Не закричу

В обеденном зале, за ужином, было очень тихо. Непривычно тихо. Лишь лязганье старых алюминиевых ложек о потрепанные жизнью стеклянные тарелки, нарушал эту пронзительную тишину. На улице давно стемнело. Приближалось время сна. Каждый из ребят сидел, уткнувшись в свою тарелку, каждый хотел быстрее доесть свой скудный ужин и покинуть эту злосчастную столовую, стены которой давили со всех сторон. Это была одна из старых гримерок, самая большая на памяти артистов, и самая не разрушенная временем и отсутствием должного ремонта. Обеденный стол на шатающихся ножках, и стулья, все разные, найденные непонятно где, поломанные, как и всё в этом месте. Как и люди в этом месте. Сегодня можно было порадоваться. Ведь вместо обычного хлеба, им дали горячую похлебку с картошкой, практически праздник, так как чаще всего, вся еда, что получали подростки была крайне сомнительного происхождения, крайне скудного содержания, холодной и непонятной. Мальвина лениво водила ложкой по своей тарелке, кроша картошку в пюре и смешивая ее с горячим бульоном в единое месиво. Сейчас, без грима, ее утреннее лицо выглядело особенно болезненным и худым. Темные тени залегшие под глазами, сухая кожа которой явно не достает витаминов, и потухший взгляд, что знаком каждому в этом месте. Мальвина выглядела плохо, и сердце сжималось, от мысли, что это совсем молодая девушка, практически ребенок, который в свои годы не должен быть омрачен тяготами существования. Который должен радоваться жизни постигая новое. Однако увы. В этом мире, в их мире, свобода, спокойствие и радость были роскошью. Артисты дарили радость окружающим, но мало, когда испытывали ее сами, настолько мало, что иногда казалось, что уже и не помниться, какого это - радоваться. Пьеро молча ел, изредка бросая на подругу недовольные взгляды. Его руки слегка дрожали из-за боли в спине, но он упорно делал вид, что все нормально, что он в порядке. Хотя в порядке Пьеро точно не был. С того самого дня, как он заступился за Мальвину, а отец отхлестал его за это с большей яростью и старанием, его организм до сих пор не восстановился. Да, прошла кажется неделя, но заживление шло настолько медленно, что каждое движение теперь давалось с трудом и болью. Пьеро, ненавидел себя за это. Ненавидел быть настолько уязвимым, настолько неспособным защитить себя и окружающих, а ведь сейчас, это было особенно важно. Сейчас, когда проснулся монстр. Монстром они прозвали Арлекина, ведь другого слова его состоянию, просто не нашлось. Парень изменился до неузнаваемости, настолько, что иногда действительно складывалось ощущение, будто это чужой человек. И от этих мыслей становилось все более дурно и жутко. Именно сейчас ребята начали понимать, что раньше их друг точно не был психом. Кем угодно, но не психом. Он разговаривал, пусть и с пренебрежением, давал советы и предлагал помощь, пусть и в грубой форме, он незримо охранял и оберегал от опасностей, пусть они и не замечали этого. Теперь же, все было иначе. Арлекину было плевать. Плевать на друзей, на себя, на все вокруг. Арлекин смотрел лишь на Карабаса. Тренировки, репетиции без конца и края. Шут изматывал себя хлеще Мальвины, которая считалась самой трудолюбивой и неугомонной в плане работы. Он уходил из фургона на рассвете и возвращался в него лишь под самую ночь, молча валясь в кровать без сил. Так казалось на первый взгляд, однако силы у него, словно стало в разы больше. Стоило сказать что-то не так, нарушить его покой, попытаться подойти ближе положенного, и Арлекин пускал в дело кулаки, не жалея собственных сил на чужие побои. Друзья давно перестали пытаться наладить с ним мир, не желая больше становиться чужой грушей, хватало Карабаса с его бесконечными перепадами настроения. Но Артемон не сдался. Всю неделю он словно собака бегал хвостиком за Арлекином. То воду подаст, после выполнения тяжелых трюков, то просто рядом посидит, когда обессиленный друг, валясь с ног от усталости, присаживался к стене, чтоб отдохнуть. Артемона лупили нещадно и в последнее время, даже Карабаса начало волновать, что он весь покрыт синяками и ссадинами, которые отец точно не оставлял. Только вот псу на это было совершенно все равно. Ударили в живот? Отойдем в другую сторону. Заломили руку? Замечательно! Милый друг подарил ему больше внимания чем обычно! Артемон тоже сошел с ума. Тоже стал Монстром. Монстром, жаждущим внимания. Артемон старался на все смотреть позитивно, везде искать плюсы. Он точно понимал, что стоит ему удариться в отчаяние, и больше он из него не выйдет. Он просто не мог, потерять то, что с таким трудом увидел и получил. Он не мог так просто отказаться от своего друга, не после всего, что Арлекин сделал для него. Не после того что между ними было. Артемон терпел боль, с дурацкой улыбкой переносил любой удар, а после тихо рыдал ночами в подушку, стараясь хоть немного справиться с терзавшим его душевным волнением. Внутри все было сломано, изъедено червями отчаянного терзания. Руки были искусаны в кровь. Органы словно жгло, от каждого косого взгляда. От каждого замаха кровь стыла в жилах, но Артемон не смел сопротивляться или уворачиваться. Он пообещал сам себе, что все вытерпит и заберет столько боли, сколько захочет дать Арлекин… Пока сам Пес не сломается окончательно. Арлекин же жутко бесился. Он просто не понимал, зачем глупый Пес делает все это, зачем подставляет себя под удар? Ему было мерзко от самого себя и от того, что он делал, но Шут не мог остановиться. Что-то внутри него было испорчено. Он знал, что он собственность Карабаса, и его единственная цель, и смысл, это трудиться на благо театра, только вот внутри у него словно давил тяжелый камень, подсказывая, что это не так. Арлекину казалось, что он упускает нечто важное, что он сам себя ограждает от чего-то, что должен принять, только вот он совершенно не понимал, что же это. Глупый Артемон постоянно крутился рядом, вечно радостный и желающий помочь. Один его вид вызывал отвращение. Один его голос вызывал в теле мурашки. Безумно хотелось взять его за горло и… Арлекин бы сказал, что избить, но это было точно не это чувство. Он хотел не этого. Эти взгляды, вздохи, и даже ебучие всхлипы по ночам… Он хотел обнять Артемона. Заткнуть его дурацкий рот, лгущий о том, что все хорошо, даже все болело. Закрыть эти полные надежды глаза, смотрящие с печалью и заставляющие, что-то внутри Арлекина сжиматься и требовать неизвестного. Арлекин не знал, чего хочет от Артемона, но чувствовал, что это точно неправильно. Он точно не должен это чувствовать…Он запрещает себе это чувствовать…Он не хочет… А если бы хотел? А если бы хотел, то все равно ничего бы не вышло… После посещения кабинета Дуремара, Арлекин стал…, наверное, бояться прикосновений. Он и раньше не особо их любил, а теперь стало мерзко и неприятно находиться рядом с кем-то, стало просто не выносимо пытаться потрогать кого-то, а эти бестолочи как назло все пытались его облапать, ощупать, взять за руку. В такие моменты ярость поднималась нещадно, и Арлекин вспоминал одно из своих главных правил – ему нельзя желать. Нельзя быть обычным как другие, ведь он лучшая кукла Карабаса… ОН принадлежит отцу…, и он бил труппу, что так нагло смели его касаться. Иногда Арлекин смотрел на Артемона. Неосознанно. Тихо и незаметно, когда тот выступал на сцене, репетируя очередную роль, или, когда он болтает с Мальвиной, пытаясь упросить ее сделать что-то. Он смотрел и чувствовал, как сжимаются костяшки пальцев, как гнев закипает внутри него, как он ненавидит этого парня…Потому что очень хочет быть рядом… Эти тошнотворные ощущения сжигали изнутри, все сильнее ломая голову и захлестывая разум. Иногда Арлекин срывался на истерики. Тихо, в тайных одному ему известных уголках, он рыдал и смеялся не в силах остановиться. Он не знал почему, но пытался вспомнить, какого это, чувствовать чужое прикосновение без боли и отчаянного отвращения. Пытался вспомнить, каковы на вкус губы Артемона, что так неумело касались его собственных губ. Но ничего не выходило. На месте воспоминаний была лишь пустота и ярость, и Арлекина выворачивало прямо на пол от переполняющих его эмоций. Сердце болело, бешено колотясь в груди и Шут был рад, что никто не видит его бешеных истерик. Но Артемон все видел. Артемон всегда был поблизости, не в силах оставить друга одного, зная, как тот мучается. Он в кровь кусал руки, видя жгучую ломку разума, он чувствовал, как собственное сердце разрывается от чужого безумного хохота, но ничего не мог поделать. Приблизиться – значило сломать еще больше, а он пытался починить. Артемону нужно было действовать иначе, хоть он и сам мало представлял, как. И каждый раз, после истерики друга он натягивал на лицо улыбку и молча встречал его где-нибудь в коридоре, предлагая помощь или провести время вместе. И каждый раз он получал очередную порцию ударов, отчаянных, но лишенных жестокости. Арлекин не мог бить его слишком сильно, его внутреннее не позволяло ему, причинять боль человеку, который когда-то был важен, и Артемон чувствовал робкую надежду. Мальвина с Пьеро всячески пытались уговорить Артемона оставить бесполезные попытки вернуть другу разумность. «Он лишь калечит тебя, разве ты не видишь?», - недовольно шипела девушка, обрабатывая очередной ушиб на лбу друга, - «Ты все руки в мясо съел, нервничая из-за всего этого…Хватит, плюнь на него и забудь. Я устала бояться, что рано или поздно он тебя убьет», - поджимала она губы и ее руки дрожали, проводя ваткой по очередному рассечению. «Не убьет», - лишь спокойно отвечал Артемон, устало улыбаясь, - «А если и убьет, значит я умру в попытках его спасти и может хоть это, его пробудит. Не важно, что он меня калечит, не важно, как я чувствую себя. Я, наверное, единственный, верю, что можно помочь, и, если я остановлюсь, он окончательно утонет», - тихо рассуждал Артемон, и Мальвина с Пьеро недовольно переглянулись. Врач бы, все же не помешал их другу. Судя по всему, мозги себе Артемон отбил напрочь. «Это самоубийство…Ты не должен жертвовать собой, чтоб вытянуть его из омута», - тихо произнес Пьеро, ревностно смотря на то, как подруга обрабатывает чужие искусанные руки. Ему было все равно, что делает Артемон, ведь он по себе знал, что влюбленного человека останавливать бесполезно. Даже если он сам пока не осознает степень своего помешательства. Но поддерживал слова Мальвины, ведь это было для него гораздо важнее. «Не тебе болтать про самоубийство…Не видишь, что ли…Человеку голову снесло от чувств», - поджимая губы, произнесла девушка, на что Пьеро лишь усмехнулся. Артемон не понимал откуда такая реакция. Да, он действительно очень дорожил Арлекином, но разве это было плохо? Разве то желание помочь и вернуть прежнее состояние его друга, которое так грело душу Пса, это нечто неправильное? Артемон не позволял себе думать о таком. Он не хотел копаться в этих мыслях, не хотел накручивать себя. Ему хватало лишь одной фразы друга о том, что он не неправильный, которую Арлекин тихо произнес в чулане. Этого было достаточно чтобы жить и бороться. Ночь…Время покоя и нагнетающего отчаяния. Лишь ночью выходило наружу все то, что так долго таилось в душе в течении дня. Ночью каждый, мог позволить себе быть более слабым и уязвимым. Мальвина, лежа в своей кровати грызла ногти, пытаясь вспомнить все ошибки, пытаясь повторять новые реплики для пьесы до изнеможения, пока мозг не отключался, показывая ей тревожные сны о тяжелом выступлении на сцене. Пьеро чаще всего, просто засыпал. Его разум, вечно уставший и апатичный, предпочитал забвение чем реальность, и в этом, наверное, другие больше всего завидовали ему, ведь крепкий сон — это роскошь в их тревожной жизни. Арлекин же, последнее время практически не спал, чувствуя тотальное опустошение и слушая тихие всхлипы снизу, которые почему-то заставляли сердце сильно-сильно биться. Ночь была временем отдыха и тревог, как монета, сочетая в себе две противоположные стороны. Эта ночь не была исключением. Шут тихо лежал в кровати, размышляя о грядущем дне. Мышцы и кости ломило от усталости, разум был словно вязкая каша. Глаза слипались, но долгожданный отдых не приходил. С того самого дня Арлекин страдал бессонницей. С того самого дня, стоило ему закрыть глаза, как в разуме всплывала хищная улыбка Дуремара и нестерпимая боль, от надписей, выписываемых скальпелем на его руке. Арлекин изматывал себя, надеясь от усталости, засыпать, не видя этих кошмаров, однако не всегда выходило так как он хотел. Внезапно, до полусонного разума донесся скрип дерева. Сначала Шут подумал, что это ему причудилось, только вот минутой позже, чье-то тяжелое тело придавило сверху. Он испуганно открыл глаза, чувствуя, как паника застилает сознание, вызывая тошноту и дрожь, но увидев чужие, карие глаза, полные тоски и испуга, Арлекин выдохнул, понимая, что опасности нет. Что этот идиот вообще себе позволяет? Испуг быстро сменился жгучей яростью. «Ты совсем тронулся? Ты зачем залез? Кровать не выдержит обоих, она итак на соплях держится, немедленно проваливай, не то я сброшу тебя вниз», - злобно прорычал Арлекин, чувствуя, как непонятное тянущее внутри отчаяние все сильнее грызет его изнутри, от этой вынужденной близости. Артемон поставил руки по разные стороны от головы шута, осторожно нависая над его лицом и заглядывая прямо ему в глаза. В этих пустых омутах Артемон видел себя и дыхание сбивалось, заставляя дрожать. Было страшно, очень страшно, но он зашел слишком далеко и не отступит. «Не сбросишь. Ты не сможешь. Ты устал и тебе будет слишком страшно сломать мне спину», - тихо прохрипел Артемон, и все внутри Арлекина сжалось от этого голоса. Чужое горячее дыхание было так близко, что становилось мерзко и… сладко одновременно. До безумия хотелось убить эту шавку прямо сейчас, лишь бы не испытывать подобное. Он с силой сжал горло парня, вырывая из его тела хрип и еще большую дрожь, и это пробудило спящих внутри демонов, шепчущих о том, что он все делает правильно. Артемон же, лишь смотрел в чужие глаза, полные презрения к нему и тихо посмеивался, не обращая внимая на кончающийся кислород. «Я придушу тебя. Глаза тебе выцарапаю, чтоб ты больше не смел так на меня смотреть. Ты своими криками перебудишь весь город, я тебе клянусь, так что быстро свалил отсюда», - нервно произнес Арлекин, отводя взгляд, а после с силой оттолкнул пса, легким движением ударяя его в кадык. Его до дрожи раздражало, что эта наглая псина не реагирует на угрозы, но еще больше его раздражало, что парень был прав. Он не может слишком сильно ему навредить. Потому что устал. Потому что отец будет недоволен. Потому что… Артемон закашлялся, задыхаясь от удара в шею, и не в силах больше держаться на руках, упал прямо на грудь Арлекина. Шут замер, чувствуя, как свирепость выливается за границы его терпения, чувствуя, что еще немного и от гнева ему сорвет башню. «Не закричу», - тихо прохрипел Артемон, куда-то в шею друга и Псих замер, ощущая странное чувство приближающейся опасности. Этот слабый голос, словно загипнотизировал его, не давая и шанса на сопротивление. Арлекин понял, что боится пошевелиться. Что просто не может двигаться. Это был какой-то бред. «Чтобы ты не сделал, я не закричу. Бей, ломай, хоть убей, но я останусь рядом с тобой», - донеслось до уха Шута, и дрожь прошлась по телу, заставляя зажмуриться. Мерзко, мерзко, мерзко, мерзко…. Артемон же очень и очень осторожно, приблизился лицом к шее друга. Он старался двигаться как можно медленнее, словно боялся спугнуть раненого зверя. Он не касался его, ожидая подходящего момента, ожидая реакции. Он чувствовал дрожь, чувствовал чужой страх и его собственное сердце гулко билось, заставляя нервничать и переживать. Он не хотел вредить другу. Он хотел вернуть ему самого себя. «Ты тварь… я не двигаюсь лишь потому, что боюсь, что кровать сломается. Завтра я вырву тебе язык и проломлю череп. Заодно и проверим, есть ли у тебя мозги», - угрожал Арлекин, но Пес не слушал его. Впервые за долгое время, он был рядом с важным человеком. Впервые за долгое время, его не могли оттолкнуть, даже если очень хотели, и Артемон, чувствовал, как больно сжимается все внутри, от этого щемящего чувства одиночества. Когда нужный человек рядом, но не с тобой. «Хорошо…пусть все это будет завтра, а сегодня, я останусь здесь…ты можешь меня ненавидеть. Ты можешь меня презирать. Но как бы сильно ты не пытался оттолкнуть меня, я останусь рядом, пока у меня есть на это силы. Пока я дышу. Потому что ты, сделал для меня гораздо больше. Ты дал себя укусить», - хриплый дрожащий тон, перерос в горячий шепот и Артемон губами, очень нежно и очень осторожно коснулся большого шрама, на шее Арлекина, который сам же и оставил. Шут шумно выдохнул. В глазах потемнело, и он с силой сжал матрас, на котором лежал. Внутри него боролись желание разбить голову Пса о стену и позволить ему быть ближе, и этот диссонанс просто сжигал внутренности, заставляя разум плавится от напряжения. Он ненавидел Артемона. Ненавидел, за то, что не мог его не желать...