Моя сладкая Джейн

             Февраль 2017 — Куда же мне тебя трахнуть в первую очередь? — бормочет Илья, касаясь губами уха. — В рот или… Да, сначала я трахну твой порочный рот… Шейн жмурится — стробоскоп ослепляет его, а чужие взгляды кружат голову. Накладные ресницы щекочут веки, тушь подтекает и глаза щиплет, но это легко исправить, и он закрывает глаза. Его буквально тошнит от страха и колотит от возбуждения. Шейн никогда не позволял себе ничего подобного, — ни в мыслях, ни в действиях, но этой ночью ему все равно. — А затем выебу твою прелестную задницу, и каждый в этом клубе будет знать, с какой милашкой сегодня ушел Илья Розанов… * — Роуз, нет, — бормочет Шейн, смущенный предложением, и пытается сделать голос тверже. — Нет. Холландер не понимает, почему Лэндри все еще хочет общаться с ним. Ему самому до сих пор стыдно за их неудавшийся роман, но вот девушка ведет себя так, словно у них никогда и не было того жалкого подобия секса. Он пытается найти в себе смелость противостоять Роуз и ее провокационным предложениям, но получается откровенно говоря хреново. Он такой неудачник. Лэндри удивленно, и даже насмешливо изгибает брови, явно заметив его неуверенность, и на какое-то мгновение она замолкает. Шейну нечего добавить — у него нет причин для отказа, так что, они молча идут бок о бок по улице дальше. Всюду снуют люди, на проезжей части гудят машины. Солнце удивительно ласково припекает затылок для столь прохладной погоды. — Почему нет? — наконец спрашивает она и ловко уворачивается от большого плюшевого сэндвича, что раздает листовки возле новой забегаловки. — Это же День всех Влюбленных! — И ты предлагаешь мне пойти в гей-клуб, — шипит Шейн, пугаясь, что их могут услышать прохожие, и качает головой. — Вместе. Серьезно? Воспоминания о последнем совместном походе в клуб тревожные и мучительные. Ему до сих пор больно думать о тех событиях, хоть и прошло уже несколько месяцев. Илья в тот вечер целовался с красивой блондинкой, и казалось, будто ему совершенно плевать на все, что было между ними. Он бесстыдно смотрел прямо в глаза, пока его руки блуждали по чужому телу в чересчур знакомой ласке. В тот вечер Шейн едва смог переспать с Роуз — получилось возбудиться лишь представив, что он с Ильей... Это было ужасно, просто катастрофа. Воспоминания о Розанове дергают внутренности, и Шейну становится в какой-то мере тревожно, но в то же время сладко-сладко. Они примирились после матча всех звезд, и теперь вроде как… сблизились? Вот черт. Холландер до сих пор не может найти определение их отношениям. Секс по дружбе? Но они не друзья. Секс по знакомству? Что за бред! Роуз распахивает глаза в притворном удивлении, и ахает, приложив руку к груди. — Как я могла! — воскликнув, Лэндри явно переигрывает нарочно. — Пригласить своего друга в клуб! Давай, зануда, соглашайся! Будем пить, танцевать и флиртовать с красавчиками! Она уговаривает его своим фирменным милым взглядом и жалостливым тоном, буквально упрашивая Шейна повеселиться с ней, а он с нескрываемым облегчением думает: как хорошо, что их сексуальные отношения закончились, причем так безболезненно. Дружить с Роуз гораздо приятнее, чем встречаться, и большую часть времени, пока она не вьет из него веревки, Шейн наслаждается компанией. Правда, она все время пытается свести его с кем-то, искренне переживая за отсутствие личной жизни, но это не беда. Как и Джей-Джей, Роуз явно задалась целью во что бы то ни стало сосватать Холландера до тридцати лет. Шейн не собирается ей говорить, что он вроде как… занят. Хорошо, что подруга до сих пор не подозревает, с кем именно у него… секс. Никто не знает, и Шейн не представляет, как долго они с Розановым смогут скрывать все. Месяцы? Годы? Черт побери, иногда ему хочется быть таким же храбрым, как любой открытый гей, которого знают в лицо незнакомые люди. Гребанная популярность. — Там будет Майлз… — пробует он отмазаться. — Ты же знаешь, он… — Майлз всем строит глазки, — замечает Роуз. — Там будет куча других людей, которые могут меня узнать! — всерьез возмущается Шейн. — Я не буду флиртовать с парнями публично! — Господи, а как еще флиртуют? — едва не кричит Роуз, а затем фыркает и легкомысленно произносит: — Можно нарядиться в костюм и тебя не узнают!.. Милый, тебе явно надо расслабиться! — Роуз! — Шейн! — У меня даже костюма нет! — мученически стонет он, и Роуз подпрыгивает радостно, словно он только что согласился. Вот черт. Он согласился? — У меня есть идея! — она воодушевлена и ее глаза горят нескрываемым восторгом. — В таком костюме тебя точно никто не узнает! И если бы Шейн только знал, что именно придумала Роуз Лэндри, то он бы определенно отказался сразу. В тот же миг. Категорически нет! Но он не знал, что она придумала, и обреченно кивнул головой, все же сдавшись под яростным напором подруги. Отказывать Роуз он так и не научился. * Совместный вечер для похода в клуб наступил слишком быстро. — Нет! — Да! — Ни за что! — Почему нет? — всерьез удивляется Роуз и наклоняет голову набок. Она опускается на кровать и аккуратно разглаживает складки на одежде, которую положила для него рядом. Шейн едва не задыхается от шока и паники. Какой ответ будет приемлемее, чем банальное: «Потому что!» «Иди к черту!» — он совершенно точно никогда не скажет ей. Ему даже стыдно смотреть на одежду, не то чтобы… не… — Я не надену юбку! — едва не кричит Шейн, а Роуз смеется в голос, наслаждаясь его смущением. — Ты сошла с ума! — Шейн, это День святого Валентина! Можно надеть костюм, — убеждает она, и Холландер, конечно же, видит здесь логику, но это совершенно ничего не значит. Он не настолько гей, чтобы вырядиться в… Господи Боже, это что, лифчик со стразами? — Роуз, это не Хэллоуин! — нервничает Шейн, а Лэндри снова разглаживает невидимые складки на женских шмотках, и смотрит исподлобья хитро-хитро, черт бы ее побрал. Холландер в ужасе. — Примерь, — просит она, но он лишь отчаянно мотает головой. Ни за что! — Пожалуйста. Для меня. Шейн не может найти ни одного слова — ни хорошего, ни плохого, — и почему-то не поддается порыву психануть и сбежать. Он смотрит, как околдованный, на черную юбку из мягкой кожи, на блестящий лифчик с поролоновыми пушапом, на мерцающую мелкими блестками блузку, словно сотканную из дыма. — Ты надо мной прикалываешься, да? — немеющими губами спрашивает Шейн и дергает воротник своей мужской рубашки. Роуз поднимается на ноги и подходит вплотную, а затем кладет руки на его каменные плечи и ободряюще улыбается, заглядывая в остекленевшие от страха глаза. — Эй, — тихонько зовет подруга. — Все хорошо, Шейн. Слышишь? Это… — она кивает на одежду на постели. — Просто костюм. Не хочешь, не надо. Только не переживай, ладно? Шейн облизывает пересохшие губы и жмурится. Дело не в том, что он… Он просто боится, как всегда. Шейн Холландер не любит рисковать, не просчитав вероятности, и в этот момент его до усрачки пугает вероятность быть узнанным, но соблазняет вероятность получить кайф. Идея безумная, как и дрочка напоказ. Воспоминания о ночи в Лас-Вегасе бьют его по затылку и голова немилосердно кружится. Тогда ему тоже было пиздец, как страшно, но… он рискнул. Ступил за черту привычного и ему понравилось. Черт побери, Розанов его окончательно испортил. Во что он превратил Шейна? * — Пиздец, — выдыхает Роуз и смотрит на него реально шокированная. Холландер одергивает край короткой кожаной юбки, которая на удивление легко тянется, и ему хочется прикрыть руками свои яйца. Черт побери, он чувствует себя, как никогда, обнаженным в одежде. Конечно, колготки в крупный ромб и кожаную юбку сложно воспринимать привычной одеждой, и даже его массивная косуха на плечах не спасает от стыда. На нем лифчик со стразами, чтобы спрятать отсутствие женской груди, полупрозрачная блестящая блузка и кожанка. И парик. Блядь, у него на голове женский парик с длинными волосами. Сука. — Я выгляжу… — Как русская сучка, — произносит Роуз уверенным тоном и качает головой. — Надень белые кроссовки и ты вылитая Светлана. — Светлана? — морщится Шейн, едва не подавившись комом в горле. Это имя ему даже слышать неприятно — подружка Розанова совершенно точно не кумир для подражания. Он не хочет быть Светланой, даже в шутку. — Наташа? — с акцентом произносит Роуз, кривляясь и хихикая, и Шейн мученически закатывает глаза. — Нет, нет! Я знаю! Снежана! Имя она произносит с таким сильным акцентом, что становится ясно — она специально коверкает звуки. В ответ Шейн лишь усмехается и приглаживает на груди длинные черные волосы. Парик реально хороший, натуральный, — трофей Лэндри с последних съемок, в которых ее опять похитили, на этот раз русские мафиози. Роуз осталась в восторге от съемок, и Шейн догадывается почему. — Умоляю, не смей называть меня так в клубе. — Так значит, мы идем в клуб? — с надеждой спрашивает она, и Холландер закусывает губу, все еще неуверенный в собственной смелости. Блядь. С одной стороны он выглядит реально классно, и надень он, например, массивные солнцезащитные очки Роуз, никто в жизни не догадается, кто прячется под этими шмотками, но… Рисковать так? Шейн чувствует панику поперек горла и ему хочется выпить. Черт побери, он не пьет уже год, и клубы тоже ненавидит, и необходимость общаться с кем-то его нервирует… Роуз смотрит на него с такой надеждой, словно от ответа зависит судьба целого праздника. Шейн закатывает глаза и кривится. Блядство! — Ладно. Но только на час, — неуверенно произносит Шейн. — И я не буду танцевать! Роуз подпрыгивает на кровати и бросается к нему, повиснув на шее. Черт побери, Холландер пойдет в клуб нарядившись девчонкой! Он спятил. — Будет круто! Тебе понравится! Обещаю! Шейн очень сомневается в этом, но молчит. В конце концов, Роуз делает ему макияж — слава Богу Розанов не знает об этом! — и она нахваливает кожу Шейна. — Черт побери, это нечестно, что у тебя такая идеальная кожа! — Лэндри возмущена до глубины души, а Холландер вдруг чувствует смущение и радость. Он, и правда, следит за своим питанием и уходом, чтобы не выглядеть в тридцать на сорок. Телефон пиликает, и Шейн косится на него. Роуз орудует десятком кисточек, тушью, румянами, накладными ресницами. Она воодушевлена и поглощена процессом, и напевает какую-то попсовую песенку себе под нос. Шейн открывает сообщение и сразу же улыбается. Лили: отмечаешь? Закусив губу, он не знает, что ответить Розанову. Совершенно точно не стоит говорить правду. Или стоит? Он сомневается минуту, но затем, воодушевленный глупой идеей заставить того немного поревновать, пишет ответ. Шейн: собираюсь в клуб с Роуз Илья долго не отвечает, и на мгновенье Холландер нервничает, что это оказалось чересчур провокационно, но… Он же сказал в прошлый раз, что они с Роуз друзья, и только. Розанову нечего переживать. Шейн — гей, черт побери. И все же, сомнения гложат его. И грызут совесть. Шейн: хочешь с нами? Они оба сейчас в Бостоне, но после того, как прояснили отношения на матче всех звезд, пару недель назад, еще ни разу не пересеклись — ни на льду, ни в более интимной обстановке. Переписывались, да, но… Не виделись. Почему-то сделать этот шаг невероятно страшно. Холландер отправляет сообщение не позволяя себе сомневаться, что вообще-то они идут в гей-клуб, и вообще-то, он нарядился девчонкой. На какой-то миг ему даже становится весело, а сможет ли Розанов узнать его? Пойдет ли он в гей-клуб без такого прикрытия, как у Шейна? Ответ приходит мгновенно и Холландер кусает губу, ощущая расползающийся под кожей зуд. Лили: скинь адрес Шейн усмехается криво, и замечает, что начинает дергать ногой. Это все нервы. И предвкушение. И паника. Воз-буж-де-ние, черт побери Розанова. — Ты чего? — удивляется Лэндри и он спрашивает, в какой клуб они пойдут сегодня. Если Роуз и удивляется, то не подает виду, и отвечает, фиксируя макияж полупрозрачной, белесой пудрой. — Готово, — с нескрываемым удовольствием говорит она, и отходит на два шага назад. — Господи, милый… Она качает головой и улыбается поражено, разглядывая Шейна. В этот момент ему становится до ужаса страшно. Он поднимается на ноги и обеспокоенно заглядывает в зеркало, и… Ну ладно. Ему совершенно точно не о чем беспокоиться. Он выглядит… пиздец, он выглядит, как самая настоящая девчонка. Макияж, который нанесла Роуз, поистине волшебный — все его лицо преобразилось. Тональник, контур и хайлайтер спрятали под собой маскулинность, а румяна, карандаши и помада — подчеркнули феминность. Из зеркала смотрит девушка азиатской внешности с лисьим взглядом, с длинными ресницами и сочными, пухлыми губами. Милашка, с ярким русским акцентом звучит голос в голове, и Шейн вздрагивает. — Твою мать, — говорит он тихо. — Ага. Роуз улыбается и встает за плечом, глядя на отражение вместе с Шейном. Ее шелковистые рыжие локоны огнем контрастируют на фоне черного облика Холландера. — Ты выглядишь… потрясающе. — Это все макияж. — Нет, — улыбается Роуз и прижимается виском к его плечу. — Это ты потрясающий. Шейн проглатывает ком нервов и поворачивает лицо из стороны в сторону, не в силах оторвать взгляд от отражения. Пиздец. Неужели это и правда он? Шейн Холландер, капитан команды Монреаль Метрос? Блядь. Телефон пиликает новым входящим сообщением и Шейн сжимает его в пальцах, не зная, что теперь делать. Как отреагирует Илья, когда увидит его… таким? Господи, а вдруг… Вдруг он выйдет из себя и не поймет? Вдруг он подумает, что это — чересчур? Блядь. Шейн ощущает подступающую панику и Роуз хмурится немного, а затем обнимает со спины и смотрит в глаза через зеркало. Он ловит ее прямой, уверенный взгляд и немного… успокаивается. — Все хорошо? — спрашивает она, и Шейн неуверенно кивает в ответ. Хорошо ли? — Ага, — выдыхает он. С таким видом нет никаких шансов, что Илья с легкостью узнает его, однако… Розанов узнает его, едва их взгляды встречаются. * Шейн в двух шагах от гипервентиляции и потери сознания. Паническая атака? Кажется, на фоне этого подступающего приступа, он еще ни разу в жизни не испытывал настоящей панической атаки. Он чувствует себя идиотом. Импульсивный, глупый поступок — послушать Роуз и пойти в гей-клуб нарядившись девчонкой, но еще большая глупость — позвать Розанова. Блядь. Шейн не может оторвать взгляда от собственного бокала и ему кажется, что стул под ним вот-вот рассыплется пеплом, и он упадет прямиком в Ад. Твою мать, что он наделал? Зачем сказал Розанову, где они будут? Илья явился в клуб, конечно же, даже не надев солнцезащитные очки. Он вообще переживает за свою репутацию? Шейн досадливо пьет свой безалкогольный коктейль и тревожно поглядывает на Розанова, который уселся на другом конце барной стойки. Смелости подойти к нему первым совершенно нет, но Холландер знает, прекрасно видит, что Илья уже нашел глазами танцующую Роуз, и это лишь дело времени, когда она подойдет к Шейну и… Блядь. Он нервно приглаживает волосы и вдруг чувствует на себе взгляд. Блядь. Блядь! Шейн ощущает, как щеки обжигает стыд, и испытывает мучительное возбуждение. Кожаная юбка едва не трещит по швам на его мускулистых бедрах, и это вообще чудо, что она каким-то образом сошлась на нем и застегнулась. В кожаной куртке ему нестерпимо жарко, но… Снять ее и остаться в полупрозрачной блузке, через которую видно лифчик со стразами? Блядь, нет! Ни за что! Какого черта он вообще послушал Роуз!? Чужой взгляд горячий, словно нагревшиеся на солнце камни, и Шейн понимает, в какой он жопе, когда его мобильник прямо перед ним начинает звонить. Лили. Он накрывает рукой экран, но — поздно. Чужой взгляд становится пронзительней и ощутимей, хотя Холландер даже не смотрит в ту сторону. Он опрокидывает в себя остатки безалкогольного мохито и отчаянно машет бармену. Ему нужна водка! Срочно! Две рюмки, не меньше, иначе… — Что за красивая девочка скучает одна? — шепчет на ухо горячий, будоражащий душу и разум голос. Шейн едва не подскакивает на месте, вцепившись в пустой бокал, и ему хочется убежать, только черта с два — перед ним барная стойка, сбоку стена, с другой стороны — Розанов. Блядь. Он в ловушке. Илья облокачивается локтем на стойку, преграждая путь к побегу, и заглядывает в лицо. Он выглядит обескураженным. Потрясенным. Шейн с мучительным стыдом смотрит в его лицо и медленно выдыхает, когда понимает, что в глазах Ильи нет отвращения. Или презрения. Или брезгливости. Он смотрит жадно и голодно, и явно раздумывает о чем-то категорически непотребном. — И как тебя зовут, красавица? — произносит он с мягкой усмешкой, прекрасно понимая, кто перед ним. Шейн нервно трясет ногой и расправляет плечи. — Джейн. Илья улыбается широко и ослепительно, и очень счастливо. — Это мое любимое имя, Джейн, — говорит он с хрипотцой, от которой волоски на руках Шейна встают дыбом. Его член подает признаки жизни, как по команде. Предатель. Холландер едва не рыдает от стыда, позора и неловкости. Роуз наверняка увидит и все поймет, господи Боже, чем он только думал! Похоже, членом и думал — тот откликается на ситуацию однозначно положительно. Илья проводит рукой по черным волосам Шейна и заводит длинную прядь за ухо. Он буквально заворожен этим действием — смотрит, как на восьмое чудо света, и внутренности дергает, будто раскаленной кочергой. Холландер явно недооценивал развращенность Розанова. И явно переоценивал свою распущенность. Ему стыдно прилюдно играть в такие игры. У него не хватит смелости ни на что более откровенное. Привлечь к себе внимание толпы? Шейн в ужасе. Илья кладет тяжелую, горячую ладонь на загривок и придвигается вплотную, опаляя своим горячим дыханием алое-алое ухо. — Детка, — выдыхает он жарко. — Сегодня я выебу тебя, даже если ты не планировал этого. Шейн задыхается и едва не швыряет бокал с остатками льда в стену за барной стойкой. Он жмурится изо всех сил и сжимает бедра, пытаясь унять возбуждение. Его член стоит колом — от одного взгляда, прикосновения, жаркого шепота. Лифчик стягивает грудь и ему не вдохнуть — он задыхается. Розанов сломал его, черт побери. Окончательно и бесповоротно. — Обещаешь? — немеющими губами провоцирует Шейн и улыбается слабо. Холландер чувствует ладонь на шее, твердую грудь прижимающуюся к плечу, густой запах одеколона, от которого всегда кружит голову, и его тормоза отказывают окончательно. Илья сжимает пальцы на загривке и резко, шумно выдыхает на ухо. — Сучка… — ухмыляется он. Шейн хочет трахаться — хочет раздвинуть ноги и почувствовать твердый член, заполняющий его и выбивающий малейшие страхи и сомнения. Он так скучал! Так сильно, блядь, скучал, что готов скулить и умолять — трахни меня, пожалуйста, трахни меня, ради Бога! Глаза Розанова темнеют с каждым мгновением и басы клубной музыки бьются медленнее и спокойней, чем сердце в груди. Губы оставляют на ушной раковине невесомый поцелуй, а затем спускаются ниже и язык едва уловимо касается кожи. Мимолетное прикосновение, от которого Шейн едва не подпрыгивает к потолку — его прошивает разрядом электричества, и бокал падает на столешницу, остатки льда рассыпаются и растекается лужа. — Блядь! — ругается он и пытается подхватить убегающие кубики льда, но бармен оказывается прямо перед ними и молча убирает беспорядок. Холландер оборачивается к Илье и прячет лицо у него на груди. Слишком много людей, слишком много взглядов. Все смотрят на них и паника подступает ближе. Это была плохая идея — прийти в гей-клуб и позвать сюда Розанова. Ужасная! — Расслабься, — шепчет Илья и гладит Шейна по спине, забравшись под куртку. Под его ладонями хочется по-кошачьи выгибаться и ластиться. — Тебя невозможно узнать… Шейн цепляется за его белоснежную рубашку с расстегнутой пуговицей у горла, прижимается лицом между плечом и шеей, пытаясь обуздать собственные страхи. Он запачкает Илью мейкапом, но — плевать. — Ты же узнал, — бормочет Шейн, и Розанов ухмыляется. Это можно ощутить, даже не глядя в его лицо, — волна самодовольства буквально накрывает с головой. — Я узнаю тебя в темной комнате, без окон и дверей, — говорит он, и это звучит как некая шутка, смысла которой Шейн не понимает. Близость пьянит и возбуждает. Как же они давно не трогали друг друга — прошло несколько недель с последней встречи. А если бы Розанов не написал? Неужели Шейн не решился бы написать ему первым и предложить встретиться? Холландер думает, что ему определенно нужно быть немного смелее. Он поднимает голову и встречает взгляд — горячий, безумный и очень голодный. Илья смотрит сверху и его глаза бегают по лицу в поисках каких-то ответов. Впервые за целый вечер Шейн чувствует себя, и правда, потрясающе. Он в руках человека, от которого его сердце трепещет, а член стоит колом. Он так сильно запал, что ему ни капли не смешно. Илья единственный, кто знает его — знает целиком и полностью, без утайки и оговорок, и Шейну вдруг становится так спокойно… Совершенно не страшно. Он улыбается и движется вперед, притягивая этого невероятного мужчину к себе за ворот рубашки. На миг Розанов удивленно вскидывает брови, а затем кидается в поцелуй, как в атаку. Его губы обрушиваются и неумолимо сминают, и язык врывается по-хозяйски в рот. Холландер цепляется за ткань и тянет еще ближе к себе, и отвечает со всей страстью, которую ни разу не имел права показать публично. Толпа вокруг заводит и пугает одновременно. Запретная близость опьяняет, в голове не остается ни одной мысли — только шум крови в ушах, только невероятная радость от столь дерзкой вседозволенности. Они, и правда, целуются без оглядки на окружающих. Шейн запрокидывает голову и Илья вонзается губами в его шею, едва не срывая с высокого барного стула. — Господи, — шепчет Холландер, и чуть не плачет. Его руки с дурацкими накладными ногтями — аккуратный французский маникюр, черт бы побрал Роуз, — едва не обламывается, так сильно он хватается за одежду Розанова. Илья нагло раздвигает Шейну ноги и вклинивается между них, подхватив под колени и дернув к себе ближе. — Ах, — рвано всхлипывает Холландер и тот сдавливает пальцы на шее, вновь целуя глубоко и властно. Какой-то частью сознания Шейн пугается — он ощущает взгляды бармена, взгляды посетителей, и… цепляется пальцами за волосы Ильи, чувствуя, как его сотрясает неконтролируемая дрожь. Похоть правит им в этот миг, и кто он такой сопротивляться безумному притяжению? В голове один вопрос. Насколько безрассудна идея трахнуться в туалете гей-клуба? Блядь, он окончательно и бесповоротно испорчен! Идея охуенная. Шейн царапает затылок Ильи и тот едва не душит в ответ. Его стояк упирается в живот и… — Эй, — кричит бармен, и Розанов отрывается от Шейна. Он прижимает к своей груди алеющее лицо Холландера, прячет от реального мира в своих объятиях, и это пиздец мило. Холландер обнимает его, и с ужасом думает, что за ними наблюдают десятки глаз. Господи, что он… зачем… Он ужасен! Илья гладит своими большими и уверенными ладонями по спине, по плечам и рукам, и Шейн чувствует щекой биение его сердца, умирая от восторга и страха. Быть так рядом — подарок, и он ни за что не откажется от него. Не отпустит, как бы ни было страшно. Словно хамелеон, он прячется за мейкапом и женской одеждой, и всерьез раздумывает: а может… — Потанцуем? — приглашает Илья и его глаза лихорадочно блестят. Шейн не может отказать, даже понимая, что узнай их кто-нибудь, заподозри на миг, и они в заднице. В Бостоне даже гомосексуалисты знают в лицо Илью Розанова, центрового Бостон Райдерс. Так насколько опрометчиво делать такие опасные вещи? Илья смотрит бесстрашно и переплетает их пальцы, и кажется, он не испытывает никаких страхов. Его уверенность заземляет Шейна и он облизывает губы. Вдыхает глубоко. Поднимается с высокого стула на ноги, чувствуя бурлящие внутри смелость и кураж. — Окей, — говорит Холландер. А дальше Илья ведет их в самый центр танцпола. Шейн думает, что Розанов чересчур самоуверен и самонадеян, или же просто до беспечности глуп. А вдруг его обвинят в том, что он целовался и танцевал с каким-то безымянным… трансом? Шейн морщится от собственных мыслей, но не выпускает из рук крепкую, горячую ладонь Ильи. Мысли о Роуз Шейн отталкивает прочь, пытаясь унять и обуздать свои чувства. Плевать. Роуз знает его самый главный секрет и до сих пор никому не разболтала, так что ей можно довериться. Илья тоже знает, с кем он сюда пришел, но он явно не переживает, что Лэндри увидит их вместе. Мир пугающий и жестокий, и в попытке спрятаться от него, Шейн держится за чужую ладонь, будто сорвавшийся в пропасть, и не выпускает пальцы из мертвой хватки. Рядом с Розановым ему не страшно делать даже такие безумные вещи, как быть собой. Музыка бьет в грудь глубокими битами, словно СЛР, и вот они в самом центре танцпола. Вокруг жар и похоть, мужчины трутся друг об друга, девушки целуются взасос, и никто не пялится на Илью или Шейна, который выглядит, как... — Ты такая милашка. Выглядишь, как настоящая сучка, — выдыхает на ухо Илья, и улыбается, словно выпил несколько бокалов виски у бара. Шейн видел — бокал был всего один. Илья кладет свои ладони ему на бедра и ухмыляется. Они танцуют плавно, касаются друг друга, и смотрят в глаза. Музыка громкая, вспышки света яркие, кислород сгорает от жара тел и Шейна пронзает дежавю, только… Хорошее, что ли? Этого никогда не было — они никогда не были так близко друг к другу, в прошлый раз, когда в глазах мигали яркие пятна стробоскопа, его сердце оказалось разбито. Сейчас все абсолютно иначе — они вместе, и никого, кроме них, больше не существует. Илья притягивает ближе, бедра соприкасаются, как и сотни раз до этого, но кажется будто совершенно иначе — на публике, а не в номере отеля, — это ощущение близости становится острее. Шейн цепляется за белую рубашку и не может сдержать улыбку, а затем жадно ловит ответную. Он так счастлив — непростительно и опасно. Захватывающе. — Ты выглядишь охуенно. Холландер смеется, прижимаясь искусственной грудью к мускулистой груди Розанова. На нем лифчик со стразами, полупрозрачная блузка, кожаная косуха и юбка. Он реально ощущает себя Джейн, маленькой сучкой, которую даже не угостили у бара, но засосали до ярких фейерверков под веками. И ему хочется дуть губы и закатывать глаза, пока наглые руки Розанова бесстыдно забираются под куртку, собственнически оглаживают ягодицы и лишают крупиц стыда. — Да? — прикусив губу, спрашивает Шейн, и замечает Роуз в толпе. Она старательно делает вид, будто не пребывает в глубоком шоке. Конечно же, она узнала Розанова. Конечно же! На миг Холландер испытывает ледяной ужас, прокатившийся волной по его внутренностям, но затем шагает ближе к Илье и шумно выдыхает, глядя ему в глаза. Плевать. Он поговорит с Лэндри позже, а сейчас важны только двое. И Розанов не отводит взгляда, наплевав на реальность вокруг. Он вообще легкомысленный, этот бесстрашный русский. Шейн в восторге. Музыка сотрясает стены, пульсирует в ушах вместе с боем сердца, а мир, как никогда прекрасен. Жар плавит кожу и хочется сорвать с себя одежду, закричать от радости и вонзиться в манящие губы страстным поцелуем. Ничто не помешает ему этой ночью, ничто не собьет с пути, и Шейн прижимается к Илье еще ближе, и буквально не может остановить себя — ему хочется касаться, хочется трогать и гладить, хочется целовать. Илья отвечает на поцелуй легко и свободно, словно в его руках, и правда, похотливая сучка Джейн, а не какой-то переодетый в девчонку парень. Хочется верить, что никому нет дела до них, и Шейн верит в это, и поддается безрассудному порыву с пьянящей легкостью. Они целуются и трутся друг об друга, в жарком танце имитируя секс. Обещают обоюдное пленительное удовольствие, и наслаждаются мгновением, словно время для них бесконечность. Розанов сминает в своих медвежьих объятиях и Шейн теряет голову. Ему тесно в одежде, тесно в собственной коже — и хочется сорвать с себя все, хочется подставить бесстыдный зад и позволить выебать себя. Вот так просто. Ему хочется быть настолько смелым и он позволяет себе это. Илья обнимает, Шейн поворачивается в танце и прижимается задницей к твердому члену в чужих штанах. Вот так — идеально. — Куда же мне тебя трахнуть в первую очередь? — бормочет Илья, касаясь губами уха. — В рот или… Да, сначала я трахну твой порочный рот… Шейн жмурится — стробоскоп ослепляет его, а чужие взгляды кружат голову. Накладные ресницы щекочут веки, тушь подтекает и глаза щиплет, но это легко исправить, и закрыв глаза, мир меркнет. Его буквально тошнит от страха и колотит от возбуждения. Шейн никогда не позволял себе ничего подобного, — ни в мыслях, ни в действиях, но этой ночью ему все равно. — А затем выебу твою прелестную задницу, и каждый в этом клубе будет знать, с какой милашкой сегодня ушел Илья Розанов… Шейн почти орет от ужаса, но ничего не может с собой поделать — он не убегает прочь, а прижимается еще ближе. Ему пиздец страшно, и пиздец хорошо. Они стоят вдвоем посреди толпы людей, руки Ильи везде и всюду, и это нереально, блядь! Просто невозможно поверить, что их до сих пор никто не узнал. — С-сука… эта юбка… — как безумный шепчет Илья, и Шейн сильнее вжимается в его член своей задницей. Тонкая ткань между ними смешная преграда, а собственная безрассудность заводит до чертиков. — Хочешь снять ее? — шепчет Холландер, переплетая их пальцы. Илья обхватывает его поперек груди и прижимает ближе. Он буквально вдавливает в себя Шейна, и не собирается отпускать. Его лицо прячется в черных волосах — парик реально хорош, и не сползает ни на миллиметр. Они танцуют в такт музыке, двигаются под биты и скользят телами в развратном танце. — Да… — хрипит он и Холландер теряет рассудок. Вот так просто. Он в надежных руках, и ему кажется, будто все в этом мире возможно — будто им можно быть вместе не только утайкой в безликих гостиничных номерах, но и при свете дня под взглядом чужих глаз — в кафе, в кино, на льду. Везде и всегда. Неужели, можно? Шейн обманывается, конечно же, но ночь пьянит, и он поддается обману с легкостью. Хочется поверить, что они могут позволить себе абсолютно все — целовать друг друга, любить друг друга и никогда не прощаться. Никогда. Шейн закрывает глаза, прижимаясь спиной к крепкой груди, и его накрывает волной невыносимой тоски и нежности. Какая глупость!.. — Эй, — шепчет Розанов и целует в шею. Его рука ложится на бедро, и Шейну нестерпимо хочется сбежать отсюда. Скрыться от людских глаз, что жадно пожирают их. Сбежать от мира, притворившись, будто все нереально. Они так заигрались, что окончательно растворились в своих фантазиях. Шейн сжимает ладонь Ильи поперек живота и поворачивает голову, чтобы прижаться губами к колючему подбородку. Это не страх в душе — это неподъемная, невыносимая нежность, которую ему не обуздать и не спрятать. — Я хочу уйти, — говорит он, не желая больше быть объектом людского внимания. Розанов целует в ответ и коротко кивает — он всегда на удивление чуток, и Холландер с какой-то болезненностью осознает, как ему повезло. Просто невероятно. Немыслимо. — Идем, — говорит Илья, и опять ведет за собой с уверенностью и легкостью. Толпа смотрит на них, но не узнает в лицо. У Шейна длинные волосы, короткая юбка с колготками, тяжелая косуха — он совсем не похож на себя, ни капли, но в то же время это именно он; тот, кого всегда боялся увидеть в отражении зеркала. Настоящий Шейн Холландер, склонный к опрометчивым поступкам стопроцентный гей. Илья держит его за руку крепким хватом и их пальцы переплетены. Он надежен, как суша в шторм, и Шейн шагает след в след, спрятавшись за его широкой спиной. Как же легко довериться, если перестать бояться. Холландер оборачивается и сквозь толпу, через мигающий яркий свет, видит лицо Роуз. Она смотрит — и все понимает. И наконец Шейн чувствует: в его тесный, скрытный мир приоткрывается дверь, впуская еще одного человека, который видит его настоящим. Роуз улыбается и машет рукой, и на ее милом, красивом лице ни капли осуждения, брезгливости или отторжения. Удивительно искренняя радость для той, кому так не везет с парнями. Шейн отворачивается и опускает голову ниже, пытаясь спрятаться за длинными волосами. — Розанов? Илья Розанов? — кричит кто-то из толпы, и Холландер едва не ломает пальцы, пытаясь вырвать свою руку прочь, но Илья не отпускает. Они не останавливаются, хотя безымянный фанат настырный и лезет ближе, пробиваясь сквозь толпу. Парнишка встает перед ними и Шейн чувствует нарастающую панику — его колени дрожат, а ладони мокнут. Хочется сбежать прочь, хочется спрятаться, хочется умереть на месте. Черт побери! Реальность возвращается неумолимо и рвет тонкую пелену самообладания к чертовой матери. Реальность слишком близко, слишком опасна, слишком неподконтрольна ему. — Можно автограф? — просит фанат, не глядя на Шейна, и Розанов, в конце концов, останавливается, чтобы дать этот чертов автограф. Он берет протянутую ручку и чиркает свою роспись прямо по коже. Холландер морщится. Ну что за глупость! Илья не выпускает его руку и сует ручку обратно, а затем вновь движется к выходу. Этот же самый парнишка странно смотрит им в след, но Шейн встряхивает волосами и не позволяет себе задуматься, узнал ли его кто-нибудь, сфотографировал ли… Холландер кусает губы и судорожно сжимает чужую ладонь. Илья не отпускает его ни на миг. * — Это было глупо. Прости. Шейн извиняется и тут же замолкает. Он накручивает на палец дурацкий черный локон и понимает, что в таком виде ему даже домой сунуться стыдно. Пиздец. — Это было… — Илья бросает взгляд на почти что голые ноги Шейна и ухмыляется. — Горячо. Шейн и Роуз приехали на такси, а вот Илья на своей машине, и Холландер сдерживает ругань и нотации. Нельзя пить алкоголь и садиться за руль. А еще, машины Розанова слишком приметны, и это глупо приезжать на них в гей-клуб, — любой узнает эту оранжевую спортивную тачку с номером восемьдесят один на дверях. Шейн больше не ощущает в себе той самой уверенности и дерзости, которые пьянили его в клубе десять минут назад. Илья кладет руку на колено и сжимает пальцы. Ночной Бостон мерцает огнями, а Шейну немного дурно и тошно. Чужая мужская ладонь сжимает коленку обтянутую колготками в ромб, и в салоне становится удушливо жарко. Холландер смотрит на свои ноги и не может поверить, что это… он. Пальцы нервно накручивают черный локон снова и снова, лифчик передавливает грудную клетку и головка полувставшего члена упирается в сеточку тесных трусиков — черт побери, Роуз! Его кожаная юбка чересчур короткая и тесная. Это пиздец. Шейн ерзает на сиденье и отворачивает лицо к окну. Город пролетает за стеклом мерцающими вспышками неоновых вывесок и Шейн не знает, почему ему вдруг становится так неловко. Вне клуба в этой одежде он чувствует себя какой-то шлюхой и не может примириться с этими мыслями. Ему стыдно. Они молчат до самой квартиры Розанова. И не говорят ни слова, пока дверь не закрывается за их спинами с тихим щелчком. Шейн чувствует себя в западне и пути назад нет.