История неофиксида: Красный лес

Я что, всё это время был в сознании? Всё, что я «видел», было галлюцинацией, а мигающий свет просто совпадал с тем, как я сам закрывал и открывал глаза. Только сейчас замечаю, как раздражает освещение под потолком. Не вообще — именно сейчас. Группа покинула лазарет, зачем-то накрыв меня пледом. Отсутствие их присутствия дарит какое-то облегчение. Паралич медленно отпускает моё тело. Первыми пошевелились ганглии, будто проснувшиеся от дремоты: дрогнули, вытянулись, слегка скручиваясь на самых кончиках. Опершись локтями о стол, я медленно сажусь, невольно прикладывая руку к груди. Ещё недавно здесь зияла аккуратная дыра. Её причина дымилась в кюветке — всё ещё слегка подёргиваясь. Перед глазами, как кадры видеофайла с помехами, пролетают сцены моего «оперирования». Силиз и Аурэн буквально боролись с моим организмом, который изо всех сил затягивал полученные ранения обратно. А потом эти двое замерли. Наверное, в этот момент их затащило в мои воспоминания. Это несложно понять по звукам, которые сейчас разносятся по всему куполу. Кому-то нехорошо, кто-то… скулит? Да ладно вам, всё было не настолько плохо. Я могу и обидеться. Уверен, моё мясо не такое уж и ужасное на вкус. Меня передёргивает от чавкающего звука, который всплывает в памяти, как будто снова раздаётся у самого уха. Ну вот, я всё вспомнил. Хотя очень сильно не хотел. Даже не знаю почему. Вру. Знаю, естественно. Когда воспоминания хоть немного просачивались, они вызывали у меня паническую атаку. Теперь же всё — плотину прорвало. И-и-и… как мне теперь на это реагировать? Вроде бы ничего не изменилось, не? Да, по сути я пережил всё заново. А ещё заставил человечков тоже это прожить. Кажется мои способности полностью выползли из сна. Еще вчера я замечал лишь фон, а теперь, я чувствую полноценные поля. У всех есть своё пси-поле. У людей оно разного размера, разной силы. Обычно те, чьё поле обширное и плотное, довольно харизматичны, легко увлекают за собой других. Из этой группки могу отметить Эйю. При этом её поле довольно воздушное и гибкое. Наверное, тоже из-за каких-то черт характера. У нас всё иначе. У неофиксидов поле не привязано к «обаянию». Оно скорее похоже на плотный кокон вокруг тела: у кого-то тонкий, едва ощутимый, у кого-то — толстый, вязкий, в котором можно утонуть. Моё поле обычно держится в одном и том же радиусе — достаточно широком, чтобы зацепить тех, кто подходит слишком близко, — но я привык держать его стянутым, приглушённым. Когда моё поле пересекается с полями других существ, я могу чувствовать или видеть их эмоциональный фон и самые громкие, навязчивые мысли. Иногда — тихо, как шёпот в другой комнате. Иногда — так, будто они орут мне прямо в ухо. Проблема в том, что это может работать и в обратную сторону. Плюсом ко всему я транслировал свои воспоминания. Похоже, это случилось из-за болевого шока. Поле расползлось, как лужа, и я не успел его собрать. Всё, что я привык держать при себе, хлынуло наружу разом. Я думал, что смогу продержаться ещё какое-то время. А теперь чувствую себя так, словно сыплюсь частями. Я должен был догадаться, что в конце концов, скорее всего, меня накроет. Но я не думал, что это будет вот так. Неужели и правда скоро наступит мой конец? Я пополню ряды овощей. Выглядит так, будто я чрезмерно спокоен, да? Я стараюсь. Перспектива стать овощем меня не пугает. Скорее я боюсь того, что не стану им. А застряну в череде ужасающих воспоминаний, переживая их раз за разом по кругу. И ещё хуже — если снова затяну в это кого-то ещё. Если моё поле потеряет стабильность, а кошмары, хранящиеся в моём подсознании, начнут вытекать в него, я боюсь, что произошедшее тогда может повториться. И на самом деле, я не хочу, чтобы эти людишки видели мои воспоминания. Имперцы страшно боялись попасть под телепатическое воздействие, особенно под чтение мыслей. Забавно: в этом почти не было нужды. Их навязчивые мысли сами просачивались наружу и прилипали ко мне, как жвачка к подошве обуви. Правда, я обувь никогда не носил, но аналогия понятна. А итог их страхов – спица в моей голове. И вот теперь мне нужно извиниться. Что-то сказать. Естественно, меня ничем не оправдать — как я посмел вообще такое сотворить с людьми, и бла-бла-бла. Да, погибших было много. Человек пятьдесят? Но, признаем честно, половина из них погибла не по моей вине. Они просто заросли ветками раньше, чем мы (аха-ха мы) нашли способ решить проблему. И я вовсе не рад этому. Не знаю, что шокировало меня больше: то, что они жрали меня, как сухпай, или то, что погибли из-за моего срыва. Насчёт первого я должен был догадаться, что такое когда-нибудь случится. Напомню, я старый, и полторы тысячи лет назад я тоже был старым. Меня уже ничто не должно было удивлять. Хорошо. Обо всём этом можно подумать позже. А лучше — никогда. С моей жизнью, серьёзно, лучше вообще о таком не думать. Почему? Потому что бессмысленно, напоминаю. Но прямо сейчас нужно взять себя в ганглии. И придумать объяснение.

***

Я быстро умылся в раковине, стирая следы уже засохшей собственной крови. Во рту всё ещё стоял привкус, но он привычен. Убедившись, что не выгляжу как сбежавший с операционного стола пациент, я переоделся, выбрав из стопки одежды новые светло-зелёные бриджи и лёгкую белую тунику. Не могу не отметить, насколько мягкой и приятной на ощупь оказалась ткань. Скорее всего, из-за обновлённых тканей моё осязание стало ещё более острым. — Рано или поздно тебе придётся выйти из лазарета, — говорю я своему отражению, — иначе они сами зайдут. А это застанет меня врасплох, и вряд ли я буду способен хоть что-то из себя выдавить. Отражение недовольно хмурится и слишком тяжело вздыхает. Ладно. Надо поговорить с ними. А может… не надо? Смысл вообще? Ну произошло и произошло, никто не умер. В целом никто прямо сейчас не требует от меня объяснений, верно? Они знают, что я обычно не начинаю разговор сам. А значит, если никто не спрашивает, говорить и не стоит. Логично? Логично. Но разве не стоит хотя бы проверить, как они там? Просто посмотреть. Да, стоит. Потому что, напомню, я не хочу, чтобы конкретно эти люди погибли. Чем дольше длится миссия, тем дольше я им нужен. Выходит, надо убедиться, что они не повторяют судьбу тех, кого видели в моих воспоминаниях. Есть большая вероятность, что они сами захотят избавиться от меня. Но это уже другое. И вот так я простоял перед дверью ещё минут пять, снедаемый противоречиями. Понятно, что это тупо. Но, о Канон, как же не хочется выходить. Я же им ничем не помогу от слова «совсем», и вряд ли они ждут моей помощи. Дверь всё-таки открывается раньше, чем я решаюсь на это сам. — О, ты пришёл в себя, неофиксид, — с лёгкой, подрагивающей улыбкой произносит Нико, открыв дверь и увидев меня в проёме. — Как ты себя чувствуешь? Его взгляд невольно сползает с моего лица к груди и обратно. После всего того, что было между нами, мне кажется уже странно испытывать неловкость. Но всё выглядело именно так. — Состояние неофиксида оптимально, — довольно спокойно отвечаю я, хотя мои сердца почему-то начинают бешено биться, и индикатор ограничителя тут же загорается тревожным светом. Нико это, естественно, замечает. Как и Эйа: она сразу делает шаг ко мне, а я невольно отшатываюсь. Успокойся, неофиксид. Ничего же не изменилось. — Ганни… — начинает было Эйа. Кажется, оцепенение с неё сошло, и она более-менее пришла в себя, хотя её всё ещё заметно трясёт. Под большими светлыми глазами залегли тёмные круги, беглый осмотр показывает лёгкое обезвоживание и бледность. — Называйте неофиксидом, — довольно грубо прерываю я. Что на меня нашло? Честно, это имя слишком сильно режет слух. Меня действительно кто-то так называл. Но я не помню, кто. И это меня напрягает. Я вспомнил почти всё, но последние фрагменты размыты, словно я смотрю через запотевшее стекло, из-за которого доносятся искажённые звуки. У меня нет имени. И даже если бы было — я не хочу, чтобы люди о нём знали. Да, это похоже на жадность: если есть имя, значит, есть хоть что-то *моё*. Но я предпочитаю его отсутствие. Потому что наличие имени сделало бы его обременительным. И тогда мне стало бы сложнее продолжать своё существование. — Но… в твоих воспоминаниях… — Эйа растерянно смотрит на Нико, потом снова на меня. Я тоже смотрю на него. Нико слишком спокоен. Что с ним не так? Это подавление эмоций? Вроде нет: его руки слегка подрагивают, как от перенапряжения, — на костяшках едва заметная дрожь, — но лицо сохраняет всё то же спокойное выражение, даже его тон никак не изменился. Это странно для человека. Тем более для него. До этого он показал себя довольно эмоциональным человечком. Я не удивился бы такому спокойствию от Аурэн. Но в случае с Нико это выглядит как резкая перемена. Эта аномальная тишина от него — как дыра среди остальных полей. Будто вместо Нико там стоит не живой человек, а аккуратно вырезанный из пространства пустой силуэт. И если бы я лишился зрения, а моя внимательность снизилась процентов до тридцати, я бы его даже не заметил. У всех есть поля. Даже у того плотоядного дерева оно было. Так что же с ним не так? — Кто вы? — вырывается у меня раньше, чем я успеваю подумать. Мысленно даю себе подзатыльник. Человек удивлённо приподнимает брови и озадаченно смотрит на меня. — Я Нико, неофиксид. Ты забыл меня? — отвечает он без паузы. — Эйа, ты слишком сильно его по голове ударила? Ловкое переключение внимания. Эйа виновато опускает плечи и делает крошечный шажок ко мне. В этот раз я удерживаю себя на месте. — Неофиксид, прости. Всё происходило так быстро, я растерялась, и ты сопротивлялся, — она судорожно сглатывает, голос срывается. — О богиня, как ужасно это прозвучало. Прости, пожалуйста. Нет. Я всё же никогда не привыкну к извинениям. Всё ещё звучат жутко. Эйа качает головой и закрывает лицо руками. Её фон рябит сложными эмоциями так сильно, что мои ганглии выворачиваются в обратную спираль несколько раз подряд. Теперь они все смотрят на меня так, будто я головой ударился. Ну… формально да. Только теперь, что бы я ни сказал, это, скорее всего, запишут на счёт травмы. Ладно. Будь по-твоему, Нико. Состояние остальной группы более-менее удовлетворительное. Они живы же. А это главное. Никто никого не сожрал, не отправился на прогулку по плотоядному лесу и стены своей головой не ломает. Значит, всё хорошо? Аурэн сидят на стуле, держа в руках падд. Они что-то читают, но уже долгое время их взгляд устремлён куда-то в пустоту. Экран падда гаснет, а они этого даже не замечают. Силиз стоит над раковиной с включённым краном, я чувствую её дрожь и какую-то спутанность в эмоциях, но внешне она сохраняет спокойствие. Но кран, пожалуй, закрыть надо. Вода не резиновая. Её же это совсем не смущает. А вот от Райо исходит почти животный ужас. Он сидит, сжавшись в уголке, прилепившись спиной к стене, и всё время ощупывает своё лицо и затылок. Пережитое повлияло на него довольно сильно. Лучше бы те двое побеспокоились о нём. Признаем честно: ему в воспоминаниях досталось, пожалуй, сильнее всех. Столько всякой дряни съесть. Его паранойя на мой счёт разрослась с ещё большей силой, и теперь для этого даже есть причина. Не думаю, что моё объяснение ему поможет. Я ведь и сам готов признать, что опасен. И что соврал, ведь обещал сказать, если что-то со мной будет не так. — Мы должны вернуть спицу обратно в его голову, — звенящим шёпотом произносит Райо, бросая быстрый взгляд в мою сторону. Может, это были только мысли вслух, но слышат их все и поворачиваются к нему. — Да, мы должны это сделать. Вы же видели воспоминания! Нас ждёт то же самое! Голос у него тонкий, перетянутый, как струна на грани обрыва. Он говорит громче, чем нужно, будто пытается перекричать собственный страх. На несколько секунд повисает молчание, словно каждый переваривает его слова. Сомнения, тревога, злость, страх — от этого коктейля мне становится дурно. На мгновение у меня возникает жуткое желание оторвать ганглии. Эти приёмники мне уже надоели. Но тогда я, скорее всего, буду просто огромной неподвижной тушей до тех пор, пока они не отрастут снова. — Видели, как… — начинают Аурэн, но обрываются на полуслове. Они бросают на меня короткий, виноватый взгляд — и тут же уводят его в сторону. Слова есть, но они явно боятся сказать что-то не то. Я пользуюсь возникшей заминкой, чтобы попытаться сосредоточиться и ужать поле как можно сильнее. Сейчас оно напоминает растянутую, истончившуюся плёнку — я даже не чувствую его краёв, из-за чего возникает впечатление, будто оно разорвалось. Надеюсь, нет. — Неофиксид просит прощения за проявленную оплошность, — произношу я, сохраняя максимально нейтральный тон. Бессмысленно оправдываться. Я удивлён тому, что они до сих пор не оторвали мне какую-нибудь конечность. Да, за все эти дни они ни разу не проявляли такого желания. Но это же люди, они переменчивы так же, как и ионный шторм. — Больше такого не повторится. Разумеется, ваше желание вернуть ограничитель на место обоснованно. Он не может объяснить произошедшее. Вряд ли они хотят слышать о том, что это произошло без моего желания. А ограничитель даст им немного уверенности в собственной безопасности. Пусть это и будет бесполезно. Он не даст мне чувствовать их эмоции и мысли. Но не помешает транслировать свои. Не помешал же полторы тысячи лет назад. Не нужно было, конечно, говорить о том, что больше такого не повторится. Ведь я уверен в этом так же, как и в своих врачебных навыках. Но, как и во втором случае, им об этом знать не следует. — Ничего мы с неофиксидом делать не будем, — резко произносит Нико, окидывая присутствующих долгим, тяжёлым взглядом. — Или ты хочешь сказать, что у тебя, Райо, поднимется рука? Сделать лоботомию живому разумному существу? — Я… — Райо беспомощно хлопает глазами. Он явно ищет поддержки у других, но тишина говорит сама за себя. Кто-то отводит взгляд, кто-то, наоборот, смотрит на него слишком пристально. Но никто не говорит «да». Удивительно, я думал, что они легко на это согласятся. Руку же поднять не так уж и трудно, если она на месте. — Тогда заткнись и перестань подначивать других на то, что сам сделать не способен, — добавляет Нико. Вам не кажется, что это какая-то слишком резкая перемена в Нико? Может быть, он всё-таки был в том хаосе воспоминаний и по-своему реагирует на пережитое? Остальные будто и не замечают изменений или не готовы их осознать. Если смотреть на общий фон, они едва ли сейчас способны адекватно мыслить. Увиденное шокировало их сильнее, чем я мог или могу себе представить. Как бы объяснить… от них исходит ощущение, словно органы внутри тела сжимаются, будто что-то давит изнутри на дальнюю стенку черепной коробки. Странный дискомфорт, вызванный не физическими повреждениями. А может, и ими тоже. Вдруг это аневризма головного мозга? У всех сразу. Из-за меня. Их тошнило, голова кружилась, и вообще со стороны выглядело так, будто и судороги были. — Быть… может, у вас аневризма? — озвучиваю я свою гениальную мысль. Но то, что отражается на лицах этих людишек, явно говорит о том, что они так не считают. А зря. — С чего… ты так решил? Скажи, пожалуйста, — всё так же осторожно говорят Аурэн, сохраняя между нами дистанцию. Неудивительно. Вдруг я снова устрою мозгоштурм. — Вас тошнило, у вас явно кружилась голова, и, кажется, были судороги, — спокойно отвечаю, глядя в их вытянутые лица. Они все разом, за исключением Райо, что-то осознают. Стремота. — И это ты связываешь с аневризмой? А не с эмоциональным шоком? Ну простите, что я был таким невкусным. И простите, что затянул вас в свои воспоминания против вашей воли. Но люди не умеют читать мысли, поэтому надо будет это озвучить. И только было я открываю рот… — Это был психоз, верно? — тихо говорит Силиз. Голос чуть дрожит, но она упрямо держит его ровным. — Последствия пережитой травмы. Я догадывалась, что ты не жил свою лучшую жизнь в Империи, но… чтобы настолько? — У неофиксида не может быть психоза, — автоматически начинаю я. И какая ещё травма? Она уже зажила. Вот я, целый, почти как новый. — Это была ошибка в его работе, за что он просит прощения. Возможно, вторжение инородной формы жизни вызвало сбой в способностях. Но это его не оправдывает. Так что он ожидает утилизации. Я пытаюсь быстро свернуть разговор, привычными для себя фразами закатать случившееся под ярлык «сбой системы» — удобный, понятный, безопасный. Нико меня прерывает. — Стоп-стоп, — говорит он. Голос всё ещё ровный, но в нём появляется сталь. — Ты почему говоришь так, словно являешься машиной? Может быть, я и не машина, как андроиды, но мой статус такой же. Странно, что они об этом вечно забывают. Он выдерживает паузу, делает шаг ближе, не сводя с меня взгляда. Кончик моего хвоста едва заметно дрогнул, стоило ему сократить между нами дистанцию, а я зачем-то замер. — Прости, что напоминаю, — продолжает Нико, — но моя рука была по локоть в твоей груди. И я уверен в том, что видел. Это точно был не набор деталей и механизмов. Теперь точно все пялятся на меня. Даже те, кто ещё минуту назад пытались смотреть только в пол или в стену, теперь поднимают головы. Эйа перестаёт теребить край рукава, пальцы замирают. Силиз отрывается от раковины, выпрямляется. Аурэн, которые всё это время смотрели куда-то мимо, теперь смотрят прямо. Райо, сжавшийся в уголке, тоже поднимает голову. — Что значит утилизация неофиксида? — внезапно спрашивает так необычно долго молчавшая Эйа. — Это ряд мероприятий, направленных на устранение каких-либо неподобающих… эм… действий или реакций неофиксида, если они уже имеют определённый паттерн, — слегка склонив голову набок, медленно проговариваю я, пытаясь уловить изменения в общем фоне. Кажется, они озадачены. Насчёт Нико не знаю. — То есть? Всё разжёвывать надо. Конечно, они не встречали раньше неофиксидов и не знают, как всё происходит. Но они же люди, у них там внутри что-то должно подсказывать, не? — Это удаление частей головного мозга, отвечающих за поведение. В силу регенерации эти части восстанавливаются, но поведение возвращается к стандартным нормам. Только те, кто часто проходил эту процедуру, в итоге становились овощами. Ну или по другим причинам. Теперь я чувствую что-то вроде шока от них. Даже от Райо. Повисает неприятная тишина. Что-то они слишком долго переваривают предоставленную информацию. — Не… неофиксид… прости, — заикаясь, произносит Райо. Он всё ещё в ужасе, но всё так перемешано, что я не могу разобрать. Фон каждого человека будто бы заполонили помехи. Теперь в шоке я. Мой шок в шоке. Райо передо мной извинился. Меня точно ждёт утилизация.

***

Люди оказались сильно истощены. Конечно, столько блевать — должно быть обезвожило. Да и версию с аневризмой я, между прочим, всё ещё не отметаю. Так что Нико после долгих и мучительных, судя по виду, раздумий предложил — или приказал, с его изменениями я пока понять не могу, — всем разойтись, отдохнуть и поспать. Я только за. Жду не дождусь, когда наступит тишина. Хотя неплохо бы их перед этим проверить. Смогу ли я просканировать их мозг, прикоснувшись ганглиями? Не в прямом смысле, конечно, но отклонения должны ощущаться. Но вряд ли люди вообще когда-либо подпустят меня к своей голове. Я даже не знаю, оставят ли они меня теперь медиком. Проверить всё равно стоит. Не хочу обнаружить их охладевшие тела наутро. Я же медик. Не совсем. Но всё же. Я никогда не поднимался на второй этаж. Не было необходимости. Зачем мне знать, где человечки хранят свои крошечные тела и распыляют частички кожи больше всего? Достаточно того, что они часто врываются в лазарет. Их пространства мне не нужны. Были. Голоса Эйи, Аурэн и Райо доносились из-за пёстрой двери, разукрашенной бледными разноцветными полосками. Я, постояв немного перед дверью, неуверенно постучал. Впервые я иду на это сам. Мне никогда не нужно было общество человека. Сейчас нет выбора. Я должен убедиться. — Да? — кто-то ответил изнутри. Мне пришлось пригнуться, чтобы зайти в помещение. Здесь очень сильно пахло людьми. Окно бы лишний раз открывали, что ли. Помимо этого, я отметил кучу нерационально использованного места в виде сваленной в углу одежды. Подозреваю, из-за неё здесь так воняет. А ещё я насчитал порядка трёх предметов мебели, на которых можно разместиться. Я понимаю, для чего нужна койка, но зачем здесь оранжевый мешок и одновременно стул? Моё молчание длится уже слишком долго. Я перевожу взгляд на людей. Да, они выглядят и пахнут — да, у меня уже какой-то сдвиг на запахе — не очень хорошо. Глаза Райо совсем красные, как и нос. Эйа и Аурэн сидят по обе стороны от него на кровати. Аурэн держат его за руку, а Эйа слегка приобнимает за плечи. Кажется, я что-то прервал. — Неофиксиду… нужно проверить владельцев на наличие аневризмы, — произношу как можно спокойнее. Их смешанные эмоции мешают мне нормально читать фон. Почему так много эмоций сразу? Это просто какая-то какофония. — Неофиксид, это… — Эйа выглядит растерянной. Она выжидательно смотрит на других людишек и снова поворачивается ко мне. Видимо, думает, что сказать. Интересно. — Мы рады. Мы считаем, что это такой твой способ показать свою заботу о нас. И принимаем это, — заканчивают за неё Аурэн, заставляя меня задуматься. Какая ещё забота, люди? Это даже звучит омерзительно. Обычная проверка не является «заботой», после которой я обычно лежу в луже своей крови. Ладно. Будем считать, что разрешение дано. Я остаюсь стоять на месте, а мои ганглии медленно тянутся к сидящей ближе всех Эйе. Она с любопытством смотрит на них, но не спешит отстраняться или трогать их руками. Я осторожно касаюсь её висков. И чувствую… что это? Аневризмы нет. Но нет и ещё чего-то. Её сознание ощущается так, будто от него отделили кусок, затем свернули его в комок, запихнули внутрь, а отрезанные края сшили вместе. При этом отделённый кусок находится в спящем состоянии. Лишь местами пробудившийся. Стежки расходятся. Ладно. Я не так уж часто залезал в чьи-либо головы. Возможно, так и работает человеческое сознание, у всех индивидуально. Может, это часть подавленных воспоминаний, как у меня. — Всё в порядке, неофиксид? — спрашивает Эйа, и глаза у неё округляются. — Неужели и правда аневризма? — Аневризма не обнаружена, — медленно отвечаю я, и мои щупальца тянутся к Аурэн, минуя Райо. Пусть будет последним. Если сознание Эйи, пусть и ушитое, выглядело как всплески ярких красок и вспышек, то у Аурэн оно — как море, в котором сейчас поднялись высокие волны. Но и здесь есть швы. Небольшие. Тоже чего-то не хватает. Только маленького кусочка. Аневризмы нет. — Всё в порядке. Ганглии повисают в воздухе перед Райо. Тот не сводит с них взгляда, будто они были не моей частью, а каким-то другим существом. Ну, это почти так. Они действуют и реагируют обычно довольно независимо — и друг от друга, и от меня. — Да, — Райо неловко кивает и чуть подаёт голову вперёд, подставляясь для исследования. Так что, пока он согласен, я спешу. Более перемешанного сознания я не видел. Не цвета, не море, а скомканные листы или куча спутанных… чего? Нитей? Проводов? Сознание ушито, но швы уже расползаются, и в то же время к нему пришили два комка — с краю и криво. Аневризмы тоже нет. Лучше бы была. Чувствую себя странно после этого просмотра. Будто увидел то, чего не хотел. Я не залезал в их воспоминания и мысли. Просто коснулся их сознания. И что-то мне это не нравится. Не могу избавиться от мысли, что я увидел то, чего не должен был. Или не хотел. Их перешили насильно? Или это и есть структура человеческого сознания? Знают ли они об этом? От этих вопросов у меня словно начинает чесаться под рёбрами. — Осмотр закончен, — быстро бросаю я, не давая никому и шанса что-то ещё сказать. И позорно сбегаю. Пусть продолжают то, что делали. Я хочу избавиться от увиденного. Это просто люди. Их дела меня не касаются. Моя задача — лишь сохранять их живыми, а что творится в их головах, это вообще не моё дело. Я быстро спускаюсь вниз, чтобы вернуться в лазарет. Самое время запереться и поискать спицу. Может и правда будет лучше вернуть ее обратно. Тогда пусть и не буду ничего знать, но хоть отдохну от чужих эмоций. Правда едва ли это будет похоже на отдых. Меня же тогда одолеет тревога от постоянного перенапряжения. Ведь я не буду знать о намерениях людей. Когда я наконец-то добираюсь до лазарета, дверь оказывается открытой. Кто же меня там встречает? Силиз. Она выглядит одновременно уставшей, сонной и обеспокоенной. — Неофиксид? — Да, владелица Силиз, — я прохожу в лазарет. Здесь неплохо бы убраться: после людей прежнего порядка тут нет. — Чем неофиксид может помочь? — Дай мне что-нибудь, чтобы я спала без сновидений. Есть такое? Голос у неё такой, будто ответ ей не особенно нужен. Просто нужно было с чего-то начать разговор. — Неофиксид поищет, — отвечаю я. Или сделает вид, что ищет. Потому что даже если найду что-нибудь снотворное, не уверен, что хочу давать это человеку в таком состоянии. Вдруг у неё и правда аневризма. Или инсульт. Или ещё что-нибудь понятное и объяснимое. Силиз садится на край кушетки. Матрас тихо вздыхает под её весом. Я стою к ней спиной, перебирая флаконы в шкафчике. Руки заняты делом — это удобно. Так легче не смотреть на людей, когда они начинают говорить странные вещи. Некоторое время в лазарете слышно только, как я переставляю баночки. — То, что мы сегодня увидели… — начинает Силиз и сразу замолкает. Я невольно замираю, но продолжаю делать вид, что очень увлечённо читаю маркировку на упаковке. — В общем… — она проводит ладонью по лицу. — Это напомнило мне кое-что. Не всё. Не буквально. Но… достаточно. Мне уже не нравится, куда всё идёт. Я не хочу ничего знать. Я подозреваю, о чём она, потому что похожие ситуации со мной уже случались. Ничем хорошим они не закончились. — Пару лет назад я была на Тайтане 4, — продолжает она. — В гуманитарной миссии. Там всё посыпалось из-за погоды. Урожай погиб. Потом ещё один. Потом людям стало просто… нечего есть. Она говорит медленно, будто каждое слово приходится вытаскивать из горла руками. — У нас хорошие миры, красивые. Ты бы… — она осекается, коротко, невесело усмехается. — Хотя нет. Неважно. Красота не помогает, когда ты не можешь оказать помощь там, где она нужна. Старые корабли умирают, новых нет. Так что мы летаем на том, что ещё не развалилось окончательно. «Прыжок веры». Очень пафосное название для старого корыта с двигателем на честном слове. Я всё-таки оборачиваюсь. Не полностью. Только глаз. — Я была добровольцем, — говорит она. — С Тайтана 3 на 4. В один конец. С тем, что могла увезти. Думала, хоть чем-то помогу. Что-нибудь вырастим. Что-нибудь придумаем. Там я встретила Эйю. На имени её лицо на секунду становится живым. Совсем чуть-чуть. А потом всё опять гаснет. — И голод, — добавляет она. — Его тоже встретила. Я молчу. Ганглии лежат вдоль спины тихо-тихо, будто меня здесь вообще нет. — Я видела детей, у которых от голода, животы раздулись так, что они не могли стоять, — Силиз смотрит мимо меня, в какую-то свою стену, которой здесь нет. — Видела тела, сложенные в один угол, потому что никто уже не успевал их хоронить. Видела, как взрослые дерутся за мешок семян, будто он может воскресить тех, кто уже умер. Мы с Эйей пытались вытянуть хоть что-то. Почву, теплицы, новые культуры… всё подряд. Что угодно. Она сглатывает. Я слышу этот звук слишком отчётливо. — В какой-то ужасный момент я даже перестала жалеть мёртвых, — говорит она тише. — Потому что хуже было тем, кто выжил. Детям. У меня внутри что-то неприятно сжимается. Очень хочется снова отвернуться к шкафу и начать считать бинты. Или полы начать мыть. Просто не слушать. — Они боялись взрослых, — продолжает Силиз. — Всех. Если к ним тянули руку — вжимались в стену или кусались. Если рядом кто-то повышал голос — у них начиналась паника. Они прятали еду, даже когда мы кормили их досыта, потому что не верили, что еда будет ещё. Не спали нормально. Просыпались от любого шороха. Смотрели так, будто ты сейчас ударишь. Или… — она сбивается, морщится, — или сделаешь что-то хуже. Я чувствую, как когти сами выдвигаются и упираются в край полки. — Зачем владелица Силиз говорит это неофиксиду? — сам не знаю, зачем спросил. Голос звучит ровно. Почти. Только слишком пусто. Силиз наконец поднимает взгляд. — Потому что я узнала это, — отвечает она. Мне хочется рассмеяться. Или выйти. Или отключить слух. Вместо этого я стою и жду продолжения, как идиот. — Не в смысле… — она качает головой. — Не потому, что ты как ребёнок. Я не это имею в виду. Ну конечно. А я уже решил, что меня сейчас будут сравнивать с человеческим детёнышем. Великолепно. — Я про то, как ты живёшь, — говорит Силиз. — Как всё время ждёшь, что тебя ударят. Как смотришь на людей и заранее думаешь, за что тебя накажут. Как говоришь о себе так, будто о предмете. Как… Она замолкает. Лучше бы не продолжала. — Как ты замираешь, когда кто-то к тебе добр, — всё-таки договаривает она. — Словно это опаснее, чем боль. Сердца будто бы сбились с ритма и бьются в хаотичном порядке. В груди становится тесно. Настолько тесно, что хочется вырвать себе ганглии и отключиться, лишь бы не слышать этого. — Владелица ошибается, — отвечаю я слишком быстро. — Это не имеет отношения к… — Имеет, — перебивает Силиз. Впервые настолько резко. Потом сама же вздрагивает от своего тона и тише добавляет: — Прости. Но имеет. Мне становится дурно. Какая, о Канон, доброта? Я знаю её концепт, но она не применима ко мне, к искусственно созданному существу. — Те дети, — продолжает она после паузы, — тоже делали вид, что с ними всё в порядке. Некоторые даже улыбались. Вели себя «хорошо», чтобы не злить взрослых. Не просили лишнего. Не плакали. Не жаловались. А потом у них случалась истерика только потому, что кто-то слишком резко поставил кружку на стол. Я уже не держусь за полку. Я вцепился в неё. Пальцы побелели, когти скребут металл. — Неофиксид не ребёнок, — произношу я холодно. — Я знаю, — тихо отвечает Силиз. — И от этого всё только хуже. Это ранит сильнее, чем если бы она спорила. — Я не должна была… — она устало трёт глаза. — Наверное, не должна была всё это говорить. Просто после того, что мы увидели, я не могу больше делать вид, что не понимаю, что с тобой происходило. И что это с тобой сделало. Что "сделало". Как будто я уже законченный результат. Испорченный образец. Итог плохой обработки. — Неофиксид просил не смотреть, — вырывается у меня. Силиз моргает. — Что? — Не смотреть, — повторяю уже тише. — Тогда. В лазарете. Когда… — язык будто деревенеет. — Когда всё вышло из-под контроля. Она смотрит на меня так, что хочется немедленно выйти в стену. Или в окно. Или в лес. Там деревья хотя бы молчат. — Прости, — говорит Силиз почти шёпотом. — Но я всё равно бы это увидела. Даже если бы закрыла глаза. Ну вот. Опять. Меня передёргивает. — За что владелица извиняется? — спрашиваю я. Она долго молчит, прежде чем ответить. — За то, что мне было удобнее считать тебя опасным существом, чем живым, — говорит она наконец. — За то, что я замечала, как ты дёргаешься от прикосновений, как смотришь на нас, как говоришь о себе… и ничего не хотела об этом знать. Потому что, если знать, становится слишком… — она ищет слово, — слишком стыдно. Стыдно — это как? Нет, я вроде знаю определение этого слова. Возможно, я его чувствую. Но с какой стати его чувствуют люди? — И ещё за то, — продолжает Силиз, уже глядя себе на руки, — что тебе пришлось пережить всё это снова. Из-за нас. При нас. А мы… мы просто смотрели. А что им ещё оставалось делать? Они никак не могли повлиять на то, что уже произошло. Лазарет будто становится меньше. Воздух — тяжелее. Даже лампа под потолком начинает раздражать сильнее. — Я знаю, что для тебя это, возможно, ничего не значит, — говорит она. — Может, мои слова вообще бесполезны. Но я всё равно хочу сказать это правильно. Хотя бы один раз. Она поднимает голову. Глаза у неё красные, но сухие. — Неофиксид, прости меня. Я не отвечаю. Не могу. Потому что если открою рот прямо сейчас, то либо скажу что-нибудь отвратительное, либо… Либо признаюсь в чём-то, чего сам не хочу слышать. Я чувствую себя так, будто из меня снова вытащили все органы, перемешали, а потом засунули обратно и приказали продолжать функционировать как обычно. Этого разговора я не ожидал. Он будто пытается выдрать из меня признание. Всё это похоже на эксперимент по эмоциональным реакциям. Я жду подвох. Нет, даже не так — я хочу, чтобы он был. Я не знаю, сколько длилась тишина. Но её резко прервал треск передатчика. Он находится в лаборатории, и прямо сейчас кто-то пытается связаться с группой. И я даже догадываюсь, кто. О, Канон. Неужели я рад этому? — Скоро владельцы будут в безопасности. А неофиксид помещён в криосон. Больше не о чем беспокоиться, — доверительным тоном проговариваю я, кивая головой в сторону двери. Датчик продолжает настойчиво трещать. Я улавливаю возмущение в фоне Силиз, но она ничего не говорит и выходит первой в зал, где уже почти все собрались. Нико куда-то девался. Эйа медленно заходит в лабораторию — так осторожно, будто та может взорваться. Остальные мелкими перебежками так же присоединяются к ней. Я встаю в проходе. Мне просто интересно. Эйа замирает. Её пальцы, зависшие в воздухе над передатчиком, слегка подрагивают. Она сомневается. Взгляд быстро перебегает с одного на другого и останавливается на мне. Будет лучше, если ответит она. И я киваю, будто бы от меня что-то зависит. — Группа «Тайтан-9» на связи, — отвечает Эйа, подхватывая передатчик. Голос на другом конце явно не из свободных регионов: — «Тайтан-9», ионный шторм спадёт через месяц. Окно продержится два дня. Вам нужно подготовиться ко дню отправки, ускорьте свои исследования. Группа «Амба Хагуа» заберёт вас. Передайте ваши координаты. Приём. — Отключай. Отключай! — Нико резко выхватывает передатчик из рук Эйи и вырубает его. Откуда он взялся? Вырос из ниоткуда. Я даже не заметил, как он промчался мимо меня. Все удивлённо — и я тоже — вытаращиваются на него. — Это «Амба Хагуа», — говорит Нико, сжимая корпус передатчика до хруста. — Я уверен, что они прилетят за неофиксидом, а не за нами. Просто подумайте сами: они предоставили нам так мало информации… наверняка надеялись, что мы с вами просто не переживём падение. И даже если умудримся, — он кивает в сторону окна, — местная флора нас сожрёт. Им нужен неофиксид. А мы — лишние свидетели. — Свидетели чего? — осторожно спрашиваю я. Да, я пробыл на этой планете полторы тысячи лет. Принадлежал Империи, она развалилась. Но моё владение всё равно переходит в чьё-то наследование. Это вроде как логично. С точки зрения людей. Нико переводит на меня взгляд. — Ты пробыл на этой планете полторы тысячи лет, — говорит он медленно, будто проговаривая это для всех сразу. Командир Очевидность. Теперь это уже всем понятно. — Это делает тебя её полноправным жителем. У тебя есть сознание, и ты разумен. По нынешним межпланетным законам колонизация планеты, на которой уже есть своя разумная жизнь, невозможна. А захват жителей этой планеты считается преступлением. Слова повисают в воздухе, будто всё это сказано на неизвестном мне языке. Для меня это звучит как абстрактный шум — я слишком долго являюсь «имуществом», чтобы всерьёз воспринимать слово «житель» по отношению к себе. Это шум. Просто слова. Или даже какая-то нелепая шутка. Ау. Я неофиксид. Я априори не могу быть в числе, охо-хо, разумной жизни. В каком наивном мире они живут? Но у остальных реакция другая. Эйа медленно моргает, будто до неё только что дошло значение сказанного. Силиз чуть выпрямляется, и в её взгляде впервые за всё время мелькает не только усталость, но и что-то вроде решимости. Аурэн переводят глаза с Нико на меня и обратно; в поле от них поднимается ровная, обдуманная волна: они уже мысленно раскладывают по полочкам юридические последствия. Райо же продолжает паниковать. Теперь ещё и насчёт корпорации, желающей их убрать. — Мы, жители Тайтана-9, — продолжает Нико, — засвидетельствовали и зафиксировали тебя как местную разумную форму жизни. По сути, мы сможем вытащить тебя отсюда и сделать так, чтобы у «Амба Хагуа» не было законного права ни на тебя, ни на эту планету. Его рассуждения о моих «правах» вызывают у меня едва слышную усмешку. Они и правда не похожи на имперцев. И это делает их даже слишком жестокими. — Как вы попали на эту планету? — этот простой вопрос разрушит все их наивные представления о «свободном неофиксиде». — На корпоративном корабле, верно? — Д… да, но… — Аурэн снова отводят взгляд в сторону. Они первые, до кого доходит смысл вопроса. А по непонимающим взглядам остальных становится ясно, что те ещё не догоняют. — Вам проще откупиться неофиксидом. Корпорации наследуют его как постимперское имущество. Они не отпустят его так просто. Так что вам лучше просто спокойно отдать неофиксида и попросить отвезти вас обратно на Тайтан. Я хотел продолжать разрушать их веру в пустую справедливость. Но меня останавливает то, что в моё поле проникают ещё несколько левых. Да, оно расползлось после недавнего потрясения, и я ещё не успел собрать его обратно. И я бы правда ничего не делал, если бы эмоции «гостей» не проявляли явное желание избавиться от этих наивных человечков. — Мы не одни… Зачем я это сказал? Вот придут этеррианцы и положат тайтановцев — и что? Мне должно быть их жаль? В моём положении ничего не изменится. Возможно, меня немного трогает то, что они пытались со мной подружиться. Но… Стоит мне представить моих крошечных владельцев одних в этом чёртовом красном лесу, где любая живность готова сожрать их, а корпоративные гады — я почти уверен — специально оставят их здесь на съедение… Да. Стоит это представить, и три моих сердца пропускают удар.