В глазах смотрящего

***

В комнате, полной искусства, Я все равно смотрел бы на тебя. Был бы рядом без лишнего беспутства, И восхищался бы тобой, милая моя.

Валентина Саввиди

      Илья ненавидит слёзы, но сейчас не рыдать не может: мало того, что его рвёт уже добрых полчаса, так ещё и встать не получается. Живот слишком мешает. Плод слишком большой. Врачи говорят, что есть в кого. Илья и сам это знает: в его роду не было «мелких», да и по стороне Шейна все достаточно крупные. Удивляться нечему.       Но легче не становится.       Беспомощно прислонившись лбом к ледяному ободку унитаза, Илья беспомощно всхлипывает. Слишком унизительное и жалкое положение. Нужна помощь, но обращаться к кому-то равносильно признать поражение в борьбе со своим же телом. Оно с каждым днём тяжелеет и становится более и более беспомощным.       Чёртов Скот Хантер не упоминал об этом, когда Илья прямо спрашивал о беременности. У чёртового Скота Хантера в арсенале имелись рассказы лишь о том, насколько это чудесно – стать папой. Наверное, после завершения карьеры он просто погрузился в слащавый мирок и решил, что больше не нужно мыслить трезво или попытался затянуть Илью в свой личный ад, обещая, что вместо него будет сплошное удовольствие. Умолчал о главном.       Например, о вечных скачках настроения, о тягучей рвоте, об отёкших ногах, о бессоннице, о выпадающих волосах…       Чёртов Скот Хантер ни о чём из этого не говорил. Он радостно тискал свою дочку и почти не смотрел в сторону Ильи, а тот и рад был уши развесить. Повёлся как последний идиот. Надо было меньше слушать и верить.       Живот стягивает болезненным спазмом, будто кто-то запустил смачным таким снежком, внутри которого оказалась сосулька. Отвратительно. Пальцы на ногах подгибаются, а к горлу снова подкатывает ком острой тошноты.       Интересно, а Скот Хантер тоже так страдал?       Или это только Илье «повезло»?       Он никогда не был «правильным» омегой: острый запах, угловатое тело, слишком крупные клыки, неумение нормально мурчать и остальное. Сама природа будто сначала лепила типичного альфу, но передумала, когда остановилась на графе «пол», куда влепила совершенно неуместное «омега». Не так много букв, а сколько дров они нарубили…       Цикл никогда не был стабильным, протекал болезненно, приходилось глушить его многочисленными таблетками, которые якобы снижали эффект, но на деле по-прежнему побуждали страдать. Нельзя было жаловаться. В хоккее слабых не любили. Дома тоже. Там особенно не радовались тому, что Илья оказался омегой.       Сейчас у него совсем другой дом и окружение иное. Все готовы поддержать, а вот сам Илья пока не в состоянии нормально попросить помочь. Ему стыдно. Он столько лет был сильным, чтобы в итоге оказаться самым слабым.       Наверняка у Скота Хантера не было подобных проблем, он же «правильный» омега. Он не говорил про все «прелести» беременности, потому что они обошли стороной его – «правильного и прилежного». Это у Ильи дела через одно место. Он «неправильный». Он ужасен. Шейн точно рано или поздно это поймёт. Наверняка уже понимает, смотрит на того же Скота Хантера, позволяющего Кипу тискать себя на людях, и думает, как тяжело с «колючим» Ильёй.       Он не может нормально в ласку.       До сих пор не может.       И мурчит неприятно: слишком хрипло.       И гнездо у него ужасное.       Снова мутит. Изо рта «вываливается» рвота, оставляя отвратительный горький шлейф на языке, дрожащую челюсть, жажду и желание выть. Илья позорно рыдает, обняв унитаз. Слишком плохо. Страшно. Беспомощно.       Нужна поддержка.       Очень нужен Шейн рядом.       И он приходит на шум, осторожно заглядывает в комнату, но не успевает ничего сказать, Илья, почему-то перейдя на русский, булькающим голосом не просит, а отчаянно требует, будто Шейн может ему отказать или оттолкнуть его:       - Обними меня.       И Шейн понимает. Опускается рядом, приобнимает рукой и баюкает, пока Илья по-прежнему измазан в своей же рвоте. Будто он «правильный» омега, будто Шейн вовсе не завидует Кипу, будто рад, что может разделить этот унизительный момент.       Шейн ласково спрашивает:       - Тебе помочь встать?       «Иди нахуй» - хочет сказать гордость, но сам Илья жалобно, с истеричным надрывом в голосе, по-прежнему булькая, выдавливает:       - Да.       И Шейн помогает подняться, умыться и отводит в спальню, позволяя облокотиться на своё плечо. Оно пачкается. Илье стыдно, но у него не находится абсолютно никаких сил. Чёртов токсикоз всё выдавил, смешал с содержимым унитаза.       Кип наверняка не таскал так на себе Скота Хантера. Это Шейну не повезло, откровенно говоря, но почему-то глаза у него по-прежнему влюблённые. Он словно видит перед собой «прошлого» Илью Розанова, а не беспомощную тряпку.       Тошно.       От себя тошно.       Илья останавливается, прижимается к Шейну и воет. Протяжно. Уже не в силах сдерживаться. Слёзы сами катятся по щекам, а потом попадают на чужую футболку. Это ужасно. Отец бы вдарил за такое, а Шейн нежно гладит по спине, шепчет, что будет рядом. Он ведь и будет рядом. Он же любит. Просто Илья никак не может поверить, что его любят.       Он шепчет, что не может, а что именно не объясняет. Просто не может. Он размяк. Отец и брат не оценили бы. А Шейн тоже не оценил, но не потому, что ему мерзко (боже, почему же ему не мерзко?), а страшно, что ли.       Он позволяет выплакаться, помогает переодеться и лечь в кровать, смотря по-прежнему самыми нежными глазами. Илья не знает, заслуживает ли этого взгляда, потому ревёт пуще прежнего. Рёва-корова, мужики не плачут, и плевать. Сегодня Илья планирует быть самой настоящей позорной рёвой-коровой, пока не захлебнётся в своих же соплях.       Шейн это принимает.       Он говорит, что нельзя сдерживаться. Приторно хороший. Илья чувствует, как сопли надуваются пузырём, а по подбородку текут слюни. Картина маслом, только её нормальные люди сжечь захотят. А Шейн относится к числу психов, раз всё равно лезет целовать своего омегу.       Просто Илья по-прежнему не усвоил главного – красота в глазах смотрящего.       А видит Шейн не тряпку или тюфяка, а самого любимого мужчину, от которого ждёт желанного ребёнка.

***