошибок. Робин не остановилась. Не сразу. Она гнала дальше, пока звук ревущего существа не превратился в далёкую, глухую угрозу, а потом, только потом, отпустила педаль и дала машине покатиться. В салоне стало слышно другое: хрип Уилла. Майк наклонился к нему, пальцы дрожали. — Уилл… эй… Уилл, пожалуйста. — он провёл рукой по его щеке. — Ты здесь? Уилл дёрнулся. И впервые его взгляд — пусть и мутный — зацепился за реальность. Зрачки дрожали, как будто он пытался сфокусироваться через воду. — …Не… — выдохнул он. — …Не… выключай… — Не выключай что? — Майк наклонился ближе. Уилл попытался поднять руку — рука упала. — …Радио… — прошептал он и вдруг захлебнулся кашлем. Только сейчас Майк заметил: у Уилла на предплечье — там, где куртка задралась — были полосы. Не просто царапины. Как будто его кожу прожгли тонкими линиями, и по краям уже проступала тёмная, почти фиолетовая кайма. На шее — под воротником — виднелся след, похожий на удавку или на отпечаток лозы. — Робин… — голос Майка сорвался. — У него раны. Реальные. Это не просто… Робин бросила взгляд в зеркало и тут же скривилась, но не от брезгливости — от злости. — Окей. План «помереть красиво» отменяется. План «не дать ему умереть» включается. — Куда? — Майк уже понимал ответ, но всё равно спросил. Робин резко включила поворотник — машинально, как будто это была молитва. — В больницу. К Викки. Майк моргнул. — Викки… ты уверена, что она там? — Это медучреждение, Майк, — отрезала Робин. — Медики в такие времена плодятся как тараканы. Плюс: Викки умеет делать вид, что не видит того, что видеть не надо. Это её суперсила. Она снова нажала газ — уже осторожнее, уже умнее. У Хокинса теперь были другие правила: то тут, то там мигали фонари, где-то вдалеке тянуло дымом, и воздух был плотный, тяжелый, пахло озоном — как перед грозой, только без обещания дождя. Уилл снова застонал, и Майк, не думая, снял свою куртку и подложил ему под голову, пытаясь не смотреть на то, как кровь из носа снова выступает тонкой линией. — Дыши. Дыши. Ты слышишь меня? — Майк говорил быстро, будто словами можно было удержать Уилла здесь. — Скажи что-нибудь. Уилл едва заметно кивнул, но не ответил. Его губы дрожали. Робин, не отрывая глаз от дороги, вдруг сказала тише: — Он слышал твой голос. Майк замер. — Что? — Там. В комнате. — Робин сглотнула. — Когда динамики… когда это всё… Он реагировал на тебя. Не на монстра. На тебя. Значит, ты его якорь, Уиллер. Поздравляю. Ты теперь официальный человеческий буй в океане ужасов. Майк не нашёлся, что ответить. Только сильнее прижал Уилла к себе, как будто можно было закрыть его от всего.

***

Больница встретила их не светом — мерцанием. Аварийные лампы дергались, как плохой нерв, по коридорам бегали люди в халатах и те, кто должен был быть дома, но дом теперь был идеей, а не местом. Пахло антисептиком, потом и чем-то железным — кровью, которую никто не успевал убирать. Робин протащила их через боковой вход, уверенно лавируя между людьми, будто у неё в голове была карта. Майк не спрашивал, откуда. Она нырнула в служебный коридор, придержала дверь плечом, и сразу пошла быстрым, рваным шагом — таким ходят люди, которые либо работают здесь, либо делают вид, что работают, пока у них на руках не умирает лучший друг их друга. Её глаза бегали по табличкам: «Склад», «Электрощитовая», «Персонал», и каждый раз, когда появлялся кто-то в халате или с каталкой, Робин просто… меняла траекторию, как если бы играла в лабиринт и знала, где тупик, а где выход. Она не выглядела уверенной. Она выглядела слишком собранной, как человек, который перестал думать о страхе, потому что страх — роскошь. — Держи его выше, — бросила она через плечо Майку, заметив, как у Уилла снова подтекает кровь. — И не останавливайся, даже если кто-то спросит, кто он. Если они начнут оформлять, мы потеряем пять минут, а у нас их нет. Майк не спросил «откуда ты знаешь, где что». Не было времени. Да и в Робин сейчас было что-то такое, что ясно говорило: она не «знает о Изнанке и Векне» — она вычисляет на ходу, цепляя глазами план эвакуации, указатели, привычные маршруты персонала. Как будто весь этот хаос — очередная головоломка, и если собрать её правильно, никто не умрёт. Они вылетели из коридора в более широкий проход — там было люднее, шумнее, воздух стоял горячий и влажный. И именно там они почти врезались в Лукаса. Лукас сидел на пластиковом стуле у стены, чуть ссутулившись, с кофе в бумажном стаканчике. Он поднял голову на звук шагов — и встал мгновенно, как пружина. Лицо у него было усталое, злое и какое-то… взрослое, будто он уже годами живёт в этом больничном полумраке. Он был здесь не случайно. Он был здесь потому что почти каждый день приходил ждать, что Макс наконец откроет глаза. Потому что если ты не можешь победить монстра, ты можешь хотя бы сидеть рядом с тем, кого этот монстр не добил — и не давать ей исчезнуть окончательно. — Майк? — сказал он и тут же заметил, кого Майк держит. — Чёрт… Уилл?! Лукас не стал спрашивать «что случилось» — только шагнул вперёд и подхватил Уилла с другой стороны, аккуратно, как будто Уилл был стеклянным. — К Викки, — выпалила Робин. — Она тут где-то. Викки! И тут же — рядом — прозвучал голос, который Майк узнал даже сквозь шум: — Майк? Нэнси стояла у стойки, стиснув в пальцах какой-то бланк и ручку, так что костяшки побелели. Вид у неё был такой, будто она уже часами спорит с системой: с медсёстрами, с правилами, с бесконечным “подождите”. Она была здесь не из любопытства и не “по работе”. Она ждала, когда её пустят к родителям — потому что совсем недавно на их дом пришло то же самое, что пришло на весь Хокинс. И в отличие от обычных семейных драм, это не было «мы поссорились за ужином». Это было «они выжили после того, как в наш дом вошла смерть и назвала себя временем». Нэнси увидела кровь на лице Уилла — и на секунду стала совсем тихой. — Господи… — выдохнула она. — Что с ним? Майк хотел сказать слишком многое сразу: про радио, про голос Холли, про то, как стены начали дышать, про демогоргона, про то, что они едва успели вытащить Уилла из чего-то, что не должно существовать. Но вышло только самое простое, самое честное: — Ему плохо. Он… не здесь. И у него раны. Нэнси уже была рядом, с тем взглядом, который появляется у неё всегда, когда она понимает: сейчас надо действовать, а не чувствовать. — Куда? — спросила она, и это было не «куда вы идёте», а «как я могу помочь». — В смотровую. К Викки. — Робин махнула рукой, как дирижёр хаоса. — И если кто-нибудь из персонала начнёт задавать вопросы — пожалуйста, скажи им своим голосом журналистки, что это не обсуждается. Нэнси коротко кивнула и повернулась к стойке так, будто сейчас будет ломать бюрократию об колено. — Я сейчас. — и добавила тише, только Майку: — Держись, Майкл. Лукас уже повёл их вперёд, быстро, уверенно — он знал эти коридоры почти так же, как Робин, потому что слишком часто проходил ими туда-обратно: к палате Макс, к автомату с кофе, к стойке, где ему каждый раз говорили одно и то же. — Сюда, — сказал он. — Врачебные кабинеты ближе по этому коридору. Майк крепче перехватил Уилла. Тело Уилла снова дёрнулось, губы дрогнули, и Майк поймал его взгляд — мутный, ускользающий. — Эй, — прошептал он, почти не дыша. — Ты со мной. Слышишь? И они двинулись дальше — вглубь больницы, где всё ещё пахло надеждой так же сильно, как страхом. Лукас повёл их по коридору так уверенно, будто больница уже стала его вторым домом — и в каком-то смысле так и было. Он не смотрел по сторонам, не цеплялся за лица, не пытался понять. Он просто делал. Потому что если ты слишком долго сидишь у палаты коматозной подруги, ты учишься одному: паника не лечит. — Дверь справа, — бросил он. — Там обычно свободная смотровая, если не занято. Робин уже шла впереди, как разведчик: не знаю, а ищу лазейку. Майк держал Уилла так, будто тот мог раствориться в воздухе, если ослабить хватку хоть на секунду. Смотровая оказалась… нормальной. Слишком нормальной. Белые стены, металлический столик, рулон бумаги на кушетке. Нормальность здесь выглядела почти издевкой. — Викки! — снова позвала Робин, распахивая дверь шире. И Викки действительно появилась — не по волшебству, а потому что кто-то уже позвал её из коридора. Она влетела внутрь с тем выражением лица, которое бывает у людей, когда мир рушится, а ты всё равно должен помнить, где лежат стерильные бинты. — Что случилось? — быстро, эмоционально вскрикнула рыжеволосая девушка. — Уилл. — Майк сказал это так, будто это был диагноз, а не имя. — Он... У него кровь и… — он замолчал, потому что «и он как будто не здесь» звучало слишком похоже на «он одержи». Викки кивнула, как будто поняла достаточно. — Кладите его! Они уложили Уилла на кушетку. В эту секунду Уилл чуть дёрнулся и выдохнул странно, сипло — будто хотел что-то сказать, но слова застряли между «здесь» и «там». Викки проверила пульс, дыхание, зрачки. Быстро, чётко. И всё это время она не задавала вопросов, на которые не хотела слышать ответы. — Вы видели, чем он мог пораниться? — спросила она, наконец замечая полосы на предплечье. Робин открыла рот… потом закрыла. Майк просто выдохнул: — Там было… много всего. Он мог зацепиться. Это… не обычные царапины, я знаю. Викки снова кивнула, и по этому кивку было понятно: она не верит в чудеса, но верит в последствия. — Я обработаю. — Она натянула перчатки. — А вы… вы держите его. Спокойно. И не дергайте. Лукас стоял у двери, смотрел на Уилла и будто пытался решить, кого ему сейчас спасать первым: Уилла здесь или Макс там. Нэнси в это время уже исчезла в коридоре, оставив после себя только короткое: — Я разберусь с персоналом. Никто даже не спросил как. Нэнси в такие моменты становилась оружием. Не ломом, не ножом — а документом, голосом, взглядом, который заставляет людей делать то, что нужно, даже если они не понимают почему. Викки промыла раны, Уилл дёрнулся, застонал. Майк сразу наклонился ближе. — Уилл. Это я. Ты в больнице. Ты… ты в безопасности. Уилл не ответил. Но его пальцы дрогнули — и нашли Майкову руку, сжали. Еле-еле. Но сжали. Робин, стоявшая рядом, тихо выдохнула, будто только сейчас позволила себе поверить, что они успели. И именно в этот момент больница решила напомнить, что успели — это ещё не спасли. Сначала мигнул свет. Потом — ещё раз. И вдруг, как если бы кто-то щёлкнул выключателем мира — всё погасло. Не просто лампы. Всё: приборы, коридорное освещение, табло «выход», даже тихий фоновой гул здания умер. На секунду повисла абсолютная, стеклянная тьма. А потом из динамика в углу — старого, пожелтевшего, больничного — зашипело. Не стандартный «пожалуйста, сохраняйте спокойствие». Не тревога. Это был радиошум. Тот самый мерзкий, вязкий, как мокрая вата, который они уже слышали на радиостанции. Робин застыла. Викки обернулась к динамику резко, как на выстрел. — Что это? — спросила она, впервые за всё время выдавая настоящую тревогу. И в этом шуме проступил голос. Но не Майка. Голос был детский. Тонкий. Такой, от которого у Майка внутри всё обрушилось. — …Майк?.. — прошептала Холли из динамика, как будто она стояла не где-то далеко, а прямо за дверью. — Майк, я не могу найти выход… Майк рванулся к динамику, как к горящему человеку. — Холли! — выдохнул он. — Холли, это я! Где ты?! — Майк, нет! — Робин схватила его за рукав. — Не— Слишком поздно. Шум усилился, как будто кто-то подкрутил ручку громкости. И поверх детского голоса накатилась другая запись — сухая, ровная, чужая. …и это снова был голос Майка. Только не сейчас. Минуты назад. Тот самый, из радиостанции. “…Я люблю его так сильно, что мне дышать больно…” Викки побледнела. Она посмотрела на Робин, потом на Майка, потом на Уилла — и впервые в её взгляде было не медицинский случай, а «что за чёрт». — Это… запись? — тихо спросила она. — Это… — Робин сглотнула, заставив себя говорить проще. — Это кто-то играет на нервах. Через радио. Через динамики. Я… я не знаю как, но это происходит. Викки открыла рот, чтобы спросить «кто», но ответ ей уже подсунули сами. Потому что Уилл на кушетке вдруг выгнулся дугой — резко, страшно — и его глаза распахнулись. Пустые. Не его. Викки шагнула ближе — и остановилась, когда Уилл заговорил. Его голос был не громкий. И именно поэтому он звучал так ужасно: как будто говорил прямо в затылок. — …Майк… Майк замер. — Уилл? — выдохнул он. Уилл улыбнулся. Уилл никогда так не улыбался. — Ты снова пришёл туда, где тебя слышно, — произнёс он — и это было слишком взрослое, слишком ровное, слишком… нечеловеческое. Робин резко шагнула вперед, заслоняя Викки собой. — Окей, нет-нет-нет. Это точно не «посттравматический стресс», — прошептала она сквозь зубы. Викки, белая как простыня, всё ещё пыталась держаться за здравый смысл. — У него… судорога? Галлюцинация? — сказала она, будто сама себе. Но динамик зашипел снова, и теперь голос Холли стал тише, плаксивее. — Майк… он сказал, что если ты придёшь… Уилл умрёт… Майк задохнулся. Робин крепче сжала фонарь, который всё ещё болтался у неё в руке — как единственное, что было реальным в этой темноте. — Он использует приманку, — сказала она быстро. — Он хочет, чтобы ты сорвался. Лукас, до этого молчавший, вдруг резко выдохнул: — У нас тоже динамики в палате Макс. Майк повернул голову. — Что? — Везде динамики, Майк, — Лукас говорил очень тихо, но в голосе была сталь. — Если это в системе… он может достать всех. Не только нас. И тут из коридора донёсся крик. Потом второй. Потом грохот — как будто кто-то уронил металлический стол. Викки вздрогнула, инстинктивно повернулась к двери. — Там пациенты… — Там паника, — отрезала Робин. — А здесь у нас… — она посмотрела на Уилла, который продолжал смотреть на Майка не моргая, — …внутренняя катастрофа. Уилл медленно повернул голову, будто прислушиваясь к чему-то за стеной, и сказал уже другим тоном — почти ласково: — Ты всё ещё думаешь, что можешь спасти его, Майк? Майк не ответил. Он только стиснул руку Уилла сильнее, словно мог удержать его в теле. В реальности. В этом мире. И вдруг Уилл… моргнул. На секунду. И на ту же секунду в его взгляде мелькнуло настоящее — испуганное, живое. — …Майк… — прошептал он уже своим голосом. — Не… слушай… Викки шагнула ближе, и в этом движении было всё её человеческое желание спасти, даже если она не понимает, от чего. — Я могу дать седативное, — сказала она быстро. — Это может остановить судороги. Я— — Нет! — резко сказала Робин, и это «нет» прозвучало неожиданно даже для неё самой. Викки замерла. — Почему «нет»? — голос у неё дрогнул, но она держалась. — Он истощён, у него— Робин заставила себя говорить нормально, земно: — Потому что если он «уснёт», — она сглотнула, — мы не будем знать, где он. Понимаешь? Сейчас он… он хоть как-то держится. Это звучало бредово. Но даже Викки почувствовала: это не про медицину. Это про что-то другое, что происходит вокруг них, и что не помещается в инструкции. И в этот момент в коридоре загорелся аварийный свет — тусклый, красный. Словно больница решила стать подводной лодкой. В дверном проёме появилась Нэнси — запыхавшаяся, с глазами, в которых уже горела готовность к войне. — Всё здание на резервном питании, — сказала она быстро. — И… — она посмотрела на них, на Уилла, на Викки, — …люди слышат что-то по динамикам. У кого-то истерика в приёмном. Охрана не понимает, что происходит. Лукас сделал шаг вперед. — Макс. Нэнси на секунду задержала взгляд на нём. — Я знаю. И тут динамик снова зашипел — но уже не голосом Холли. Теперь это был смех. Низкий, раскатистый, будто кто-то смеялся через чужое горло. Робин подняла фонарь, как оружие, и вдруг сказала, неожиданно спокойно: — Нам нужно место, где этот шум не пройдёт. Майк нахмурился. — Типа…? Робин посмотрела на табличку на стене, которую едва освещал красный аварийный свет. «РЕНТГЕН / МРТ. ВХОД ПО ДОПУСКУ.» И улыбнулась — той самой улыбкой, которая означает: «Это идиотская идея. Значит, она сработает.» — Типа Фарадеева клетка, — сказала она. — Типа МРТ-комната. Металл, экранирование. Если повезёт — там он не сможет так легко пролезть к нему через динамики и провода. Майк нахмурился. — Ты… откуда вообще знаешь слово «Фарадеева»? — Я умная, — огрызнулась Робин. — И тревожная. Это отличное комбо. Уилл снова дёрнулся, и на этот раз боль была реальной — он застонал, сжал Майку пальцы. — Майк… — выдохнул он, уже почти плача. — Пожалуйста… Майк поднялся. Внутри у него всё тряслось, но выбор был прост: стоять и ждать, пока голос в динамике прогрызёт им мозги, или двигаться. — В МРТ, — сказал он хрипло. — Сейчас! Лукас уже открывал дверь, готовый вести их по коридорам, которые знал наизусть. Нэнси метнула взгляд на Викки. — Ты с нами? — спросила она. Викки секунду колебалась — потому что это звучало как безумие. Но затем посмотрела на Уилла, на его раны, на этот невозможный голос из динамика… и тихо сказала: — Я… я не понимаю, что вы делаете. Но я понимаю одно: если вы его сейчас утащите без моей помощи, он может просто умереть! Она взяла с полки набор первой помощи, шприц, бинты — всё, что могло пригодиться. — Я иду! И вот это было неожиданно: Викки пошла с ними, не потому что «поверила в монстров», а потому что у неё было то, что даже Векна не умел ломать быстро — медицинская привычка спасать. А динамик за их спинами зашипел в последний раз, почти шепотом: — Бегите. И в этом «бегите» было обещание: я всё равно рядом. Лукас двинулся первым — не потому что он был самым смелым, а потому что он слишком долго жил в коридорах больницы, чтобы не знать: если ты замешкаешься на пять секунд, реальность сама решит за тебя. — Рентген дальше по правому крылу, — сказал он тихо, будто боялся, что стены услышат. — МРТ — внизу, возле тех дверей, где всегда табличка «ПОСТОРОННИМ НЕЛЬЗЯ». Мы туда ходили… когда Макс… Он замолчал на имени, но оно повисло в воздухе, как лишний удар сердца. Робин подхватила Уилла под плечо, Майк — с другой стороны. Викки шла рядом, прижимая к груди набор с бинтами и шприцами так, будто это была броня. — Ладно, — сказала она, пытаясь говорить ровно. — Я не буду спрашивать, что вы задумали. Но если он начнёт задыхаться или посинеет — мы останавливаемся. — Если он посинеет, мы тоже посинеем, — отозвалась Робин. — Это будет очень сплочающе. Как школьный тимбилдинг, только без печенья. Они выскочили в коридор — и сразу врезались в шум. Паника в больнице не была криками «монстр!». Паника была человеческой: плач, ругань, шорох бегущих ног, кто-то роняет металлический лоток, кто-то кричит «врач!», кто-то трясёт дверь с надписью «СЛУЖЕБНОЕ». Аварийный свет моргал в красном, будто всё здание оказалось внутри гигантского тревожного сердца. И на этом фоне динамики шипели. Не везде одинаково, не всегда громко — как будто кто-то «нащупывал» место, где больнее. Майк шёл, не слыша почти ничего, кроме того, как Уилл изредка вздрагивал и выдыхал — с хрипом, с усилием, словно ему приходилось пробиваться через чужой сон. Его пальцы всё ещё цеплялись за Майка, и Майк держал эту связь. — Уилл, — шептал он на ходу. — Я здесь. Слышишь? Смотри на меня, ладно? Просто… смотри. Уилл не мог. Но, кажется, пытался. Нэнси шла чуть впереди, расчищая им путь взглядом и голосом. Она остановила медбрата одним словом: — Он под наблюдением врача. Мы в смотровую МРТ. Тот открыл рот — и закрыл, потому что это был тон Нэнси: тон, которым люди ломают запреты, не повышая голос. И именно тогда у неё в кармане завибрировал пейджер. Нэнси застыла на полшага, вытащила его и прочитала. Лицо у неё поменялось — не резко, не театрально. Просто стало… пустым. А потом — слишком собранным. Майк заметил это краем глаза. — Нэнс? Она подняла взгляд. — Сообщение из приёмного, — сказала она слишком быстро. — Маму и папу… пустили в коридор. Их зовут к телефону. Срочно. Лукас тут же нахмурился. — Какие ещё телефонные звонки сейчас? Свет только что вырубался. Робин повернула голову, и в её взгляде было то самое: «сейчас я скажу глупость, чтобы не закричать». — О, отлично, — сказала она. — Если сейчас кто-то начнёт звонить с номера «АД-666», я официально увольняюсь из реальности. Нэнси уже шагнула в сторону, как будто ноги сами понесли её туда, куда надо. Это было рефлексом: семья. родители. опасность. Майк дёрнулся следом — но удержал себя. Уилл в руках. Уилл здесь. Уилл живой. — Нэнси, — выдохнул он, — не сейчас. Она резко обернулась, и на секунду Майку показалось, что она сейчас скажет «как ты смеешь». Но вместо этого в её глазах вспыхнуло что-то другое — страх, почти детский. — Майк, если с ними… И в этот момент динамик над ними хрипнул. Шипение. И голос — женский. Слишком знакомый. — Нэнси… — произнёс динамик голосом миссис Уиллер так буднично, будто звала на ужин. — Нэнси, милая, где ты? Нам так страшно… Нэнси похолодела. — Это… — она не смогла договорить. Викки резко остановилась, уставилась на динамик. — Это… что за чёрт? Робин схватила Нэнси за запястье — резко, почти грубо. Но это было не насилие. Это было спасение от инстинкта. — Не ведись, — сказала она быстро, впечатывая слова в Нэнси. — Это не твоя мама. Это… — она запнулась и выдала максимально приземленное: — Это неправильный звук. Это как когда кассету зажевало, но вместо музыки — твоя травма. Динамик продолжил — голос миссис Уилер стал тише, плаксивей, и от этого только хуже. — Он… здесь… — мама всхлипнула. — Нэнси, папа упал… у него кровь… пожалуйста… Нэнси дрожала всем телом. Майк видел, как у неё сжались пальцы на пейджере, как она едва не делает шаг. Лукас произнёс почти шёпотом, очень ровно: — Это делает с нами то же самое, что делало с теми четырьмя жертвами. Только иначе. Оно цепляет нас за самое важное. Это «оно» он произнёс так, будто сам себя заставлял не говорить «Векна», не давать этому имени власти. Майк сглотнул и глухо сказал Нэнси: — Ты нужна здесь. Пожалуйста. Нэнси тяжело вдохнула. Один раз. Второй. Как будто вручную возвращала себе управление телом. — Хорошо, — сказала она и, не оглядываясь больше на динамики, пошла дальше. — Ладно. Мы идём в МРТ. Динамик зашипел, словно раздражённый тем, что у него не получилось. — Браво… — прошелестел чей-то смех. — Ты учишься… Робин тихо выругалась. — Супер. Он ещё и саркастичный. У нас тут буквально грёбаный злодей-радиоведущий. Мы бы подружились, если бы ты не был монстром! — обращается к потолку Бакли. Поворот к лестнице вниз оказался перекрыт каталкой. Две медсестры пытались протащить кого-то, кто кричал, что «они в стенах». Третья плакала в трубку, повторяя: «Свет вернётся, да? Скажи, что вернётся…» Лукас быстро нырнул вперёд. — Пропустите. У нас пациент. Судороги. — он сказал это таким тоном, что его послушались, не успев подумать. Когда они оказались на лестнице, воздух стал холоднее. Ниже пахло металлом и чем-то старым. Как в подвале школы. Или в подсобке. И это почему-то сразу сделало хуже. Уилл внезапно выгнулся, как от боли, и прошептал: — …часы… Майк остановился ровно на ступеньке. — Какие часы? Уилл пытался вдохнуть — и не мог, будто воздух стал вязким. — …они… ближе… Викки мгновенно оказалась рядом, пальцы на шее Уилла, проверяет пульс. — Он на грани панической атаки… или… — она осеклась, потому что «или что» она не знала. — Дыши, слышишь? Вдох-выдох. Робин, не меняя шутливой маски, вдруг сказала тихо и очень четко — как для человека, которому нужен алгоритм: — Уилл. Назови три вещи, которые ты видишь. Уилл моргнул. Один раз. Второй. С трудом. — …Красный… свет… — прошептал он. — …Майк… — и, с усилием, как будто вытаскивал из болота: — …Лестница… Робин кивнула — будто он сдал тест. — Отлично. Две вещи, которые ты чувствуешь. — …Его рука… — Уилл чуть сжал пальцы Майка. — …Холод… — Одну вещь, которую ты слышишь. Уилл замер — и почти сломался, потому что слышал не то, что надо. — …Тик… Тик… Тик… Майк увидел, как его взгляд снова уходит куда-то вверх, в потолок, которого здесь нет. — Уилл! — Майк наклонился ближе, почти касаясь лбом. — Это я. Слушай меня. Это просто больница. Просто ступеньки. Просто красный свет. Ты здесь. Уилл дрогнул, и «пустота» в глазах отступила на миллиметр. — …Не выключай… — едва слышно повторил он. — Ничего не выключу, — прошептал Майк. — Ничего. Робин резко вдохнула, будто удержала что-то внутри, и махнула рукой: — Идём. МРТ уже близко. Я чувствую запах дорогой техники и отчаяния. Двери МРТ-отделения были металлические, с кодовой панелью. Конечно. Конечно, чтобы попасть в “клетку спасения”, нужно было пройти через административное зло. Лукас нажал кнопку вызова персонала. Ничего. Нэнси, не теряя ни секунды, подошла к стеклу и ударила ладонью по окошку охраны. — Эй! Там кто-нибудь есть?! Тишина. Робин наклонилась к панели и, прищурившись, сказала: — Окей. Я не умею водить, но я умею смотреть на кнопки так, будто они обязаны мне денег. Викки, бледная, но собранная, взяла себя в руки: — У старшего персонала есть обходной ключ. Он… — она оглянулась, словно пыталась вспомнить карту отделения, и вдруг указала: — Там. Служебная дверь к хранению катушек. Если не заперто. — Катушки? — Робин оживилась. — Мы спасаемся в комнате, где хранятся огромные магнитные штуки, которые умеют стирать мозг? О, идеально. — Это не стирает мозг, — автоматически возразила Викки. — Это— — Викки, — Робин подняла руку. — Я знаю, что это не стирает мозг. Я просто так успокаиваюсь. Мне нужно шутить, иначе я начну кусаться. Викки не ответила. Только быстро повела их к служебной двери. Она действительно оказалась не заперта — видимо, кто-то в панике забыл закрыть. Они ввалились внутрь: тесное помещение с полками, коробками, запасными катушками, инструкциями, на стене — схема «МРТ: ПРАВИЛА БЕЗОПАСНОСТИ». Как будто правила ещё что-то значили. Викки на автомате сказала: — Уберите всё металлическое. Ключи. Монеты. Ножницы. Всё. Робин тут же вывернула карманы и высыпала на пол: батарейки, шпильки, какие-то скрепки. — Я не знала, что ношу с собой мини-оружейный склад офисного канцтовара, — пробормотала она. — Но теперь знаю. Это многое объясняет. Лукас снял часы. Нэнси — заколку. Майк дрожащими руками вынул из кармана маленький ножик и бросил на пол.. Он сам не помнил откуда он у него. — Хорошо, — сказала Викки. — Теперь… Она распахнула внутреннюю дверь. И они шагнули в МРТ-комнату. Там было… слишком тихо. Не «приятно тихо». А как в вакууме. Как будто звук здесь ломался об стены. Даже аварийный свет стал приглушённее — отражался от металлических панелей. И самое главное: динамики не шипели. Майк сразу почувствовал — не мозгом, не словами — телом: давление в воздухе стало другим. Словно кто-то снял руку с горла. Уилл на секунду выдохнул глубже. — …Лучше… — прошептал он. Робин подняла голову, улыбнулась криво, победно. — Ха. Наука. Кто бы мог подумать. Викки стояла у двери, как человек, который только что сделал шаг туда, где не было инструкций. Она посмотрела на них, на Уилла, на эту странную тишину, и тихо спросила: — Объясните мне. Не «монстры» и не «другой мир». Просто… что мне делать, чтобы он выжил? Это был самый честный вопрос, который она могла задать. Майк ответил тоже честно: — Держать его здесь. Подальше от… сигналов. От шума. От… него. Викки кивнула. Она могла не понимать «кого», но понимала «сигнал». — Хорошо. Тогда я устрою ему покой. И капельницу, если найду. У него обезвоживание и шок. — Я помогу, — сказал Лукас сразу. И добавил тише, почти себе: — Я привык искать здесь всё. Нэнси подошла к двери, прислушалась, будто ждала, что «мамин голос» снова прорежется сквозь металл. Не прорезался. Она чуть выдохнула. И именно в этот момент случилось то, чего никто не ожидал. Не снаружи. Не по динамикам. Не по коридорам. Внутри. Уилл вдруг сел. Резко, как будто его дернули вверх ниткой. Майк подался к нему: — Уилл? Уилл смотрел прямо перед собой — но не на Майка. На зеркало наблюдения на стене. На то самое тёмное стекло, за которым обычно сидят техники. — …Там… — прошептал он. Робин нахмурилась. — Там кто? Там «никого», Уилл. И тогда в тёмном стекле… что-то шевельнулось. Не отражение. Не тень. Не человек в халате. Словно по ту сторону стекла кто-то стоял в темноте — и медленно, очень медленно, поднимал руку. Майк почувствовал, как сердце падает куда-то вниз. Викки замерла, слишком напряжённо, слишком живо. — Там не должно… — начала она. И тут Уилл заговорил — своим голосом. Но чужими словами. Как будто он не придумал их, а повторял, что слышал: — …Он не снаружи… Майк прошептал: — Что? Уилл повернул к нему лицо, и в глазах была паника — настоящая. — …Он… в проводах не всегда… — выдыхает он. — …Он… в нас… Робин шевельнулась, сглотнула. — Окей. Это прозвучало как худшая цитата недели. И в ту же секунду дверь МРТ-комнаты — тяжёлая, металлическая — сама по себе щёлкнула замком. Не громко. Просто “клац”. Нэнси рванулась к ручке, потянула. Не открывается. Лукас шагнул к панели. — Она… заперлась? Викки попыталась нажать аварийную кнопку. Ничего. И снова — тишина. Плотная, как стена. Пока в этой тишине не раздалось очень тихое: …Тик… Тик… Тик… Ровно. Спокойно. Изнутри самой комнаты. Будто кто-то принёс часы и поставил их прямо на их нервы. Уилл закрыл глаза, будто от боли. — Он… нашёл… Робин подняла фонарь, хотя свет тут был и так, и прошептала — зло, тихо: — Ладно. Значит, клетка его не остановила. Она просто… закрыла нас вместе с ним. И тут — неожиданно — Лукас прошептал одно слово, почти не своим голосом: — Макс. Потому что у него в кармане — там, где он держал маленькую бумажку с расписанием посещений — вдруг завибрировал пейджер. На экране было всего два слова: «ОНА ПРОСНУЛАСЬ.» Лукас побледнел так, будто его ударили. — Нет… — прошептал он. — Нет, я должен— И динамиков не было. И связи не было. И всё равно сообщение пришло. Нэнси повернулась к нему, лицо острое: — Лукас. Смотри на меня. Это может быть то же самое, что было со мной. Оно умеет… подделывать. Лукас не слышал. Он смотрел на экран, как на обещание, ради которого он жил. — Это… — выдохнул он. — Это не может быть… Оно… оно не посмеет… Робин резко сказала: — Оно посмеет. Оно буквально живёт на «посмей». И тогда — окончательный удар по реальности — из тёмного зеркала наблюдения раздался голос. Не по динамику. Не по проводу. Прямо из стекла. Тихий, спокойный, почти ласковый. — Лукас… Лукас застыл. Узнал. Это был голос Макс. — Лукас… я здесь… ты ждёшь меня… Он сделал шаг к стеклу, как в трансе. — Макс? Майк схватил его за плечо. — Лукас, не— Но Лукас уже дрожал всем телом, и в его глазах было то, что страшнее страха: надежда. Викки, не понимая половины, поняла главное по выражениям лиц. — Это не… настоящая связь, да? — прошептала она. Робин ответила почти нежно: — Нет, Викки. Это шантаж на уровне души. Уилл застонал, будто на его ребрах играет этот тик-так. — Он… хочет… чтобы мы… выбрали… — прошептал он. — …каждый… своё… Тик-так стал громче. Майк посмотрел на всех — на Нэнси, которая борется с «маминым» голосом; на Лукаса, которого рвёт к Макс; на Викки, которая не верит, но остаётся; на Уилла, который едва держится. И понял внезапно, холодно: это не ловушка «про убить». Это ловушка про «разделить». Потому что если они разорвутся — по одному — их будет легче сломать. И в этот момент Робин сказала неожиданное — не шутку, а мысль, острую и точную: — Слушайте. Он не может пробить сюда шумом… значит, он пробивает нашими голосами. Сообщениями. Знакомыми тембрами. Он… — она резко щёлкнула пальцами, — он играет тем, что мы сами носим внутри. Нэнси прошептала: — Тогда что нам делать? Робин посмотрела на Майка. И впервые за долгое время её сарказм исчез. — Сделать то, что он меньше всего ожидает, — сказала она. — Не бежать на приманку. Не спорить с ней. А… сломать сценарий. Лукас вцепился в стекло взглядом. — Как? Робин выдохнула. — Нам нужен звук, который не он выбирает. Что-то, что не про страх и не про вину. Что-то… наше. Она посмотрела на Майка и Уилла — и добавила почти шепотом: — Майк. Ты его «якорь». Ты уже видел. Твой голос вытаскивает Уилла. Значит… ты можешь вытаскивать и всех нас. Но тебе придётся сказать вслух то, что ты обычно прячешь. Тик-так. Тик-так. За стеклом «Макс» снова позвала: — Лукас… пожалуйста… Лукас сделал ещё шаг. Майк крепче сжал его плечо. — Лукас. Слушай меня. Это не она. Я… я знаю, как это звучит, но… — он запнулся, потому что слова, о которых говорила Робин, были самыми страшными. — Но ты нужен здесь. Ты нужен нам. И вдруг Уилл прошептал, почти неслышно: — …Скажи… Майк посмотрел на него. Уилл смотрел на Майка так, будто это последнее, что удерживает его от провала. — …Скажи… как тогда… Майк закрыл глаза. В груди поднялась волна — стыд, страх, любовь, всё сразу. И он понял: Векна хочет, чтобы он молчал. Чтобы он снова выбрал план, долг, боль. Значит, самый неожиданный ход — сказать. Он вдохнул и, глядя на Уилла, на Нэнси, на Лукаса, произнёс вслух — ровно, как присягу: — Я люблю тебя, Уилл. Тик-так на секунду сбился. Майк продолжил, потому что остановиться было бы снова стать трусом: — Я люблю Уилла. И я не позволю… никому… использовать это против него. И против нас. Слова повисли в металлической тишине, и в эту секунду произошло странное: Уилл выдохнул глубоко — как будто ему впервые дали воздух. Нэнси моргнула — и «мамин» голос где-то за стеной будто стал дальше. Лукас дрогнул — и взгляд его на стекло стал менее «тонущим». А за зеркалом наблюдения тень… отшатнулась, как будто Майк ударил не кулаком, а правдой. Но тишина не означала победу. Она означала: игра изменилась. И тогда стекло наблюдения медленно, очень медленно покрылось тонкой паутиной трещин — как лёд на озере перед тем, как провалиться. Трещины на стекле расходились медленно, почти красиво — как паутинка на замёрзшей луже. Только это была не лужа, а толстое наблюдательное окно, за которым не должно было быть ничего живого. — Назад! — резко сказала Викки, и в её голосе впервые прозвучало то, что обычно бывает у людей в реанимации, когда «сейчас» важнее любых объяснений. Она не стала спорить, кто там, в стекле, и почему. Она просто увидела физику: стекло под давлением трескается — стекло под давлением летит. Робин уже тянула Уилла за плечи к кушетке, Майк подхватил его, стараясь не дергать. Лукас стоял как вкопанный, всё ещё слушая «Макс» всем телом, будто сообщение в кармане могло стать дверью в чудо. Нэнси первой пришла в себя и рванула к Лукасy, схватила его за воротник куртки. — Лукас! Дыши. Смотри на меня. — она встряхнула его, жёстко, по-сестрински. — Это не она. Это не сейчас. И тут стекло щёлкнуло. Не громко. Как ломается лёд — сначала звук маленький, потом мир проваливается. Окно в наблюдательной кабине взорвалось внутрь МРТ-комнаты дождём осколков. Викки толкнула всех вниз — буквально прижала к полу своим телом, и Майк впервые понял: она не «не знает о Векне», она просто умеет спасать в любых декорациях. Осколки прошли над ними, прошили воздух, звякнули о металл. Один кусок чиркнул по полу рядом с Робин. — Ага! — прошипела Робин, лежа на боку. — Я предлагала печенье, а не стекло в лицо! Уилл судорожно вздохнул — резче, чем надо. Майк прижал ладонь к его груди, чувствуя, как под ребрами бешено скачет сердце. — Уилл. Я здесь. Я здесь. Из тёмной кабины наблюдения — теперь открытой, как рваная рана — поползло что-то. Не демогоргон. Не лоза. Не плоть. Тень — вязкая, как смола, и в ней время от времени мерцали белые полосы, как помехи на плёнке. Она не «входила». Она как будто выливала себя через проём. — Это… — Викки выдохнула и впервые позволила себе испугаться вслух. — Это что? — Плохая новость, — шепнула Робин. — И вообще, судя по всему, она без страховки. Тик-так звучал уже не «где-то». Он был здесь — под кожей. В воздухе. В зубах. Нэнси, прижавшись к полу, достала из кармана ручку и бланк, которые так и не бросила раньше, и вдруг горько усмехнулась: — Отлично. Я официально в ситуации, которую нельзя ни сфотографировать, ни доказать. Лукас поднял голову и прошептал: — Макс… И тень, как будто услышала имя, дёрнулась. Она повернулась — без лица — прямо к Лукасy. Майк почувствовал, как у него внутри всё обрывается: это не просто ловушка, это — перекресток. Оно выбрало цель. Оно проверяет, кто сломается первым. — Выход! — рявкнула Викки так, будто это обычная пожарная тревога. — Дверь закрыта, — сквозь зубы сказала Нэнси, уже пытаясь снова дергать ручку. Металл не поддался ни на миллиметр. — Панель не реагирует. Робин, лежа на полу, резко подняла голову и уставилась на МРТ-сканер — огромную белую «дыру». — Окей. Окей. — сказала она слишком бодро для конца света. — Я знаю, это прозвучит как идея человека, который плохо спал последние пять лет, но… у этой штуки есть сервисный доступ, да? Викки моргнула. — …Да. Сзади есть техническая ниша. Там кабели, доступ к охлаждению, аварийный рубильник… — Супер, — Робин ткнула пальцем. — Туда. — Мы не пролезем… — начал Лукас. — Пролезем, — оборвала Викки, уже вставая. — Потому что если не пролезем — нас сейчас порежет стекло, потом порежет… — она замолчала, не находя слова для тени, — …это. Давайте. Она действовала без мистики. Как будто тень — просто «опасный фактор». Как будто «неизвестное» — это только ещё один пункт в протоколе, который надо закрыть руками и скоростью. Викки подбежала к задней части сканера, нашла панель, рванула её — металлический лючок открылся с визгом. Внутри — кабели, трубки, узкий проход к сервисному тоннелю. — Первой Робин, — сказала Викки. — Ты легче. — О, спасибо, — огрызнулась Робин. — Мой единственный момент, когда худоба — не просто травма от школьной столовой. Она влезла внутрь, исчезла по пояс. Тень в этот момент поползла быстрее, словно почувствовала, что добыча уходит. Она растянулась, потянулась к ним — и в воздухе вдруг раздался голос Макс снова, ближе, отчётливее: — Лукас… я не могу дышать… Я ничего не вижу… Лукас дернулся вперёд так резко, что Майк едва успел схватить его за плечо. — Лукас! — Майк почти зарычал. — Смотри на меня. Это не она! — Но… — Лукас дрожал. — Но я слышу её. И вот тут случилось неожиданное. Уилл, который до этого был почти сломан, вдруг с трудом приподнялся и сказал — слабым, но абсолютно настоящим голосом: — Это… не Макс. Лукас замер. — Что? Уилл зажмурился, будто от боли, и выдохнул: — Это… твоя вина говорит её голосом. Не она. Слова ударили Лукаса сильнее любого крика. Потому что это было правдой — и поэтому это было больно. И «оно» тоже это почувствовало: тень дернулась, словно её лишили рычага. — Быстро! — Викки схватила Уилла под руки. — Майк, помоги. Майк вместе с Викки поднял Уилла и почти втолкнул его в технический проход. Уилл застонал, но полез. Нэнси уже лезла следом за Робин, оглядываясь назад так, будто ждала, что тень прыгнет ей на спину. Лукас оставался последним — и пейджер в его кармане снова завибрировал. На экране всплыло новое: «ПРИХОДИ. Я ОТКРЫЛА ГЛАЗА.» Лукас побледнел. — Нет… — прошептал он. — Это… это не может… И тут — вместо голоса — пришло движение. Не в динамике. Не в стекле. В его голове вспыхнула картинка — короткая, как кадр: белая больничная простынь, рука, лежащая на ней… и пальцы этой руки чуть-чуть шевелятся. Настолько реальное, что у Лукаса перехватило дыхание. Он ошарашенно посмотрел на Нэнси: — Я… я видел. Нэнси застыла в люке, уже наполовину внутри. — Что видел? — Её рука… — Лукас выдохнул. — Она шевельнулась. Робин из тоннеля крикнула: — Скажи, что это не место для чудес, Лукас! Скажи! Викки, не понимая, что происходит, но понимая, что Лукас сейчас уйдёт в ловушку, схватила его за предплечье и сказала неожиданно мягко: — Слушай. Я работаю в больнице. Я видела «проснулась» тысячу раз. Иногда это правда. Иногда это спазм. Иногда ошибка. Иногда… желание. Но ты сейчас не можешь идти туда один. Ты понимаешь? Лукас смотрел на неё, как на человека, который вдруг говорит на его языке. — Но если она… — Если она, — Викки кивнула, — мы узнаем. После того как выживем здесь. Лукас сглотнул. И сделал выбор. Он влез в люк последним. Ровно в тот момент, когда его ноги исчезли в тоннеле, тень рванулась к сканеру — как зверь, понявший, что добыча уходит. Она ударилась о корпус, потекла по нему, пытаясь просочиться внутрь. Сканер загудел — низко, угрожающе. Робин внутри тоннеля завопила: — Викки, скажи мне, что эта штука не включилась! Викки, ползущая следом, обернулась на один миг и увидела: панель питания на сканере сама по себе вспыхнула. Сканер начал выходить из режима. — О нет… — выдохнула Викки. — Что?! — выкрикнула Нэнси. Викки сказала честно: — Если оно включится… оно притянет весь металл. Всё. — У нас там на полу нож, — вспомнил Майк с ужасающей ясностью. — И стекло, — добавила Нэнси. — И мои нервы, — прошипела Робин. Сканер загудел громче. И тогда Викки сделала то, чего никто не ожидал от «девушки, которая не знает о Векне». Она не побежала. Не запаниковала. Она протянула руку назад к люку и нажала на аварийный рубильник, который знала на ощупь. Щёлк. Гул оборвался. Тишина снова стала плотной — но теперь это была тишина «мы живы». — Боже… — выдохнула Нэнси. — Ты только что… — Я только что спасла нас от магнитной смерти, — сухо сказала Викки. И они поползли дальше по сервисному тоннелю — узкому, тёмному, пахнущему металлом и пылью. Они выбрались в другом месте: маленькая техническая комнатка с вентиляцией и кучей коробок. Дверь наружу была приоткрыта — будто кто-то уже убегал сюда раньше. Снаружи слышались шаги, крики, хаос. Но динамики здесь молчали. — Мы… где? — прошептал Майк, всё ещё придерживая Уилла. Лукас огляделся и выдохнул: — Это рядом с палатами. С нашим крылом. С тем самым крылом. Лукас уже дёрнулся вперёд — но Нэнси схватила его за рукав. — Стоп. — сказала она. — Сначала проверим, что это правда. Не эмоциями. Глазами. — Как? — Лукас почти умолял. Нэнси вытащила из кармана ручку и бумажку и резко разорвала её пополам, как будто это был план. — Я пойду первая. — сказала она. — Если это ловушка — она выберет меня, потому что я «самая умная». Ей это нравится. Ты держишься позади. Робин фыркнула: — Нэнси, ты сейчас звучишь как человек, который уже писал завещание. — Я его мысленно обновляю каждый час, — отрезала Нэнси и толкнула дверь. Они вышли в коридор палат — там было темнее, люди бегали, охрана пыталась кого-то успокаивать. Но у двери одной палаты стояла медсестра, и её лицо было… странным. Не истерика. Не страх. Скорее, растерянная радость. Лукас увидел номер палаты — и дыхание у него сорвалось. Палата Макс. Он сделал шаг. Медсестра повернулась к ним: — Вы… вы к ней? — спросила она, и в голосе было дрожащие «я сама не верю». — Она… она пошевелилась. Я думала, показалось, но… Лукас застыл. Глаза у него расширились. — Она… правда? — Не разговаривает, — медсестра нервно улыбнулась. — Но… пальцы. И… она как будто пыталась открыть глаза. Мы зовём врача. Это было реальнее любой иллюзии. Слишком человеческое. Слишком несовершенное. Лукас выдохнул так, будто впервые за месяцы вдохнул воздух. И именно в эту секунду Нэнси резко напряглась, потому что заметила другое. В коридоре, на лавке, лежала разорванная сумка. И из неё торчала бумага — знакомая. Она подошла ближе, подняла лист. Это был бланк «допуск к посетителям» с подписью… её матери. И рядом — жирная, свежая красная полоса, как след пальца. Кровь. Нэнси медленно повернулась к стойке, к охране, к бегущим людям — и спросила очень громко, таким голосом, от которого обычно замолкают: — Где мои родители? Охранник моргнул: — Мэм… ваши родители… минут десять назад… их перевели. — Куда. — Нэнси сказала это без вопроса. Охранник замялся: — В… временное укрытие. Из-за… событий. Нам сказали… Нэнси уже не слушала. Потому что она увидела на полу — у стены — ещё одну вещь. Маленькую, незаметную. Пуховую нитку. Белую. От маминой ночнушки. И рядом — едва заметный след, как будто по полу что-то тащили. Не иллюзию. Не звук. А тело. Нэнси медленно подняла взгляд на Майка. — Это не было полностью подделкой, — сказала она. — Он не просто говорил голосами. Он… параллельно сделал что-то настоящее. Робин побледнела. — То есть… пока мы спасали Уилла, кто-то… — она не договорила. Викки, которая не понимала «кто», но понимала «кровь» и «след», сказала тихо: — Тогда у вас в больнице не только паника. У вас — проникновение. Лукас всё ещё смотрел на дверь Макс, будто это единственное, что держит его. — Я должен к ней, — прошептал он. Нэнси сжала лист в кулак. — И я должна к своим. Майк посмотрел на Уилла. Уилл держался на нитке — но держался. Его глаза были полуприкрыты, он дышал, и в этот момент едва слышно сказал: — …Не… разделяйтесь… Робин нервно рассмеялась — коротко, без веселья. — О, замечательно. Теперь даже Уилл наш стратег. И Майк понял: Уилл прав. Это опять сценарий «разделить и сломать». Только теперь у них на руках две настоящие приманки: Макс, которая, возможно, правда дала сигнал жизни — и родители Нэнси и Майка, которые, возможно, правда в опасности прямо сейчас. И где-то — не в коридоре и не в потолке, а в самом зазоре между секундами — Векна почувствовал, как их сердца дёрнулись в разные стороны. Он не появлялся. Ему и не нужно было. Он жил в этом моменте так же естественно, как плесень живёт во влажной стене: тихо, терпеливо, уверенно, что стена всё равно сдастся. Он видел их выбор ещё до того, как они его сделали: Лукас — с глазами, полными невозможной надежды; Нэнси — с холодной решимостью и кровью на бумаге; Майк — с дрожащими руками на Уилле, будто пытается удержать мир в кулаке; Робин — с этой своей резкой, нервной смелостью, которая маскирует ужас; Викки — чужая, «нормальная», но уже втянутая, уже рядом, уже заражённая их правдой. И Векна улыбнулся. Не человеческой улыбкой — не губами и не зубами. Это было ощущение, которое прокатилось по воздуху, как сквозняк в закрытом помещении. Как липкая волна, от которой хочется вытереть руки, хотя ты ничего не трогал. Он смаковал их, как смакуют музыку: не громко, не торопясь, ловя каждую дрожь, каждую паузу. Его радость была почти нежной — именно от этого становилось противно. — Ну что, герои? — словно сказал он, не голосом, а мыслью, внедрённой в страх. — Вы же так любите спасать. Так любите быть правильными. Так любите выбирать «лучшее». Он словно перекатывал во рту их имена, пробуя на вкус слабые места. — Макс… — и Лукас вздрагивает, даже не понимая почему. — Тэд и Карен… — и у Нэнси внутри что-то рвётся, но она не позволяет себе плакать. — Холли… — и Майк чувствует, как желудок стягивает узлом, будто слово — крючок. — Уилл… — и боль становится тише лишь затем, чтобы ударить снова, точнее. Он наслаждался не кровью и не смертью. Ему нравилось, как они ломаются сами, когда вынуждены ставить одно живое выше другого. Это была его любимая игра: не убить — заставить выбрать так, чтобы потом ненавидеть себя. Он пожал плечами с почти театральной снисходительностью. Выберите. Разделитесь. Докажите мне, что вы — люди. Потому что в его мире человек всегда проигрывает не монстру. Человек проигрывает своему сердцу, когда оно разрывается надвое.