Танцы на песке

Всё это случилось по предопределенной судьбе, — а от того, что написано, некуда убежать и негде найти убежище

«Тысяча и одна ночь»

Власть избранного судьбой халифа, правившего миром уже более трёх поколений, простиралась от южных морей до холодных снежных пустынь. Империя, зародившаяся в центре суши, на безжалостных горячих песках, с каждым годом, словно агрессивное пламя, вбирала в себя всё больше земель. Халиф с великим войском завоёвывал народы, подчинял своей воле местные законы и обращал варварские культуры к высокому. Не было видно конца эпохе великих завоеваний халифа Умута. На сей раз повелитель возвращался в столицу своей империи с грандиозной победой над строптивыми племенами Индостана у самых границ суши. Долгий военный поход, наконец, завершился — и как всегда — великим триумфом. С халифом шагали вровень его преданные воины — кочевая элита, которой было не сыскать равных ни в одном уголке мира. Только с годами менялись соратники халифа, ибо столько десятков лет, как ему, не всем было дано оставаться в строю да крепко держать меч. Даже принцы, кровь от крови предков повелителя, не все были одарены Голубым Небом долгими годами жизни… Великий халиф потерпел поражение на поле боя лишь единожды, когда был совсем юным, в долине горного озера Эрхай на другом краю земли. Не сумев смириться с поражением, чуть позднее он жестоко отомстил непокорному народу, и остатки бунтовщиков были вынуждены перебраться на удалённый скалистый остров за морем. Другие же подчинились и с тех пор исправно платили Халифату крупную дань. А тем, изгнанным бунтовщикам, только и оставалось, что ждать, пока Умут вновь обратит на них свой яростный взор, пресытившись плодородными, золотоносными землями чуть севернее, и не разобьёт их вражеский стан окончательно. От своего войска халиф ждал лишь безоговорочной победы, от воевод — голов непокорных царьков у ног. Повелитель, получивший символы власти от потомка самого Пророка, а мандат — от Неба, восседал на вершине этого мира и олицетворял всё сущее. Джинхён был одним из новых видных эмиров империи. Ему было немногим за двадцать, но за широкими плечами у Хёна уже были сотни побед на поле боя. С малых лет, когда земли его родины были покорены могущественной империей, его забрали из семьи для учёбы военному делу. И с мечом, и с кулаком он обращался мастерски, не оставляя врагу ни единого шанса. После решающей битвы на широкой мерзлой реке далеко на Севере он окончательно завоевал доверие правителя и был одарён этим высоким титулом. Благодаря своему происхождению Джинхён был чрезвычайно высок и прекрасно сложен, имел светлые и чуть волнистые волосы. Яркие голубые глаза его особенно выделялись на загорелом восточном лице. В армии за свои навыки, твёрдость характера и великодушие он вызвал уважение, а в миру среди девушек и юношей — обожание, прежде всего благодаря своей мужественной красоте и отстранённому холодному благородству нрава. Лошади, ослы и верблюды лениво шагали по раскалённой пыльной земле пустыни, перевозя на своих спинах воинов халифа, боевые орудия, предметы полевого быта и иностранные богатства. На протяжении дней и недель тянулся караван через сушу, возвращаясь в столицу государства. Джинхён, укутанный в чёрный плат до подбородка, ехал на мощном степном коне прямо позади повелителя. По другую руку от Умута находился ещё один выдающийся воин — племянник халифа, названный в честь полководца прошлого, Текеша. Они с Джинхёном шли плечом к плечу за халифом, поднимая за него щиты и обнажая копья. Однако между двумя эмирами никогда не было товарищеского чувства. Текеш по праву крови считал себя выше Хёна; тот не обижался на чужую враждебность, лишь смиренно следовал своему предназначению — служить халифу и его клану. Дни в дороге обратно до столицы тянулись бесконечно; хаммам с умелыми банщиками представлялся Джинхёну единственно важной целью после того, как были одержаны все победы. Солёный пот застилал глаза и день ото дня наслаивался на огрубевшей коже, стягивая её и издавая зловоние. Лишь подойдя к высоким городским стенам из белого камня и увидев за массивными воротами старинной крепости столичные купола мавзолеев и медресе, покрытые голубыми сельджукскими плитками и мягко светящиеся в золотом зареве, Хён наконец смог почувствовать себя дома после пути в сотни фарсахов. Жители столицы встретили войско громкими овациями, фестивалем музыки и пёстрых цветов, каких не видывал ни один оазис. Вся столица праздновала возвращение мужчин и чествовал власть великого халифа. Процессия тянулась от самых городских ворот до грандиозного дворца. Там, у фасада в золоте, рубинах ярких, как свежая кровь, халиф развернул своего гнедого коня перед войском, растянувшимся до горизонта, и громко молвил: — Долгий был поход. Но вы, мои воины, превзошли себя. Много золота добыли мы благодаря вашей доблести. Все богатства пойдут на развитие науки и медицины, строительство новых городов и помощь обездоленным… По воле Всевышнего и с Его дозволения. — Да не будет забыта Его милость, — склонив свою голову, ответил халифу Джинхён. Чужаки считали халифу тираном тиранов, но ни один тиран в истории человечества не дал людям так много, как он. За многие десятки лет своего правления, халифа поднял из грязи и невежества сотни племён. И если бы не халифа, Хён, обычный мальчик из восточной деревни на окраине империи, возможно, никогда бы и не узнал о своём истинном предназначении, коим оказалась война. И прожил бы он годы, вспахивая земли, как его предки, и не увидел бы ни блеска золота, ни рубинов, ни морского жемчуга, которые наполняли сундуки в доме его стариков, которых уже не было на этом свете. Халифа создал империю из крови, золота, империю, что владела умами. Глуп был тот народ, что сопротивлялся его завоеваниям! Не заслуживал он жизни в достатке и радости… Островные демоны, положившие жизнь на борьбу с халифом, не достойны были топтать своими ногами землю. Джинхён служил оруженосцем при великой длани, несшей Небесное правосудие, и готов был провести в молитве за него и Голубое Небо остаток своих дней. — Устроим же великий пир! — пророкотав, халифа совершенно неожиданно отдельно весело подмигнул Хёну, а затем повёл за собой все тридцать самых выдающихся воинов халифата за ворота дворца. Мужчины вошли во внутренний двор, где невидимыми слугами в белых одеждах всё уже было с тщательностью и роскошью подготовлено к пиру. Вслед за повелителем военачальники расселись на ковре, расстеленном прямо на тёплой земле. Справа от себя халиф усадил Текеша, а по левую руку — Хёна, тем самым показывая свою близость к эмирам. Все остальные высокопоставленные военачальники знали, что в этом походе без Джинхёна Умуту бы не удалось подмять мятежных правителей Индостана. Текеш показал себя в войне хуже, но по старой памяти оставался в лучах благоволения халифа. Все знали и уважали опыт этих двоих, потому гадали — чем же халиф отблагодарит своих самых преданных воинов? Текеш явно был не согласен с тем, что ему приходилось соперничать с молодым Хёном, но не смел перечить повелителю, вместо этого подспудно изливая на эмира свою желчь. Пока воины устраивались во внутреннем дворе на коврах, уже стемнело. Луна с удивительным алым отливом сияла на небосводе среди редких, словно родинки на мягком теле любимой женщины, звёзд. За эту полную бурного веселья ночь она обещала пройти свой путь до самого горизонта. В знак начала торжественного пира придворные птичники вынесли халифу его дорогого ястреба. Птицу преданную и яростную, любившую полакомиться плотью врагов своего хозяина. — Мой дар от Всевышнего, — воскликнул халиф, приветствуя птицу. Он подставил ей руку, чтобы та пересела к нему и дала свою пернатую головку для поцелуя. Но вместо того, чтобы подчиниться, ястреб яростно впился крючковатым клювом в плоть своего господина и шумно взбил крыльями воздух. Воины, увидев это, затихли как один. Джинхён лично пронаблюдал, как на месте укуса на тыльной стороне ладони халифа проступила крупная капля крови — не каждому врагу удавалось видеть его кровь… И Умут явно не ожидал непокорности от своей птицы, поэтому сперва принял вид грозный и непримиримый, у всех присутствующих вызвавший первобытный ужас. То, что ястреб обернулся против своего повелителя, служило не иначе как плохим знаком. Но халиф обернул всё в шутку, сказав: — Должно быть, птица, как любая верная жена, обижена на своего Владыку за долгое отсутствие… Халиф передал ястреба птичнику и отослал его прочь, а после развернулся к воинам, развеселившимся от данной ремарки. Во двор, освещённый огненными чашами, ввезли клетки с павлином, чёрной как ночь пумой и бурым медведем. Их красота, смертоносная грация и грубая сила олицетворяли власть халифа. Рык разъярённой пумы, которой бросили кусок мяса, прокатился по всему двору, отражаясь о стеклянные витражи остроконечных окон. Взревел медведь, и его не оставили без угощения. Только после этого придворные музыканты ударили в барабаны; всеми забылась птичья непокорность. Началось празднество. Факиры появились перед пирующими и приступили к захватывающим дыхание трюкам. Вино пролилось в кубки и на ковры. Голодные рты воинов, уставших, перепачканных в песке и саже, но счастливых, обгладывали бараньи кости, смоченные в кислом молоке. Кто-то мечтал о пышных формах женщин и сладкой тесноте внутри своих наложников, кто-то — о долгом сне в мягкой постели и с сытым пузом. — Вы, мои верные соратники, — вознеся над заваленным яствами столом золотую чашу с вином, халифа оглядел мужчин, — заслуживаете всех почестей мира. Насладитесь же… одним из чудес света. Я дарю вам возможность взглянуть на танец моего наложника! Воины, усталые прежде, но бывшие навеселе, вдруг затихли как по приказу. После по головам прокатились шепотки и вздохи изумления. Мало кому и редко когда позволялось видеть бывшего бача халифа, ныне главного наложника с его мифической, влекущей грацией. Все мужчины знали его имя, но никто и никогда не осмеливался произнести его вслух, чтобы не опорочить его и не навлечь гнев халифа. И судя по тому, что верховный оказался так щедр в эту ночь, он был крайне доволен службой своих воинов и уже чрезвычайно весел от вина. Халифа нарёк своего драгоценного наложника именем Руи — под ним его и знали во дворце. Джинхён, вопреки желанию рассмотреть чужой танец, взглядом потупился в стол. Статус эмира не впервые давал ему возможность видеть Руи, и каждый миг, когда их с танцовщиком взгляды пересекались, врезался в память Хёна. Долгие месяцы он был зависим от случайных встреч и мягких вежливых улыбок глазами, словно от крепкого дурмана. И с каждым разом ему становилось всё сложнее мириться с тем, что Руи никогда не сможет ни показать своего лица полностью, ни принадлежать ему. Танцоры, акробаты и укротители зверей убрались с площадки перед пиром, почтительно согнувшись над землёй. Слуги и виночерпии покинули столы. Затихли музыканты, в ночном воздухе всё, включая листву садовых магнолий на ветру и треск древесины в огненных чашах замерло в ожидании редкого явления. Арки крытой галереи внутреннего двора были прикрыты полупрозрачными шелками, — и стало отчётливо понятно, для кого были подготовлены эти декорации, когда за пурпурной газой проступил тонкий неземной силуэт. Одинокая флейта затянула своё тихое, высокое вступление. — Смотри, мой соратник. Сегодня Руи танцует и для тебя, — халифа чуть наклонился к Джинхёну, возвращая из своих мыслей. После слов Умута, эмир не мог ослушаться и не смотреть. Музыка ускорилась, стоило Руи скользнуть ногой между шёлковых штор и описать полуобнажённым бедром окружность в воздухе. Следом наложник, не долго томя, сдёрнул полупрозрачное полотно с арки и явил себя пиру. Все мужчины, наблюдавшие это, ахнули в один голос. Шелка на скульптурном и тонком теле Руи казались тяжелее его самого. Шаровары из летящего шифона с разрезами открывали вид на острые бледные колени, на бёдра тонкие, но жилистые, голени и узкие лодыжки с массивными звонкими браслетами на них. На его голом животе словно капли росы сверкали драгоценные камни на тонких цепочках. Золотые монеты на бёдрах, ожерелья из жемчуга и камней будто только и удерживали это существо у поверхности земли. Нижнюю часть лица фаворита закрывала вуаль. Хён был так жестоко посажен на этот крючок, страстно желавший рассмотреть его красоту, что так грубо попытались скрыть под какой-то тканью. Запрокинув голову, Руи глубоко прогнулся в пояснице и расправил свою грудь, как парус. Вознёс руки в воздух, будто взмолившись Всевышнему о чём-то глубоко личном, и молочная в свете луны кожа на его рёбрах натянулась. Талия у Руи была совсем крохотной — казалось, что вокруг неё можно было обернуть одну руку. Сжать её в обеих ладонях, между большими и указательными пальцами, предаться греху… Руи словно тянул к себе верёвками, не оставляя Джинхёну никакого выбора кроме как поглощать свой танец. Движения его кистей имели силу большую, чем приказы халифа. Любой, даже слепец без потенции, чистый и невинный ангел, возжелал бы его. Вот и Хён не мог думать ни о чём другом, кроме как о том, чтобы рассмотреть ближе. Прикоснуться. Обласкать. Испробовать. Вытрахать, в конце-концов, и быть выжатым насухо. Наложник халифа приближался к той грани, когда обычно все мальчики-наложники у знатных господ — а развлечение это было доступно лишь исключительным людям — уже отсекались в силу своего возраста. Но как это могло быть важным, когда Руи до сих пор оставался прекрасен, словно древний варварский бог, склоняющий к греху, как светлейший бесполый ангел на службе у Всевышнего? Джинхён не сомневался, что, будучи искусным в танце, он был умел и в постели. Поглощать взглядом того, к кому никогда не сможешь прикоснуться, было сущим испытанием воли. Он никогда не питал страсти к другим мужчинам, но Руи… Руи был кем-то совершенно другим. Ни мужчиной, ни женщиной — даже несмотря на своё облачение и манеру держаться, будто он — дева и самая искушённая гетера одновременно. Каким бы Хён ни был доблестным воином, наблюдение за танцем давалось ему тяжело. Мучительно-сладкая боль скапливалась в солнечном сплетении, а глаза позорно щипало от обиды на судьбу. Ну почему… Умут странно глянул на него сбоку. Джинхён сжал грубую ткань штанов, впился ногтями в собственное бедро, чтобы совладать с желаниями и не раскрыть того, что должно оставаться тайной под семью печатями: он был безнадёжно влюблён в Руи ещё с тех пор, как впервые увидел его. Глаза наложника были чёрные как омуты, в точности как волосы — те, сияющие и гладкие, струились к острым лопаткам. Живой огонь игриво плясал в отражении золотых монет, вплетённых в пояс на бёдрах. Наконец, к их звону и тонким звукам флейты добавилась игра других инструментов, а именно — звучных барабанов и переливчатых домр. Руи стал выписывать бёдрами соблазнительные фигуры, порой вскидывая то одно, то другое, чем демонстрировал безумный контроль над телом. Втягивал впалый живот, выгибался в стройной пояснице, — и в её соблазнительной ямке залегала тень. Та будто играла в прятки и звала нащупать себя под шитым поясом, спуститься ниже и заполнить чужое нутро. Рёбра на торсе Руи можно было пересчитать пальцами, растворяясь в похоти словно в морской пене на шелках постели. Влекущий за собой и молитвы, и грешные фантазии, наложник изгибался, как будто не было в его чреслах костей — от хребта и до самых кончиков тонких пальцев, он плыл по самому течению музыки. В танце живота медленной поступью подходя к столу пирующих, по центру которого сидел его господин, Руи скользил по лицам тёмным взглядом из-под полуприкрытых, подведённых дымкой глаз. Но он не выделял из толпы никого конкретного кроме халифа, который имел неограниченную власть над его телом, духом и судьбой. Следуя ускорившемуся ритму музыки, Руи приступил к поражающим трюкам, демонстрировавшим его гибкость и чрезвычайную силу мышц. Он закрутился на одной точке на мраморном полу, словно воланчик, и после, расправив руки будто диковинная птица — свои крылья, совершил кувырок в воздухе. Своим мастерством наложник халифа вызвал аплодисменты и бурные возгласы мужчин, которые сами на поле боя бились на пределе человеческих сил. Но вдруг посреди своего страстного танца фаворит халифа замер на одной ноге. Музыка замедлилась, стала напряжённей. Тогда другая нога Руи поднялась ввысь медленно, скользя вдоль воздуха, будто высокая нота флейты тянула её за собой. Колено сперва было согнуто, бедро поднялось высоко, и лишь потом нога плавно и без усилия распрямилась. При этом босые пальцы Руи оставались вытянуты к небу словно у фигурки, а не живого человека. Он задержался в этом положении достаточно надолго, чтобы зрители поняли, насколько бывший бача владел своим телом и вниманием окружающих. И лишь затем он повернул голову. Его медленный, немного ленный взгляд скользнул по лицам воинов. Наложник прокрутился на опорной ноге, не роняя поднятой, будто ось вращения проходила сквозь всё его тело. Ткань одежды едва заметно потянулась за движением, подчёркивая линию бедра. Когда Руи замер, его нога, наконец, опустилась к земле так же неспешно и плавно, как поднималась. Джинхён был поглощён этим невероятным зрелищем. Оттого ему стало горько, когда Руи завершил свой танец, опустившись на мраморный пол с грацией гибнущего лебедя, вытянувшего крылья и шею в последнем вздохе, взывая к помилованию и восхищению собой одновременно. Застучала посуда, раздались аплодисменты, двор заполнили голоса взбудораженных пьяных мужчин. Даже павлин в клетке издал пронзительный крик и раскрыл великолепный хвост. Показалось, что Руи посмотрел прямо в сторону Джинхёна, притом, с непонятной эмоцией. С чего бы ему?.. Эмир резко уронил взгляд к своим рукам, рукоплескавшим прекрасному танцу, и гулко сглотнул вязкую слюну, заполнившую рот. — Моё солнце и моя луна, — позвал того халиф, закончив хлопать, и протянул раскрытую ладонь к Руи. Наложник, пытаясь отдышаться, быстрым шагом порхая по мраморным плитам двора, обошёл всех воинов, что расселись на коврах. Они клонились к земле как трава под его стопами, пытаясь заглянуть под вуаль на лице, пока Руи не приблизился к своему единственному господину и не опустился перед ним на колени. — Да, мой Владыка, мой Свет и моя Судьба, — с придыханием произнёс Руи, склонившись в глубоком поклоне, а после поцеловал рубин в золотом кольце на длани халифа. Глаза наложника лучились любовью и почтением к господину. А голос его был шёлковый и нежный, каким воображению и диктовала его ранее увиденная Хёном красота и грация танца. Но могло ли столь чистое создание иметь такие острые ногти, силу рук и стана, и острые внешние уголки глаз, в которых скрывалось что-то тёмное, опасное? Что это было? — Джинхён — доблестный воин, — вдруг заговорил о нём Умут, бросив на своего эмира быстрый взгляд. Он затем жестом мягким, но властным огладил щёку Руи. — За ним большое будущее… Окажи сегодня ему почесть, которой только он один достоин. «Что?» — пронзил разум единственный логичный вопрос. Проигнорировав приличия и теряя выдержку, естественную для себя, Джинхён резко привстал на ковре. Глядя то на Руи, то на халифа с нескрываемым смятением, он отказывался верить в услышанное. Повелитель… давал ему своего фаворита? Он не ослышался? Не принял желаемое за действительное, сойдя с ума от длины и тяжести пути в столицу, от одержимости Руи? — Халифа! — вдруг оскорблённо вскричал сидевший рядом Текеш. Он казался уязвлённым такой милостью кровного родственника не к нему, а к чужеземцу Джинхёну. — А тебе, мой верный друг Текеш, — не выпуская руки Руи, обратился халиф к воину, — за проявленную на поле боя доблесть я дарую возможность жениться на любой из моих племянниц. Будь то прекрасная Рукия, мудрая София, или юная Зумуррут… Тебе же, — халифа глянул на Джинхёна, а после, словно драгоценность, вложил ему в руку узкую ладонь Руи, — не сомневайся… Я отдаю в веление моего прекрасного наложника. Но только на одну ночь! Руи впервые посмотрел на Хёна прямо, а не украдкой, лишая его не то что способности внятно поблагодарить халифу за оказанную честь, но и дышать. Узкая ладонь, аккуратные и длинные пальцы Руи оказались в руке Джинхёна — чуть холодные. Джинхён непроизвольно сжал их, стремясь согреть теплом своего мгновенно опалённого любовным жаром тела. Тёмные глаза Руи сузились в улыбке, но в их глубине таилась загадка, заставлявшая сгорать от желания постичь самую суть этого существа. — Это — честь для меня, быть слугой преданного слуги моего Повелителя, — проговорил Руи. Халиф улыбнулся, довольно сощурившись, а Джинхён не мог не восхититься милостью владыки и никак не мог взять в толк, что, кроме победы, заставило его так расщедриться? — Благодарю вас, Халифа, — взглянув на его ладонь у себя в руке, Хён нехотя отпустил её и согнулся в поклоне перед Умутом. Затем эмир поднял голову и заметил, как завистливо и непримиримо смотрел на него Текеш. Не по душе тому было, что такой почестью халифа одарил не его, а Джинхёна. Не нужен ему был ни брак с роднёй повелителя, ни гарем из сотни лучших мальчишек столицы. Одна ночь с Руи была ценнее всех драгоценностей и благ этого мира. Но милость владыки оставалась неоспоримой. — Пойдёмте… господин, — произнёс мягко Руи, выдерживая долгую паузу между словами, в которую закладывал известный только ему глубинный смысл. Он чуть сжал пальцы Хёна в узкой ладони, а Хён уже чувствовал, что он на крючке. Джинхён поднялся с подушек, не ведая, что ждало его в ближайшие минуты. Под громкие возгласы и аплодисменты он, словно ягнёнок, был уведён Руи с пира. Верно. В руках хищника невиданной грации он был никем. Халифа смотрел ему вслед, с гордостью и довольством, будто знал больше, чем все вокруг. — Будь с ним ласков, иначе Руи выпустит когти, — захохотал Умут, окуная губы в кубок. Прежде чем уйти с пира, Джинхён отвесил повелителю новый глубокий благодарный поклон, и от веселья, поднятого воинами, заулыбался и сам, только-только осознав, что это была не жестокая шутка, а действительность. Руи с Хёном скрылись в галерее, но громкий возглас халифа был слышен по всему дворцу: — Приведите же рабынь и рабов для других моих доблестных братьев!.. Голоса и музыка становились тише по мере удаления Джинхёна и Руи от празднества, а лёгкий ветер в крупных листьях пахучих магнолий — громче. При каждом выверенном шаге наложника раздавался звон роскошных украшений на его бёдрах и лодыжках, а поглядывающие на Хёна глаза искрились лёгкими смешинками. Подумалось, что не одари халифа своего фаворита браслетами и кольцами, он бы мог передвигаться незамеченным по дворцу — прямо как кошка без колокольчика на ошейнике. Хён определённо был мышкой в его цепких коготках. Массивные двери закрылись за их спинами, стоило Руи провести Джинхёна в залу, покрытую золотыми эмалями и панелями с кружавчатой костяной резьбой. Всё, что было во дворе, там и осталось. Лишь музыка слышалась на отдалении, служила фоном, заполняющим тишину, в которой Джинхён испытал неожиданную неуверенность. Здесь наложник, развернувшись к нему, протянул руки, чтобы снять вуаль со своего лица. Дыхание Хёна замедлилось, тело замерло в ожидании. Ткань вуали скользнула по рукам Руи и была ловко подхвачена им у груди. Джинхён едва слышимо ахнул, видя вблизи лицо чистое, внеземной красоты. Оно оказалось ещё прекраснее, чем танец Руи, его грация, его голос: чуть продолговатое, с тонким носом, острым подбородком. Но главное — губы были яркие, в меру пухлые и чувственные. Манящие. — Ты прекрасен… — с исступлённым вздохом выдал эмир. Губы Руи растянулись в немного робкой, но обезоруживающей улыбке. Чёрные пряди упали на его щёку. Он убрал волосы за ухо. Это был не парень, а сущее очарование. Приветливо щурясь, наложник осмотрел Хёна всего с головы до ног и мягко спросил: — Пойдёмте? — он склонил голову на бок. — Куда? — как полный глупец, заторможено переспросил эмир. Джинхён не мог отвести взгляда от лица Руи, мысли путались в голове. Сердце рокотало в груди, показавшейся слишком узкой для чувств, что затапливали её, а к ним примешался неожиданный страх перед таинством, на которое его толкал халифа. Эмир не мог ослушаться повелителя, но и не мог позволить себе коснуться его личного наложника. Даже несмотря на то, что так долго, мучительно предавался этим несбыточным мечтам… — В хаммам, господин. Вы, должно быть, устали. Отдохнёте немного в горячей воде… А я вам помогу помыться. Сказав это, Руи оказался так близко, что Хён мог ощутить телом движение его груди. А затем тот опалил ухо своим горячим дыханием, но вывернулся так умело, что Хён и понять не успел, почему наложника не оказалось в кольце его рук. С одной стороны, эмир на протяжении всего пути обратно чудовищно желал, наконец, посетить хаммам, но с другой — делать это с Руи, наложником халифа, было словно преступать божественный закон. Мытьё — такая банальная часть жизни, хоть и недоступная в военном походе, в присутствии наложника грозило обернуться чистым соблазном. Руи же не стал долго ждать, пока до него дойдёт смысл тех слов. Обежав эмира ловко, с звонким, как переливы маленького колокольчика смехом, он легко толкнул его вперёд под лопатки, к массивным резным дверям. Те раскрылись; показался зал в ещё более великолепных арабских мозаиках. Здесь, в предбаннике, воздух уже ощущался влажным, прогретым, расслабляющим. Вмиг стало жарко во всей этой одежде, пропитавшейся потом и сухим ветром пустыни. Хён отошёл к каменной скамье под высоким куполом. Руи, чуть приподнявшись перед ним на носочках, размотал платок на шее воина. Прикосновения его пальцев к коже вызвали у Джинхёна лёгкую сладостную дрожь изнутри, а интимность момента лишала возможности полноценно вдохнуть. Тело продолжало сковывать странное стеснение, и Руи, будто видя это, действовал мягко и со спокойной, но пленительной улыбкой, которая делала его немного похожим на лисицу. — Воин позволит мне коснуться своего меча? — Руи поднял соблазнительный — или Джинхёну это лишь показалось — взгляд из-под ресниц, когда закончил с расшнуровкой его наручей и оставил их на скамье. — Меча? — озадаченно переспросил Джинхён. — Меча, — рука Руи легла на рукоять оружия, закреплённого на тяжёлом поясе. Хён молча кивнул, хотя и вопрос, и уверенная хватка наложника на его мече выбили воздух из груди. Рядом с наложником Джинхён чувствовал себя неуклюжим юнцом. Будто не было за плечами моря битв, женщин и вина, а было лишь что-то обнажённое, спрятанное глубоко внутри: кроме жгучего желания, вдруг всплывшая на поверхность природная непосредственность сына крестьян, молодого парня, а не воеводы великого халифа. Руи неторопливо распахнул рубаху на груди Хёна. Проведя пальцами по влажной от накопленной от испарины груди, он резко сдёрнул её с широких плеч. Взгляд наложника блуждал по загорелой коже. Джинхён, влекомый смесью самых разных чувств, среди которых взыграло желание рассмотреть лицо Руи ближе, поддел его подбородок. Губы наложника были спелы, как ягоды, и манили себя испробовать. Руи, пользуясь их близким положением, вдруг обвёл его брови подушечками тонких пальцев, от узкой переносицы до самых висков, где принялся массировать кожу головы под светлыми, сбившимися прядями. От мягких ласк Джинхён зажмурился — прикосновения расслабляли, снимали скопленную под скальпом усталость. Но затем, приоткрыв глаза, он увидел, как наложник расплылся в улыбке и без стеснения сказал ему: — У вас широкие, густые брови, господин. Некоторые считают, что это — признак большой мужской силы, — и рука его неожиданно опустилась вниз, легла прямо поверх пояса штанов. — Это то, о чём говорят в гареме? — сглотнув от напряжения характерного толка, чуть хрипло спросил Хён. Руи не стал перемещать руку ниже. Вместо этого смотрел на Хёна, улыбаясь и щурясь озорно. Он ответил сладким полушёпотом: — То, о чём говорят в гареме, остаётся в гареме. Ровно как и то, что обсуждают эмиры на своих военных советах, — и приподнялся на носках, чтобы быть к Джинхёну чуть ближе. Их губы чуть было не соприкоснулись, но наложника, по-видимому, тянуло поиграться со своей добычей. Руи так же неожиданно опустился на колени. Джинхён чуть было не задохнулся, глубоко захватив воздух ртом, но оказалось, что Руи собирался лишь распустить намотки на его голенях и помочь снять сапоги. — Я сам, — смущённый их положением, Хён отстранил от себя Руи, уложив руку ему на плечо. — Хорошо. Я подготовлю халат для вас. Джинхён стянул истоптанные сапоги и сдёрнул штаны, то и дело оборачиваясь на Руи, который подошёл к резному шкафу, чтобы достать оттуда свежий халат. Взгляд наложника, лёгший на его обнажённые ягодицы, заставил Хёна вновь смутиться. Он позволил вернувшемуся парню накинуть на свои плечи халат, запахнул его и развернулся к нему лицом. Ткань приятно ложилась на тело и позволяла порам дышать. После тяжёлого металла и дубовой кожи, из которых состояла его амуниция, хлопок высокого качества ощущался нежным прикосновением. Но не таким нежным, как прикосновения Руи. Джинхён уже успел соскучиться по ним. Словно по волшебству джиннов, затем отворились двери в следующую залу хаммама. Лицо обдало пахучим паром. В этом помещении кожа смягчалась, напряжение покидало тело. Они вдвоём прошли к круглой софе в центре комнаты, и Руи пригласил Джинхёна присесть. Внезапно появившийся из угла служка подал золотой поднос с вином, сладостями и фруктами, а после так же незаметно исчез, как и появился. Руи один за другим снял сияющие перстни со своих пальцев, и отложил их в вазочку из стекла, какие делали латинцы. Он так же снял браслеты с предплечий — Джихён заметил ещё во время танца бача, что тот, хоть и был невероятно стройным, в его руках и широковатых плечах имелась недюжинная сила для таких трюков. Руи, мягко улыбаясь и стреляя глазами, протянул золотой кубок Джинхёну. Эмир сделал пару крупных глотков в попытке смыть своё смятение и полный переполох из чувств вином. Наложник так же отпил из своего кубка — а после соблазнительно скользнул языком по губам, смоченным в плотном, крепком вине. — Вы были раньше с мужчиной? — вдруг спросил Руи, отставляя бокал, и забрался на софу позади Хёна, бренча монетами на поясе. — Расслабьте ваши плечи… — Нет, — эмир прикрыл глаза и закусил губы до боли, чувствуя, как приятно разминали шею и спину ладони наложника, хоть и через ткань халата. Мышцы расслаблялись, а накопленная усталость сменялась негой и стремительно скапливающимся внизу живота томлением. — Там, откуда вы родом, это не распространено?.. — Я не знаю. Меня забрали обучаться бою в столицу, когда ещё был мальчишкой. Я из деревни. Там такого… не было. — Я тоже прибыл в столицу будучи совсем ребёнком, — Руи наклонился к Хёну и улыбнулся, видимо, обрадовавшись найденной точке соприкосновения. Известно, что бача брали в гарем совсем мальчиками, в том возрасте, когда влечение к себе подобным и сластолюбие были им неведомы. Искренность Руи тронула Джинхёна, и он не мог не улыбнуться в ответ, гадая, как же халифу удалось отыскать такой алмаз среди тысяч других детей с невинными глазами. Эмир взял ладонь Руи и прижался к её центру губами. От неё пахло ароматными маслами, а проклёвывающийся естественный запах тела Руи был каким-то сливочным и предельно манил собой надышаться. Руи легко огладил щёку Хёна, заставляя его развернуться, сесть перед собой вполоборота В мягком приглушённом свете многочисленных жёлтых резных фонарей его взгляд из-под длинных ресниц странно поблёскивал, обещая долгую и удивительную ночь. Он потянулся с мягким, невесомым поцелуем. Их первым… столь интимным жестом. Джинхён прикрыл глаза, отдаваясь вожделенной ласке, и крепко взялся за тонкую обнажённую талию Руи, едва сдерживаясь, чтобы не накинуться на наложника прямо тут. Руи мягко посасывал то верхнюю, то нижнюю губу, ведя в этом поцелуе, и не проникал в рот языком. Лишь позволял ухватить его кончик губами на какие-то мгновения. Их поцелуй прекратился так же неожиданно, как и начался. — Не будем долго тянуть. Томление… Полезно, но ночь коротка, — с улыбкой на ярких и смоченных слюной губах, расставляя паузы словно капканы, промолвил Руи, беря его за руку. Трудно было с этим не согласиться. Он проследовал в следующую залу хамама, заворожённый чарами Руи. По её центру, под медным узорчатым куполом располагалась гёбек таши, тёплая плита из светлого отполированного до блеска камня. Руи мягко обошёл Джинхёна и без предупреждения потянул халат с его плеч. В помещении было жарко, но кожа всё равно покрылась мурашками. Их быстро успокоил пар, осевший на коже. Наложник халифа жестом пригласил Хёна присесть, и взял с пола медный кувшин с водой. Руи скользнул взглядом по его широкой груди, выточенному тренировками и тысячей сражений прессу и косым мышцам живота, но шустро отвёл взгляд, едва приблизившийся к паху. Как будто специально! Ещё и засмеялся так, как только мог самый главный демон-искуситель, следка накрывая рот ладонью. И это ожидаемо раззадорило: Джинхён сжал руки меж коленей, прикрывая глаза от почти болезненного возбуждения, рассёкшего низ живота. Но боль эта была сладкой, и оттого едва выносимой. Он привык к боли. Но не к влюблённости, разрывавшей на куски. Любовь? Громкое слово для них. Похоть? Слишком низменное чувство. Джинхёну ещё предстояло разобраться в своих чувствах, но глубоко внутри он понимал: эта ночь его уничтожит. Всего одна… это смахивало на наказание, а не дар халифа. Но он не мог от него отказаться. И не хотел. Пусть так! Но он насладится этой ночью. — Господин, — мягко позвал Руи. Перед лицом Джинхёна мелькнули драгоценные камни, монеты и золото на ожерелье наложника, лёгшем ровно в ямку между острых словно ножи ключиц. От пара и жара влажная кожа Руи сияла как глазурованный фарфор, манила себя поцеловать, слизать испарину и смаковать её на губах и языке. — Позвольте… — наложник запустил руку в его светлые волосы, а затем медленно пролил на них воду из кувшина. Джинхён зажмурился, млея от того, как тёплая вода и мягкие прикосновения смывают с тела пыль, кровь и ужас войны. Пальцы наложника задерживались на старых шрамах на плечах, груди, животе, действуя магически. Он не удивится, если, оглядев своё тело после хаммама не обнаружит ни одной глубокой рытвины, розовеющей рассечины от чужого лезвия. Расслабившись, он отдал себя в умелые руки Руи, не надолго утихомирившие и испепеляющий жар похоти. Джинхён мог коснуться Руи, мог взять его прямо тут, толком не помывшись, но понимал: ожидание только добавит дров в огонь их страсти. Как полководец и стратег, он умел просчитывать всё наперёд. И хаммам с Руи был лишь первым форпостом на пути к торжеству. Закончив омовение водой, наложник взял из наполированного медного таза густо взбитую оливковую пену и принялся распределять её по коже Хёна, шершавой и загрубелой от суровых песчаных бурь. Когда его рука в мыле скользнула к основанию члена, уже поднятого, налитого, и полностью готового, эмир крупно дёрнулся и распахнул веки. — Я сам, — едва не издав по-настоящему животный рык, сказал Хён. Он понимал, что не сможет сдерживать себя, если так продолжится: Руи сидел у его ног, с рукой, обёрнутой вокруг члена, и испытывал его с самым невинным видом. Он прекрасно понимал, какое действие оказывал своими играми! Наложник — нет, любовник — мягко улыбнулся и накрыл напрягшееся предплечье Хёна ладонью. — Позвольте мне позаботиться о вас. Вы и так… сделали достаточно. Принесли победу нашей стране. Вы невероятны, эмир Джинхён. Глаза прикрылись, стоило только услышать столь лестную похвалу из уст Руи и о его планах, стоило в голове мелькнуть мыслям о том, что тот мог и собирался с ним сделать. Хён сцепил зубы, запрокинув голову, когда почувствовал, как мучительно медленно ладонь Руи проворачивается у основания члена, смывая пену тёплой водой. А следом… горячее дыхание обдало налитую чувствительную головку. Всё закрутилось слишком быстро, он оказался в полной власти Руи, даже того не осознав. Не успев и вздоха издать, он ощутил, как чужие губы ложатся на обрезанную плоть. Хён протяжно простонал, раскрыв рот, и посмотрел вниз. Руи с мягким сытым мычанием, прозвучавшим слишком громко для перевозбужденных органов чувств, прошёлся круговыми движениями языка вокруг уретры. Втянул головку, посасывая, выпустил её со звонким причмокиванием изо рта. А затем насадился ртом на его член, умело совмещая движения по длине с ласками языком. Сдерживая себя от грубых и резких движений, эмир взялся за волосы на макушке у Руи, чуть взбивая их. Иссиня-чёрные пряди были мягкими словно у дитя и приятно скользили меж пальцев, но язык был острым во всех смыслах и по-взрослому испытующе-умелым. — Мой эмир, — выпустив член Хёна изо рта, Руи приластился к его бедру. Взгляд с поволокой направил — манящий, вожделеющий. Хён небрежно зачесал его волосы, рукой спустился к лицу и поддел пальцем верхнюю губу. — Руи… Тот, улыбнувшись, вновь взяв его в рот. Втягивая щёки, опустился ниже, дав члену упереться в своё сомкнутое горло. Его готовая глотка сомкнулась вокруг головки. Джинхён низко простонал, ощутив, как Руи пропускает его ещё глубже, а следом взял наложника за шею под точёной челюстью, — под кожей у кадыка ощущался бугор собственной твёрдой плоти. Руи самозабвенно ласкал его ртом, сжимал член у толстого корня, контролируя удовольствие, щекотал умелым язычком пространство под тёмной головкой. Руи носом врезался в лобок Хёна, покрытый волосами, которые, растворяясь в загаре, тонкой дорожкой тянулись к животу, постепенно истончаясь и растворяясь у пупка. Если головка члена выскальзывала из похабного рта, подпрыгивая вверх, Руи находил её языком и снова погружал в рот, пытаясь плотно сомкнуть губы под ней. А порой, пальцами перебирая яйца, переходил с твёрдыми полизываниями юркого языка и на них. Он словно владел всей нижней частью тела Хёна, если не телом и душой целиком. И эмира едва ли не выкручивало от умелого минета прямо на этой горячей плите. Ни одна наложница или шлюха из лучших заведений столицы не действовала на него так. Не обращалась с его членом столь умело, даже будучи полностью сражённой его непринуждённым обаянием. Верно. Джинхён знал, как действовал на других людей. Но никогда не пользовался этим намеренно. Не в характере Хёна было плыть по течению — и, с гортанным стоном, он перехватил власть. Толкая Руи за макушку на себя, шире расставив ноги, он вновь и вновь на чистом инстинкте погружался членом глубоко в мокрый рот Руи. Тот позволял свободно проезжаться всей длиной по языку в свою глотку, насаживался на его член, сладко постанывая, мягко покачиваясь всем телом с манящим изгибом в пояснице, отставленными ягодицами. Ноготками вцеплялся в его бёдра, чтобы удержаться на коленях. В уголках глаз Руи собирались небольшие слезинки, выдавая его напряжение, но возведённые брови и стоны, роняемые в ритм движениям бёдер Хёна давали понять — мука эта для него была почти столь же приятной, что и для эмира. Хён был не в силах держать спину, и, запрокинув голову, опёрся свободной рукой о плиту позади себя. Жар в хамаме, испарина на теле становилась горячей, обжигала. Капли, стекающие с кончиков волос, вовсе не отрезвляли, а наоборот, роняли дрожь по телу. Должно быть, и халифа Умут рассыпался от умелых ласк Руи за кисеей опочивальни. И Джинхёну… Неожиданно стало болезненно-приятно оказаться не единственным у Руи, податливым, ведомым. Он испытал мазохистское удовольствие, и вместе с тем пообещал себе — возьмёт, и с лихвой. Не позволит собой помыкать. Только если своими сердцем и душой. Перед глазами всё закрутилось вихром. Выйдя из рта Руи, Хён беспорядочно поводил головкой по набухшим губам, а затем сорвался на глубокие, короткие толчки. Вспененные слюна и эякулят собрались у Руи в уголках губ. Дёрнув Руи от себя за волосы с каким-то животным чувством, Хён перехватил тяжёлый член и принялся надрачивать себе. После пары фрикций он излился прямо на лицо наложника, словно художник рисуя молочные брызги на коже. Горячее семя окропило его, капли стекали по переносице Руи — к подбородку, губам. Губам, которые Руи бесстыдно облизывал, глядя прямо Джинхёну в глаза. И будто этого было недостаточно, он сам взял и погрузил член Хёна в рот, чтобы слизать с головки остатки семени и точно не упустить ни капли. После того, как Руи отстранился, на его его лице проявилась непринуждённость, наивность и даже лёгкая ранимость, но с влекущим лукавством. Мягкая улыбка расцвела на блестящих от влаги, набухших губах. Двойственность Руи не оставляла Хёну и шанса. С того самого первого раза, как он увидел его, всего в чёрной газе, с прикрытым платком лицом, впервые попав во дворец после получения титула эмира. Та встреча, взгляд, брошенный мельком, отпечатались в сознании, и с тех пор Джинхён не мог забыть наложника правителя Халифата. — Мой повелитель на ночь, — а голос Руи приобрёл лёгкую хрипотцу, возбуждавшую Джинхёна не меньше, чем его сладкий полушёпот. — Вам понравилось? Джинхён коснулся его острого подбородка, а затем осторожно убрал капли семени в близости от глаз. Кто тут кем повелевал — вопрос. — Не задавай вопроса, ответ на который очевиден… Руи с мягкой улыбкой поднялся с колен, на что Джинхён проводил его фигуру взглядом, полным разочарования. Всё же не могло закончиться так? Хён желал Руи. Желал страстно доставить удовольствие и ему… Тот взял с кованного стола зеркало в золотой оправе и полотенце. Словно только что не плакал от удовольствия с членом, распирающим глотку. Пытаясь отдышаться, Джинхён в ответ горько усмехнулся. Зачесав мокрые волосы, упавшие на глаза, он повторил слова Руи: — «Повелитель на ночь». Всего ночь… которая оставит за собой воспоминания, сладко-горькую смесь из радости, насыщения, тоски и сожаления. Когда коснуться будет некого, и останется лишь искать замену, вновь и вновь обрекая себя на боль. И тогда наедине с собой придётся довольствоваться лишь грёзами, дёргая кулаком по члену в попытке угнаться за тенью удовольствия, которое ему доставил Руи. — На целую ночь, — попытался разуверить Руи. Смочив полотенце, он аккуратными движениями убрал сперму с лица, будто не было ни её, ни страсти, с которой он заглатывал член Хёна. Только тень на глазах оказалась немного смазанной, но и это давало наложнику шарма. Уже не такой идеальный, с тенью греха не только на глубине зрачков, но и на лице. — Так возьмите же от этой ночи всё… — Руи отложил полотенце и сел рядом на плиту, несмотря на то, что она была мокрой от воды. Сел вплотную к Хёну, беря его за руку. — … Возьмите меня. Познав страстность Руи, Джинхён уже не мог сдерживаться, даже несмотря на тяжёлую навязчивость мыслей о том, что это больше не повторится. Возбуждение закручивалось в тугой узел внизу живота, мужская сила вновь быстро потребовала выхода. — Ты так же молишь Халифа?.. — поражённо спросил Джинхён. — Удивительное создание. — Ни одна из его жён не может делать это так, как я. Никто из лучших мальчишек гарема, ни одна из девушек, которых вы лично или ваши родители отберут специально, не смогут со мной сравниться… — уверенных, хоть и брошенный украдкой взгляд из-под ресниц, интимная загадка… в Руи оставалась глубина тайны даже после того, как он с неприкрытой пошлостью глотал его член. — Моих родителей давно нет в живых, — коснувшись жилки на шее у Руи, прошептал Джинхён. — Ты самонадеянный. — Это черта любого исключительного человека. Вы такой же… исключительный. — Лезешь мне в душу… Думаешь, что всё понимаешь, — завороженно глядя за движением чужих губ, по-особому произносивших звуки с лёгким акцентом, почему-то продолжал упираться Хён. — Прежде чем Халиф заметил меня, я познал множество мужчин. Эмир резко поднялся с плиты, заставив Руи тихо охнуть от неожиданности. Дёрнув его за руку наверх, властно ухватил наложника за узкую талию, как и мечтал, и столкнул их губы в страстном поцелуе, сразу пробираясь языком в рот. Это было не важно. Имело значение лишь то, что в тот момент Руи был с ним. А Джинхён — с Руи. Наложник отбросил свою строптивость и изогнулся в его руках, со стоном опутав шею, буквально повис на Хёне благодаря их солидной разнице в росте. Наконец, не язвил, а льнул, давал исследовать ладонями своё тело, облачённое в прекрасные, но ненужные тряпки, влажные и липнувшие к телу. Они, хоть почти ничего визуально не скрывали, представали ужасной помехой. — Где спальня? — низко пророкотал он Руи на ухо свой вопрос, нехотя прервав поцелуй. Далеко за массивными дверьми паласа вдруг громко ударили барабаны. Мужчины вскричали в один голос в новом тосте за здоровье повелителя. Торжество перешло к своей кульминации… Странно, что раньше их не было слышно. А может, Джинхён просто не хотел их слышать? Отворились очередные двери. Руи вновь выскользнул из его крепкой хватки, как волшебный джинн или ночной мираж, и утянул за собой в покои, мягкой, но немного нетрезвой походкой. При входе в покои в глаза ударил ярко-красный цвет. Всё внутри было в дорогой парче, коврах. Это уже была не часть хамама, а опочивальня, хранившая самые интимные секреты. Свечи в подсвечниках, фонари в резных и кованых клетках давали свет такой же, желтоватый, немного приглушённый. В покоях доминировала роскошная большая кровать с ярким балдахином с кистями, с пышной постелью, укрытой шёлком, парчой и шкурами. На ней Джинхён и Руи используют друг друга, выжмут до последней капли и сольются в экстазе. Не дождавшись, пока двери сами закроются, Хён толкнул обе створки и развернулся к Руи. У того на лице ярко проявлялся румянец. Тонкая грудь под полупрозрачным шёлком глубоко и часто вздымалась — видать, и он сгорал от нетерпения… Осоловелый взгляд молил о близости и то и дело падал к члену Хёна, налившемуся, вновь готовому. Джинхён бросился к Руи. Перемежая свои попытки освободить его от лишней одежды и украшений, страстно целовал его губы, покусывал их, не боясь навредить, зарывался пальцами в волосы, ероша. Он… не сделает больно тому, кто в первую же встречу ворвался в сердце. Он будет верен Руи так, как был верен своему халифу. И, если надо, убьёт за него. — Ой! — Руи увернулся от очередного жадного поцелуя в шею и повёл плечами. — Позвольте… я сам. Вы будете только дольше мучиться с этим… Пытаясь избавить от пояса, Джинхён понял, что хитро выдуманная застёжка на тряпках зацепила кожу Руи, и тихо извинился за свою оплошность. Тот ловко избавился и от едва скрывавшей грудь блузы, и от аладдинов с разрезами, наконец-то представая полностью обнажённым. Позволяя Хёну тёмным взглядом очертить всю свою тонкую фигурку, в которой недюжинная сила сочеталась с небесной грацией, вплоть до тонкого гладкого члена с розовой головкой. Хён порывисто обнял его нагое тело, укрытое лишь блеском ожерелья у ключиц, и припал с поцелуями к шее. Руи вновь от этого крупно дёрнулся, явно давая понять, что шея — его чувствительная зона. Джинхён довольно улыбнулся, обещая это запомнить, и опустился по груди с рассыпанными по ней словно созвездия крошечными родинками. Оголённые маленькие соски манили вобрать их в рот, обласкать языком, что он и сделал, смакуя на губах вкус кожи. Руи отзывался тихими протяжными постанываниями, вновь смягчаясь в его руках. От ягодиц Джинхён скользнул по паховому треугольнику, идеальной молочной коже без единого волоска, обхватывая плоть, идеально лёгшую ему в руку. Верно, он никогда не касался члена другого мужчины — но его это почти не смущало — наоборот, последовательность движений, что правильно, что нет, в данном случае были предельно ясны. — Ты прекрасен, Руи… — прошептал он. — Господин… Их губы естественно соприкоснулись. Поцелуй закручивал их в вихре страсти. Джинхён мягко наглаживал аккуратный член наложника, пока Руи целовал его куда придется, посасывал мочки, угол челюсти, выступающее адамово яблоко. Их отнесло к постели, где эмир опустил Руи на мягкие шкуры и вдавил в них всем весом своего крепкого тела. Он по-животному прорычал, за бёдра дёргая на себя позволявшего делать с собой всё, что взбредёт в голову, но сохранявшего власть над его возбуждением, Руи. Бёдра наложника, белые и тонкие, на бёдрах Хёна, жилистых, загорелых, казались совсем тростинками, лёгкими, эфемерными… Желание искажало разум, перечеркивало все действительно важные мысли. Руи был страстным, мягким, словно принц. Верно. Он должен был быть не в гареме, а восседать на троне. Взирать на подданных властным взглядом, подавать руки для поцелуев. — Не томите… Отдаюсь вашей воле… — склонив голову к плечу, Руи бросил взгляд из-под полуприкрытых век и шире развёл острые колени. Руи был худым, угловатым и хрупким. А возбуждение Джинхёна — способным изничтожить наложника. Хён хотел вгрызться в него до сводящих скул, но боялся сломать как бабочку в своих руках. Но вместе с тем вспоминал, на какие безумные трюки способно это тело, какой силой оно обладало. И поэтому эмир без страха толкнул колени Руи выше, помня о его удивительной гибкости. Он взял свой ствол в руку, направляя головку к, казалось, неприступному нутру. Понимал, что не войдёт с ходу — уже и не помнил, кто из знакомых или проституток ему рассказал, и, собственно, показал, как пользоваться именно этим отверстием, но как же хотелось… — Эмир, — просил Руи, широко распахнув веки. — Подождите, эмир… — Я не сделаю больно, — только потираясь пахом снаружи, заверил он. И взялся за шею наложника. Тонкую, но при этом крепкую. И Руи звонко простонал, раскрывая грудь. Ловя лёгкие поцелуи потёртых губ, Хён потирался о его промежность. А затем, задавив в себе эгоистичное желание, опустился с жадными покусываниями по телу — от губ, прямо к участкам кожи у сокровенных мест. Руи изгибался под ним, вдавливаясь затылком со сбитыми смоляными вихрами в постель. Он явно получал удовольствие, не боялся это открыто показывать. Его острая чувствительность будила фантазии о том, как он себя поведёт, когда Джинхён ворвётся в его нутро, окажется так близко, насколько это возможно. Руи хотелось обласкать целиком. Несмотря на то, что он был мужчиной, Хён понимал, как ещё можно сделать ему приятно. Как подготовить, разнежить, чтобы крылья этой бабочки обломались не от сжигающей животной силы, а от зашкаливающего, рвущего на куски удовольствия. Хотя, тут как посмотреть: некоторые насекомые способны откусить голову своим спутникам если не в процессе соития, то сразу после. Гладкая, крошечня и розовая дырочка у Руи между ног судорожно сжималась с каждым его шумным вздохом. Хён огладил мягкие тугие края подушечками пальцев, поражаясь, насколько Руи был нежным во всех местах, а затем, прикрыв глаза, самозабвенно припал к анусу губами, смачивая его в своей слюне. — Ах! — ярко воскликнул Руи, резко изгибаясь в спине. — Эмир…! Это было оно. Хён не ошибся, решив приласкать Руи таким образом. Он с довольством плотно обхватил тонкие бёдра и сильнее присосался губами к отверстию, а затем освободил одну руку и накрыл ею дёрнувшийся член Руи. На что тот лишь громче простонал и уложил изящно согнутую ногу на плечо Хёну, потираясь пяткой о его лопатки. — Тебе нравится вот так? — спросил, видя, чувствуя по тому, как дрожат чужие бёдра в его руках, что да — нравилось. — О эмир… Да!.. Ах…! — неразборчиво издал Руи. Он страстно толкнулся языком по центру, и плотные стенки немного сдались под напором. Хён, ощущая странное удовлетворение от того, как под его языком Руи выворачивало во все стороны, захотел впитать эту чистую эмоцию. Приподнявшись над Руи, вгляделся в раскрасневшееся лицо, а затем коснулся пальцем его приоткрытых губ. Наложник, сходу поняв, что от него требовалось, послушно впустил палец Хёна в греховный рот и обвёл языком каждую костяшку, пространство между указательным и безымянным. Джинхён не ожидал, что это действие произведёт на него такое возбуждающее впечатление, поэтому ввёл в рот Руи и второй палец. Тот посасывал их словно самый вкусный лукум, а Хён получал от этого такое удовольствие, будто вновь ласкали его член. Но всё же эмир вернулся к начатому. И тогда, не торопясь, несмотря на то, что новая волна возбуждения скручивала всё внутри, осторожно ввёл один палец внутрь — костяшка за костяшкой. — О, Всевышний, — вновь горячо шептал Руи, разводя ноги ещё шире и подаваясь тазом вперёд, видимо, чтобы снова впечататься промежностью Джинхёну в лицо. Хён согласно припадал припал языком к дырке, проталкивая палец глубже. Стенки были столь тугими, и он засомневался, что сможет войти внутрь членом. Но по мере того, как Хён всё тщательнее вылизывал упругую мышцу и чувствительный просак, они поддавались. Вскоре он уже свободно двигал двумя пальцами внутри, толкаясь языком между них в соблазнительную узость. Слюна стекала по подбородку, блестела в промежности Руи. Джинхён смачивал губы и язык, слизывая предэакулят с головки его члена. Его плоть была красивой и эстетичной, а Джинхён бы никогда не подумал, что сможет сделать такой комплимент другому мужчине. — Ш-ш-ш… — отпрянув, он ласково поцеловал внутреннюю сторону бедра Руи. Наложник воззрился на него с мольбой — то ли прося не останавливаться, то ли пощадить. От ласк Хёна он трепыхался словно мотылёк на свету. Что, если бы… если бы Руи мог стать наложником Хёна? Чтобы, возвращаясь из дворца или очередного долгого похода, эмир всегда знал, что постель согрета. Что ему есть с кем поделиться мыслями, которые порой распирают голову и не дают спокойно спать по ночам? Желание забрать наложника у своего повелителя — смертный грех, тем более для того, кто привык подчиняться порядку двора. И всё же это желание вспыхнуло ярко, оставляя после себя тревожный след. — Мой эмир, — никак не считаясь с моральными дилеммами в душе Хёна, Руи запустил руку в его подвивающиеся, мокрые на концах волосы, притягивая к себе. Джинхён понял, что больше не сможет так. Что внизу Руи, его член, смазка, были сладки, но собственный болезненный стояк не давал и шанса продолжать. Наложник, словно почувствовав его нетерпение, а вероятнее всего — желая ощутить внутри что-то посерьёзнее пальцев — оставил у себя на впалом животе небольшой искусно выполненный стеклянный флакончик, в котором было масло с золотистым отливом. Джинхён схватил флакон, не забыв поцеловать кожу Руи у пупка, и откупорил тюбик. Ноздри тут же заполнил густой лавандовый аромат. Смочив пальцы, Джинхён обвёл ими узкий вход, а затем толкнулся внутрь сразу двумя. Вскоре Руи, державший свои колени, кивнул ему, прикрывая глаза и с мягким стоном запрокидывая голову. Тогда Хён ввёл и третий палец, вошедший уже свободнее. — Пожалуйста… — неопределённо взмолил тот, сжимая его талию между коленей. — Идите ко мне… Я хочу вас внутри. У вас действительно большой член. Руи распахнул свои готовые уста и, подтянувшись выше на руках, Джинхён припал к ним с развязным, мокрым поцелуем. Размазав масло по налитой головке и стволу, он направил орган прямо к анусу наложника. Руи исступлённо вздохнул, расслабляясь всем телом — Джинхён мог чувствовать, как мягчает его напряжённый пресс, а руки обвивающие шею, становятся податливыми как глина. Их взгляды, направленные на лица друг друга… В тёмных радужках напротив Хён видел как синевой, затопленной похотью и обожанием, лучились его собственные глаза. — Ты готов? — спросил он у Руи. Тот кивнул, чувственно поддев зубками нижнюю губу. Обвив талию Хёна руками, мягко толкнул на себя, позволил плотнее вклиниться между своих широко раздвинутых ног. Растерев по каменному стволу и ставшей слишком чувствительной головке масло, он поводил членом по расщелине, направил его ко входу и слегка надавил. Хён ощутил лёгкое сопротивление стенок, но головка быстро прошла внутрь. Тогда, заглянув в лицо Руи, он уловил на нём наслаждение, проявившееся в изломе бровей и складке между ними. Наложник шумно вздохнул прямо в губы Хёну, опустившемуся над ним на локтях. Поймав новый стон ртом, Джихён толкнулся внутрь Руи с оттяжкой, на всю глубину, распирая упругие стенки вокруг своего члена. — Эмир, — сладко и высоко всхлипывал Руи на движениях Хёна. Волосы его, взвившиеся от трения о постель, манили запустить в них руку. Джинхён толком не мог поймать за хвост какое-то конкретное чувство, наслаждение, отзывчивость Руи захлёстывали с головой. Он уложил ладонь на поджарый тонкий живот наложника, ощущая натяжение головки уже в этом месте. Это было непередаваемо. Толкнув Руи за бёдра на себя, Хён вбился внутрь на всю длину, вновь и вновь, до развратных шлепков кожи о кожу. Он забыл напрочь и о том, что ночь первая и последняя, том, что больше не сможет быть с Руи, что тот — не его великая любовь, а лишь ускользающий сквозь пальцы драгоценный золотой песок. Двоих, слившихся воедино, не волновал праздник за пределами опочивальни. Ритмичные удары барабанов, сопровождавшие традиционные для пиршеств танцы, не поспевали за ритмом их страсти и не имели и доли того же накала. — Ах, вытрахайте меня! — бранился Руи, попадая жадно губами куда-то в изгиб плеча эмира, вцепляясь в его торс руками как в единственное, что могло его удержать. Внутри Руи было слишком хорошо — тесно, горячо. Нависая над ним, Хён раскатывал податливое тело по постели. Наложник скулил в голос, розовая, нежная головка его члена билась о животы и пачкала в обильно выделявшейся смазке. Джинхён ранее не думал о халифе так скверно. Но видя, как Руи растекается на его каменной плоти, как мечется по постели и кричит в удовольствии — полагал: телесная крепость и выносливость у старого повелителя, должно быть, давно проигрывали его… Грех было обделять Руи земными удовольствиями — видать, халиф осознавал это и передал Руи своему воину с, на его взгляд, самой выдающейся мужской силой. Ведь лишь мужчина с мужчиной может познать истинное удовольствие, которое вознесёт его к Солнцу и Голубому Небу. Это он слышал не раз. Но познавал впервые. Ему повезло быть с Руи. Хён замедлился. Поцеловав лодыжки, покоившиеся у себя на плечах, снял одну ногу за другой. Сев на постели меж распахнутых бёдер, перешёл на толчки глубокие, но неторопливые, с оттяжкой, чтобы отдышаться и дать им двоим возможность прочувствовать момент. Руи сплёл с ним пальцы и вытянул губы вперёд, прося поцелуя. Кто таков был Хён, чтобы ослушаться?.. Он вновь навис над наложником, своим телом закрывая его от балдахина над постелью. — Оседлай меня, — отпрянув от губ, но не прекращая двигаться в нём, предложил Хён. Мысль о том, как танцовщик, идеально владевший телом, будет пользоваться своей способностью к безумному контролю над движением бёдер, захватила воображение. — Да, мой эмир, — прошептал исступлённо Руи, — как раз хотел… Ах! Предложить… Перевернувшись на спину, Джинхён потянул Руи на себя, крепко придерживая за талию одной рукой. Но наложник, играя по каким-то своим правилам, с озорной полуулыбкой кусая развратные губы, развернулся к нему задом. Дал уловить взглядом свою розовую дырочку, разнеженную и сжимающуюся на вздохах, мокрую от смазки и масла. — Вам нравится то, что вы видите, эмир? — перебросив длинные волосы вперед, чтобы оголить спину, спросил Руи. — Разве я не прелесть? — Прелесть, — со смешком, но от этого не менее восхищённо ответил он. Руи, раскованный и дикий, сам направил член к своему входу. Опустившись, начал раскачиваться на нём, всё ускоряясь, а Хён сразу оценил все преимущества такой позы: хоть он мог видеть лишь затылок да профиль Руи, но и узкая спина, упругие ягодицы и дырка, натянутая собственным членом, были прямо перед ним. С нажимом пройдясь ладонями по телу наложника, он заставил того опуститься на себя до упора и взбросил бёдра, выбивая из его рта гортанный стон. Руи скакал на нём и получал такое удовольствие, что закидывал голову и беззастенчиво сам себя гладил по шее, груди и разводил ягодицы. — Мой эмир, постойте… Вот так, — Руи, замедлившись, завёл выпрямленные руки за спину и опёрся о плечи Хёна. Запрокинув голову, отклонил весь корпус назад и широко развёл ноги. Опёршись ступнями по бокам от коленей эмира, наложник приподнялся над его пахом, чтобы затем вновь опуститься на всю длину члена. Джинхён хрипно охнул, почувствовав, что проникает в Руи под совершенно новым углом. Поза была вульгарной и возбуждающей, по-видимому, весьма и весьма приятной для нижнего. Собственное свежеобмытое тело вновь покрывалось плёнкой пота, но это был запах страсти, а не войны, приятный, говорящий о сытости, который он унесёт с собой, когда ночь закончится — вместе со вкусом губ Руи. Волосы Руи попадали по лицу, Джинхён втягивал их запах, толкая того вверх за талию и за бёдра, чтобы они могли двигаться в одном ритме. Хотя именно наложник почти полностью контролировал их положение, подскакивая на члене, вилял бёдрами и использовал силу рук, опираясь о эмира так, как мог только он. Одновременно с тем, как нутро наложника стискивало его сильнее, а руки и бёдра напряглись, становясь каменными на ощупь, Джинхён почувствовал, что и он сам стремительно приближается к пику блаженства. Собственные яйца поджались с болью. Вонзив пальцы в бока наложника, он с силой принялся взбрасывать бёдра навстречу упругим половинкам. Руи изогнулся в пояснице громким протяжным как музыка стоном, а его стенки плотно сжались вокруг члена Джинхёна. С дрожью по всему телу и, видимо, не в силах больше держаться в столь изысканной позе, Руи осел на его бёдрах. От сводящей с ума узости, наблюдая за оргазмом наложника, Джинхён кончил сам — с загнанным до упора членом, долго и глубоко изливаясь внутрь. Наблюдая через собственные искры перед глазами, как рассыпается Руи, как судорожно сжимаются стенки его ануса, удерживая член и выдаивая из него всю сперму, Джинхён смял верх его ягодицы, грубо оттягивая её. Дыша загнанно, Руи подался вперёд, и член выскользнул из его заполненной дырки, потягивая за собой струйку вспененной спермы. Джинхён провел несколько раз кулаком по длине, головкой растирая соки по пульсирующему входу, с удовлетворением чувствуя, как собственный живот расслабляется, а вся нижняя часть тела становится приятно-тяжелой после оргазма. Руи обернулся к эмиру и чуть повёл попой, показываясь, красуясь. Как он мог быть таким? На его губах была сытая улыбка, но мягкие уголки губ сдавались под лёгкой усталостью, а сам наложник продолжал поверхностно и часто дышать. Перекинув ногу через его торс, Руи упал на шкуру, рядом с Хёном. Он казался разнеженным до неприличия. Лежа на животе, ленно и бесцельно прогуливался взглядом по лицу и телу Хёна, немного поглаживая своё тело, будто собирал по нему крупицы послеоргазменной неги. — Вы были так хороши, мой эмир, — мурлыкнул он. В груди, где гулко билось сердце, разливалась любовь. Джинхён, вместо того, чтобы отвечать, ласково убрал его смоляную прядь за ухо, будто только что не пытался довести Руи до разбивающего в дребезги экстаза, и благодарно поцеловал щёку, переносицу, веки. И, наконец, губы. Они ещё какое-то время пролежали, сплетясь телами, на тёплых шкурах. Руи убрал семя краем покрывала, не заботясь о шитой парче, и вернулся в объятья эмира. Лёг на бок, позволяя уложить руку на соблазнительный изгиб своей талии, неторопливо водить от бедра прямиком к чувствительной расщелине. И мягкий член Руи был красивым, как всё остальное в нём. Джинхён бы целовал его до твёрдости, а затем вновь овладел наложником, загнав собственный крепкий член в него до упора. Ночь длинна… но конечна. — Что заставило халифу… отдать своего лучшего наложника мне? — подняв взгляд обратно к глазам Руи, задал Джинхён волновавший с самого начала вопрос. — Я. Легкомысленный ответ Руи, пожавшего плечами, заставил Джинхёна оторваться от созерцания эстетики его тела приподняться на постели. Он всмотрелся в Руи — на лице его не было и тени шутки или насмешки. Что же это — Руи… сам попросил халифу о ночи с ним? Предложил себя в качестве награды? На душе потеплело, хотя он никак не мог взять это в толк. — Ты — страшный человек, — восхитился Хён. — Я куда более страшен, чем может показаться, — таинственно произнёс Руи, отводя взгляд в сторону, куда-то к дверям. Видимо, его отвлекла новая мелодия со двора. — Халиф знает об этом. Поэтому слушает меня. Говоря об этом, Руи лучился довольством, по-видимому, действительно находя упоение в тайной власти над халифом. Пожалуй, это было так. Иначе бренное тело наложника, посмевшего только заикнуться об измене, завёрнутое в палас, давно бы растоптали лошади всех мастей. Сам Джинхён бы с готовностью склонил голову перед этим могущественным существом. Не человеком — светлейшим ангелом похоти. Джинхён улыбнулся своим мыслям и потянулся к губам Руи, чтобы в томительном, нежном поцелуе поблагодарить его за то, что он осмелился это сделать. Затем ткнулся носом в чувствительную шею, втягивая запах тела, отчего наложник засмеялся и в шутку пожаловался, что ему щекотно. Эмир непременно испробует его тело ещё не раз, но пока… оба были разнеженными, немного вымотанными недавним. Они сплели пальцы, взявшись за руки. Джинхён смотрел на контраст их оттенков кожи, на тонкие запястья наложника, аккуратные ногти, лунки-полумесяцы. Кожа у Руи была такой светлой, будто он не видел солнца, будто он — дитя луны. Захотелось поцеловать каждую костяшку, что Хён и сделал, веселя наложника своей ласковостью. Что наполняло дни Руи? Когда халиф был в бесчисленных походах, чем занимался наложник? Танцевал до боли в натруженных мышцах? Может, вышивал и ткал гобелены, как приличная девушка из чиновьего дома? Какая пища, кроме вина, нравилась ему? Пил ли он молочный чай с таким упоением, как Хён? А может, дышал маковой смолой — тогда его, конечно, стоило приструнить и постараться отучить от пагубной привычки. Мысли о том, что это больше не повторится, продолжали нависать над ними как грозовая туча, что принесёт с собой непрекращающиеся осадки, затапливающую тоску. — Это правда… Наша первая и последняя встреча лицом к лицу? — сглотнув, спросил Хён. — Да… Уголки губ Руи приподнялись в грустной улыбкой, а блестящие глаза посмотрели с лёгким сожалением. Джинхён так и не смог понять, насколько сильно это огорчало его на самом деле, и волновало ли вообще… Может, Руи и не нужна была его душа? Но сумеет ли наложник, испытав с ним удовольствие, отказаться навсегда даже от одного этого? Ему казалось, что их тела были созданы друг для друга. Может, ощущения обманывали эмира? — Но как я смогу тебя забыть? — чуть нахмурившись, Хён ощутил, как в горле встаёт горький ком. — Сможете. И очень скоро. Хён не желал видеть сочувствия к своей боли в чужих глазах и не хотел думать, что всё это могло быть простой игрой. Пока Руи не скажет — честно и открыто глядя на него — о своём желании остаться рядом навсегда, или не решится на это сам. Поэтому Джинхён взялся за талию Руи, утягивая наложника поверх своего тела так, чтобы он вновь уселся на его бёдрах, и увлёк в пылкий поцелуй. Лучше не думать об этом… Наслаждаться, пока есть силы и время. Горе придёт потом, а сейчас… Хотелось обласкать ладонями тело, войти в растянутое нутро, и принести удовольствие, уже не сгорая от нетерпения от похоти, а с нежностью и лаской, стараясь уловить каждую реакцию тела великолепного наложника. — Вы как породистый скакун. И ваши голубые глаза, и светлые волосы… — шептал Руи ему в губы, водя подушечками пальцев по лицу. — Вы очень красивый. И впрямь… сильны… — Ты красивее всех, Руи, — Джинхён поцеловал центр его ладони, притянув наложника за руку. — Словно восточный принц… Наложник ответил на это лёгкой усмешкой, за которой, будто желая быть пойманной за хвост, скрылась лёгкая печаль. Он прижал Руи к своей груди и скользнул в податливое нутро по собственной сперме, отчего раздался тихий чавкающий звук, и стал покачивать бёдрами. С исступлённым вздохом Руи растекся на его быстро ставшей вновь твёрдой плоти. Слегка лаская собственный член, тот двигался в унисон, давал целовать свою ласковую улыбку и сам присасывался с мягкими поцелуями по груди, к соскам. Вновь испытав экстаз, Джинхён уместился головой на животе Руи. Навалились вся усталость месяцев похода и приятная тяжесть во всех конечностях после нескольких оргазмов. Пальцы Руи, перебирающие его волосы, лишь усыпляли, поэтому он немного прикорнул, предаваясь мечтам о жизни бок о бок с этим прекрасным созданием. Руи хотелось увидеть в лучах солнца: как свет будет играть в его блестящих чёрных волосах, как глаза будут сужаться, образуя в уголках морщинки, потому что в их столице слишком много зданий из белого камня, отражающего яркие лучи. Как, прогуливаясь по рынку, он захочет попробовать что-нибудь вкусное, а Джинхён без вопросов ему это купит. Он бросит всё золото мира к этим прекрасным ногам, стоит лишь попросить. Но халиф… явно не одобрит подобного. Несмотря на свою благосклонность к Джинхёну, он оставался твёрдым правителем и непреклонным человеком. Сквозь полудрёму Джинхён услышал тёплый, как солнечный свет из его мечт, шёпот Руи: — Эмир… спите сладко. Музыка и певица с тонким голосом тихо звучали далеко за дверями дворца как маленькая ночная серенада, но сквозь полусон слух уловил, как звон посуды и голоса развеселённых мужчин тонально переменились. Песня вдруг оборвалась, будто флейты переломили пополам, а из домр повыдёргивали струны. Место её заняли громкие крики, да лязг стали. Торжество и расслабленность обернулись вновь смертоносной яростью на поле боя. Джинхён сдавленно простонал, понимая сквозь сон: к нему опять возвращались ужасные картинки, преследовавшие и наяву, и не дававшие спать по ночам. Даже тепло тела Руи под боком не могло спасти его от этой боли. Не пели птицы прекрасных садов, улицы поселений усыпали тела поверженных противников и воинов халифа… И Руи, державшийся рядом, куда-то ускользнул: Джинхён, словно ребёнок, потянулся за его теплом, но не нашёл под руками тонкой скульптурной фигуры. И хвала Небу, что он смог приоткрыть глаза, что сон не держал его цепко в своих уродливых когтях, как обычно. Но, проснувшись окончательно, Хён понял — это был не сон, а самая настоящая реальность. С резким осознанием он подорвался на постели. — Что это?! Руи сидел напротив, без тени сонливости на лице, непривычно мрачный. Взгляд его при этом был влажен, но не страх за жизнь объяснял эту странную эмоцию. Было что-то другое, стремительно ускользающее от эмира, будто… Брови Руи были возведены, а уста приоткрыты, будто он хотел что-то сказать, но слова ему не давались. Странная тень затопила его радужки, что и раньше имели холодноватый карий оттенок, но никогда — настолько грубый. Хён напрягся. — Эмир Джинхён, ложитесь обратно… — голос его, прежде тёплый и мягкий, леденил. С чего бы Хёну это делать? Очевидно, что на празднестве что-то пошло не так! Руи вёл себя странно, отнимая время. Лязг стали, гул ожесточённых голосов — дело было не в обычной пьяной драке между воинами. Услышав грохот совсем близко от дверей дворца, эмир резко схватил Руи за плечо и заставил переместиться на постели, закрывая своей спиной. Было не время церемониться — защитить бы, что дорого, — но он всё равно старался не навредить наложнику. Меч… он оставил меч в другой зале! Никогда эмир не позволял себе расставаться с оружием, это произошло только из-за Руи! — Что-то не так… — прошипел Хён, судорожно ища вокруг, чем бы смог защитить их обоих, когда неизвестные доберутся до покоев. — На дворец напали. Держись сзади… — Эмир…! — закричал Руи, заставляя вновь обратить на себя внимание. И Руи, почти столкнув их лица, дёрнулся к обернувшемуся Джинхёну. Крепко вцепившись в его плечо ногтями, наложник сделал резкий выброс вперёд другой рукой. Хён почувствовал, как его оголённый живот рассекла резкая боль. Их с Руи взгляды встретились. Прекрасное лицо нехарактерно перекосило, яркие губы вытянулись в тонкую сжатую линию. Наложник шумно дышал, раздувая ноздри. Опустив взгляд вниз, эмир увидел, как рука с тонким запястьем крепко держала рукоять кинжала, вонзённого прямо по центру его живота. Руи дёрнул лезвие наружу. Тогда Хён по-настоящему ощутил всю боль, раздирающую внутренности, и хрипло вскрикнул. Он даже сперва не понял, что произошло. Рука, метнувшаяся к ране, окропилась ярко-алой кровью, — и только тогда к нему пришло осознание. На лице Руи же при виде крови мелькнули страх и отвращение. — Ч-что? — лишь мог вымолвить Хён. К горлу подобрался тошнотворный ком. Он имел тяжёлый привкус металла и предательства. Эмир сцепил зубы и крепко перехватил запястье вновь замахнувшегося с ножом любовника — да так, что Руи взвыл от боли, а в руке его что-то звучно хрустнуло. Руи выронил нож, но лезвие уже нанесло смертельное ранение. — Шлюха! — яростно закричал Джинхён, выворачивая чужое запястье. От жгучей боли по центру живота он согнулся над постелью, находя рукой опору под собой. Руи выворачивался в попытке от него убежать, метался на постели, воя от боли, но пока в Джинхёне оставались жизненные силы, он не мог отпустить дрянь, напавшую гнусно и исподтишка, едва окунув его в прекрасную иллюзию. На глазах выступили слёзы. Неужто Умут спланировал нападение? Текеш? Быть того не могло… И вдруг вспомнилось, как будучи ещё совсем юнцом, он имел беседу с одним известным юродивым стариком в столице. Тогда, слушая бредни опоённого собственными иллюзиями сказочника, Хён не придал его словам никакого значения. — Островные демоны… Годами вынашивают план мести халифу. Жажда крови не покидает их тёмные, грешные души. Рано или поздно халиф столкнётся с ними вновь, и неизвестно, чем обернётся эта встреча, — рассказывал мистический гадатель судеб, раскладывая камни на платке. — Как смеешь ты, старик?! — ударив рукой по столу гадателя, вскричал Хён в сердцах. — Что они могут противопоставить халифу? — То, чего ты даже не в силах представить, эмир… Рука схватила нож, но впервые Джинхён не мог сделать чёткого, выверенного удара — и дело было не в том, что руки его физически ослабели. — Не стоит недооценивать шлюх, эмир Джинхён! — воспользовавшись заминкой, Руи удалось выскользнуть из хватки. Чтобы не быть пойманным, он бросился к краю переворошённой постели. — …Шлюхи очень умелы. И мстительны… Мне жаль. Жаль, что пришлось пожертвовать тобой. Руи улыбался, крупно трясясь всем телом из-за болевого шока, а запястье, сломанное Джинхёном, опало как увядший цветок на стебле. Усыпил бдительность, имея наготове кинжал где-то под подушкой, прямо в тот момент, когда они придавались любви. От лжи сладкой улыбки было больно, как от настоящего удара, вспоровшего кишки. Кровь проливалась из раны в животе на руки, на кровать, будто только и ждала момента, чтобы полностью опустошить тело… Алые шелка постели все окрасились в тёмно-багровый. Джинхёна затрясло как от лихорадки. Упав набок, он прижал обе ладони к зияющей дыре в своём животе, но уже ничто не могло ему помочь. Ложь была жестокой и убедительной. Уродливая песнь из лестных слов, сладость близости, опутавшие Хёна, стали одновременно и зенитом, и концом. Влюблённость оказалась столь пагубной, подарок халифа — роковым! Руи как блуждающая звезда в его жизни обернулся лживым символом, миражом посреди сухой пустыни. Он же и сыграет значительную роль в его смерти. Джинхён попытался перекатиться по смятой постели, цепляясь пальцами за покрывала, на которых смешались кровь и их сперма, чтобы дотянуться до Руи. Но он знал, что, не сумев занести нож над наложником один раз, не сумеет и во второй. Изо рта под давлением сжавшейся диафрагмы хлынула кровь — тёплая, густая, с удушающим металлическим привкусом. От этого зрелища лицо наложника резко побелело, а в глазах застыл холодный ужас. Будто он сам только что не нанёс Хёну смертельную рану… — Почему?!.. — прохрипел он, но Руи не дал ответа. Гул голосов и лязг оружия нарастал, обращаясь в один неразборчивый яростный рёв. В следующую секунду в спальню ворвался халиф Умут, окружённый своими воинами. Их к центру покоев оттесняли неизвестные в чёрном. Всё перемешалось, бойня продолжилась прямо на глазах у Руи и Джинхёна. Воины отчаянно бились за своего повелителя. К этому моменту стало понятно, что на халифа и элиту его войска напали посреди праздника во дворце. Неизвестные асассины в платках, закрывавших всё лицо кроме глаз, и Руи были заодно! Они старались защитить его, не дать воинам халифа подобраться к постели. — Джинхён! — затопленный кровью с головы до ног, с окроплённым алым мечом в руке, закричал Умут. Хён боролся за жизнь, стремительно покидающую некогда сильное, выносливое тело. Пот застилал глаза, взгляд смазывался. Он оказался на границе мира живых и мира мёртвых после лучшей своей ночи. Умирал посреди баталии, но не так, как положено доблестному воину. Нагой, с раной, нанесённой исподтишка какой-то шлюхой… Халиф со своим кругом с яростью отбивали атаки, марая полы и произведения искусства кровью гадких предателей. Тела своих и чужих падали замертво, крики боли раздавались то тут то там, погружая Джинхёна в худший из его ночных кошмаров. Руи явно не ожидал, что халиф так быстро ворвётся во дворец, и бросился под защиту двоих из напавших, вмазываясь коленями в разлитую по постели кровь Хёна. С ними в схватку вступил Текеш. Ему удалось одолеть предателей, охранявших Руи, но сам он получил жуткую рану — меч рассёк рабочую руку. Текеш, сцепив зубы, подбежал к постели, оставляя наложника халифе. — Ты!!! — рявкнул Умут, рванув к оставшемуся одному Руи. — Островная шавка! Это был твой план?! Халиф схватил Руи за волосы, стаскивая его на пол как последнюю блядь на этом белом свете. Наложник закричал, что есть мощи, но вывернулся из хватки, несмотря на то, что рука его была сломана, и принялся отбиваться ногами. Тем временем, в глазах Текеша читался сущий ужас. Не думал Хён, что соперник за место под солнцем у халифа, будет так за него волноваться… Джинхён слабо соображал, где он, тело распластанное на постели, ощущалось тяжёлым как валун. Он, неконтролируемо трясясь, посмотрел в спину халифу, принявшемуся избивать наложника кулаками по телу. Не хотел он этого видеть, не оставляла глупая, смертельная влюблённость, даже после произошедшего. Словно Текеш мог остановить это всё, Джинхён уцепился за ткань его одеяний перепачканными в крови скользкими пальцами, которые едва слушались. — Что? Что случилось?.. — лишь мог он вымолвить трясущимися губами. — На нас напали! Держись, эмир! Видит Всевышний, он не хотел умирать, не так… Но… «Я этого заслуживаю» — мелькнуло почему-то в мыслях. Это были они — беглые островные демоны, и момент их мести выпал на ту судьбоносную ночь. Джинхён как преданный и непобедимый слуга своего халифа оказался использованным Руи ради большей цели… Ради мести за свой народ. Воины халифата обступили Умута с Руи полукольцом и выставили мечи, не давая выжившим ассасинам и близко подступиться к повелителю, лично вершившему свою месть над наложником. На них обрушали атаки, но воины оборонялись словно в последнем рывке. Джинхён ни за что не умрёт, пока не увидит, как халиф лично убьёт лжеца, лишившего его одного из своих главных эмиров — и таким изощрённым способом. Сердце замерло в груди в ожидании кошмара. — Не одолеть тебе нас, халиф. Ты тиран, узурпатор! — Руи увернулся от очередного удара, без сил в ногах падая на холодный, окроплённый мрамор. Он кричал, разрывая гул стали своим звонким голосом, вероятно, понимая, что эта ночь закончится для него тем же, чем и для Джинхёна. — И народ Эрхай вернёт себе свои земли! — Заткнись! — с яростью, затапливающей его, Умут замахнулся на наложника тяжёлым мечом. — Ты лгал столько лет! Ради чего?! Полукольцо воинов оказалось прорвано, но тень от лезвия успела лечь поперёк нагого тела Руи. Всего в ударах, запекшейся крови — своей и чужой, и рваных ранах на белой коже. Но даже таким он оставался прекрасным. Руи не выглядел сломленным. Перед неминуемой гибелью к нему вернулась вся гордость. Это был не испуганный зверёк, а готовый умереть за свои идеалы свободолюбец. Грудь Руи горделиво вздулась, а на разбитых губах мелькнула улыбка, словно он уже вышел победителем в этой схватке. В последний миг взгляды Руи с Джинхёном встретились. — Принц Эрх-а-ай! — взревел халиф, поняв, наконец, кто лежал перед ним. Его тяжёлое орудие рассекло воздух. Длинную шею перебило одним ударом. На мгновение все звуки замерли, утихла баталия. Голова Руи слетела с плеч и прокатилась по мрамору и роскошным коврам, оставляя за собой густые кровавые брызги. Руи заслуживал смерти. Око за око. И всё же от этого зрелища Джинхёна вновь едва не вывернуло кровью. Мир перед глазами стремительно темнел. Эмир зажмурился, не желая видеть среди частей тел ещё и Руи. Но даже под сомкнутыми веками он продолжал различать его лицо и улыбку. В последнем взгляде, обращённом лишь к нему одному, не было торжества и насмешки над участью Хёна, а было только сожаление. Не должна была трогать смерть предателя. Но будь Джинхён для Руи лишь средством достижения цели заговора, тот бы не смотрел на него так перед неминуемой гибелью. Умут непоколебимо проследил за тем, как отделённая от тела голова с мёртвым, но горделивым выражением на лице останавливается у постели. Покои вновь заполнил оглушающий лязг стали, но громче всего прозвучал крик боли халифа. Никогда его повелитель так не кричал, ни разу на памяти Джинхёна не был ранен так сильно — меч врага вспорол его бедро. Перехватив меч, он с криком, невзирая на хлыщущую кровь, сцепился в схватке с осмелившимся ранить его врагом. В следующий момент спальня вновь заполнилась тенями — на замену павшим почти бесшумно ворвалась внутрь новая толпа асассинов. Немногие, включая Текеша, остались в живых после первой атаки. Новый крик халифы стал последним, что он услышал, прежде чем всё затихло. Джинхёну уже не суждено было увидеть исход этой битвы, но он понимал, что оказался не на той стороне истории. Истории отмщения. Возможно, они с Руи встретятся где-нибудь в аду, и тогда Джинхён задаст вопрос: было ли что-то ещё кроме этого изощрённого плана островитян разъединить их с халифом и напасть по-отдельности, что заставило его возлечь с ним? И Руи ответит: — Вы мне искренне полюбились. Но у нас с вами не было и шанса быть вместе. А Хён, горько усмехнувшись, глядя в лживые прекрасные глаза, скажет ему: — Зато теперь мы повязаны в Бесконечности.