Моя сладкая Джейн

Илья чувствует себя в западне и пути назад нет. Если бы не ушибленный локоть, из-за которого тренер отправил его домой отлежаться, наверное, он бы и не написал Шейну. Наверное, так никогда и не узнал насколько тот охуенно выглядит с этими блядскими накладными ресницами и смоки айс. В этих блядских колготках и блядской кожаной юбке. Сука. Илья сжимает руль до белых костяшек, до едва слышного треска кожи и пластика, и с трудом подавляет порыв нажать педаль газа в пол. Шейн просит прощения, но дело в том, что Илья не в силах противостоять собственному бешеному вожделению, которое накрывает с головой. Он извращенец до мозга костей и ничто не исправит его, ничто. Холландер подкармливает это чудовище внутри своими выходками, и сегодняшняя — за гранью. Тонкие колготки под пальцами, круглая коленка, крепкие мышцы — это сводит с ума, хотя, казалось бы, куда еще больше? Розанов сжимает руль и заставляет себя расслабиться. Им нужно доехать до дома и не разбиться. Все просто. Шейн отворачивается к окну и молчит. Илья держит тишину тоже, и ему кажется, что скажи Холландер хоть слово, то придется остановить машину посреди дороги, схватить эту развратную суку за голову и насадить горячей глоткой на свой каменный член. Фантазия кажется такой реальной, что машину ведет к встречной полосе, и Розанов чувствует всплеск адреналина, когда водитель мигает ему фарами. Он дергает руль обратно и облизывает губы. Черт. Илья не пьян из-за виски — всего одну порцию выпил, и это смешно с его-то весом, — однако, в ушах шумит пульс и ладони предательски мокнут. — Осторожнее, — недовольно ворчит мистер-законопослушный-водитель рядом, и Розанов фыркает. Если он откроет рот, то не уверен, какие именно слова оттуда вылетят. На языке застыло требовательное: «Отсоси мне!», но почему-то кажется, что Шейн пошлет его. Илья усмехается своим мыслям, и паркует машину на подземной стоянке. Оба выходят и дорога до лифта молчаливая, как и вся поездка, а тишина между ними столь вязкая, будто кисель. Розанов не сдерживается, даже не пытается, если честно. Он подходит и сплетает их пальцы, и усмехается, когда накладные девчачьи ноготки впиваются в его руку. Это пиздец. Вокруг никого, бояться нечего, но Холландер все равно напрягается, хотя он даже не похож на себя. Илья не смеется над его страхами — сам немного, но все же боится огласки, боится сплетен, боится разрушенной карьеры. И своей, и чужой. Холландер сжимается пугливо, словно за ближайшим капотом притаился папарацци, и прячет лицо за волосами… Но руку не вырывает. Гул шагов отражается от стен и низкого потолка и эхо разносится над головой, а затем возвращается обратно. Илья крепко сжимает его ладонь. Шейн все молчит и волосы прячут покрасневшее лицо. Не нужно читать мысли, чтобы понимать — его пай-мальчик уже сожалеет обо всем, что натворил. Розанов подыгрывает ему в молчанку, и чувствует горячее предвкушение, растекающееся по венам. В лифте он усмехается отражению в зеркале, и поглаживает большим пальцем чужую руку, смакуя густое возбуждение приближающегося секса. Шейн не смотрит на них. Под плотным слоем тональника не видно россыпь мелких веснушек, как и не видно алых щек, однако сквозь черные длинные волосы виднеются пунцовые уши. Мистер Веснушка такой стеснительный. Лифт едет вверх, и Розанов мельком смотрит на камеру безопасности в верхнем углу. Не стоит лишний раз делать ничего глупого, но он все же придвигается ближе. Касается плечом и наклоняется к лицу. — Моя сладкая Джейн, — шепчет Илья касаясь губами уха, и Шейн вздрагивает, но не отодвигается. — Скажи, ты сегодня баловалась игрушками, пока наряжалась? Холландер вскидывает яростный взгляд из-под накрашенных черных ресниц, и, конечно, он думает, что выглядит сурово и грозно, но… Он выглядит, словно сука, которую нужно ткнуть лицом в стену и выебать. Блядь. Лифт останавливается на нужном этаже, плавно распахиваются железные двери, и Шейн молчит, пылая яростью. Член в штанах Ильи упирается в ширинку, и хочется обхватить его рукой. Хочется открыть манящий рот напротив и проехаться головкой по горячему языку, ухватившись за длинные волосы. Хочется выебать Шейна в рот и кончить на его пухлые губы. Розанов обожает трахаться, но еще больше он обожает трахаться с Шейном, и сейчас он тянет Холландера за собой в арендованную квартиру, и ключ попадает в скважину лишь с третьего раза. Чужую руку он так и не выпускает, словно боится, что тот возьмет и сбежит. Мистер-я-легко-могу-передумать, думает Илья с кривой ухмылкой. Панические приступы стыда и сожалений Шейна Холландера знакомы ему чересчур хорошо, и он не позволит мелкому засранцу соскочить сегодня. Только не сегодня! Розанов и не думал, что у них получится увидеться в День святого Валентина. Он в принципе никогда не отмечал этот праздник, а если с кем и трахался в столь чудный день, то и под дулом пистолета не вспомнил бы имен. Шейн входит в квартиру, а Илья не сводит глаз с длинных блестящих волос, что водопадом стекают по спине. Задница в короткой кожаной юбке приковывает взгляд, и член дергается в штанах. Розанов скидывает кроссовки у дверей и замирает в коридоре, а Холландер оглядывается по сторонам, но вглубь квартиры не идет. Останавливается и мнется на месте. Смущается. — Откуда у тебя эти шмотки? — хрипло спрашивает Илья, оперевшись спиной на дверь. Шейн оборачивается, глядя черными глазами поверх плеча, и замирает полубоком. Облизывается. — Роуз дала, — с легким покашливанием отвечает он, и снова приглаживает черные волосы. У Ильи происходит короткое замыкание в голове — одно дело трахать парня, и другое дело трахать парня, который выглядит, как девчонка. Сука. А Шейн, и правда, выглядит как девчонка, даже с его накаченными бедрами и высоким ростом, он все равно удивительно правдоподобен в мини-юбке, колготках и с длинными волосами. Розанов подходит к нему в три шага и сразу же стягивает косуху с плеч. Взгляд жадно скользит по полупрозрачной блузке и он не может сдержать смешка — лифчик, блядь. На его канадском пай-мальчике гребанный лифчик. — Твою мать, неужели Роуз Лэндри вырядила тебя в это? Серьезно? Я отправлю ей букет… Нет, десять!.. Розанов посмеивается хрипло и касается длинных волос. Шейн в ответ перехватывает его руки и сжимает губы в тонкую, злую линию. Глаза мечут молнии, и в полумраке коридора сияют яркими звездами на черном небе. Смоки айс и длинные стрелки напоминают Илье клубных девчонок, которых он трахал год за годом. — Слушай, дай мне сходить в душ и раздеться, — произносит Шейн хмуро. — Это было… Это была тупая идея. Я выгляжу тупо. Холландер пытается вырваться, но Розанов перехватывает его руки и дергает на себя, впечатывая в грудь. От него даже пахнет сладко-сладко, непривычным женским парфюмом. — Не-а, — с легкостью отвечает Илья, и Шейн хмурится сильнее. Он нервничает и злится, но Розанов видит кое-что еще на дне его глаз, что-то неуверенное и робкое. И хочется вытащить из Холландера всех его демонов и приласкать их. Накормить до отвала, чтобы они стали ручными. Полумрак коридора прячет постыдное и аморальное, и удивительно легко получается сдаться на волю похоти. Илья даже не борется со своими чертями — выпускает их наружу запросто, как домашних питомцев. Его не смущает внешний вид Холландера, ему, блядь, он нравится. И пока Шейн пытается понять чужие мысли, Илья наслаждается близостью. У них разный менталитет, разное воспитание, но одинаковые кнопочки, на которые нажми — и замкнет. Шейн стесняется быть собой, а Илья — не может. Однако вместе они скидывают все условности, все запреты, и наконец могут дышать полной грудью. Вот почему они так идеально совпали и не могут отказаться друг от друга. Да и зачем? — Илья, — просит Шейн тихо, явно переступая через себя. Черные ресницы — длинные, девчачие, — так нелепы, но пиздец как заводят. Илья отпускает одну руку и накрывает поверх кожаной юбки твердый член. — Шейн, — улыбается он в ответ. — Хорош ломаться, детка. — Я не хочу… так… Илья чуть склоняет голову набок и хмыкает. — Как? Не хочешь, чтобы тебя выебали, когда ты выглядишь, как девчонка? Холландер мотает головой и смущается так сильно, что едва не задыхается. Илья чувствует его бешенный пульс в своей ладони, но другой ладонью он так же чувствует, что член становится тверже. Он поглаживает его и качает головой. — Я выебу тебя в этой юбке, — обещает он, и Холландер шумно, рвано выдыхает. — И тебе понравится. — Блядь. — Ага. Они молчат долгое мгновение, а затем сталкиваются губами и впечатываются друг в друга телами. Илья подхватывает его под задницу и прижимает к себе изо всех сил, пока Шейн вонзает ногти и царапает кожу головы. Он дергает за волосы и кусает за губы, вылизывая своим языком рот Ильи. — Извращенец… — Ага. — Псих. — Точно. — Ты ебнулся. — Давно, — усмехается Илья, и тащит Шейна в гостиную с большими панорамными окнами. Они высоко-высоко, и Бостон как на ладони этой звездной ночью. Розанов дергает пуговицы на переливающейся блестками блузке и ему похуй, будет ли Роуз Лэндри расстроена из-за испорченной одежды или нет. Лифчик со стразами он срывает следом и кидает на пол. Шейн в ответ дергает и расстегивает белую рубашку, и они едва не падают, натыкаясь на мебель, — вот она лампа, комод, диван. Розанов вжимает Холландера в спинку мягкого дивана и тот стонет, оглаживая голую, горячую кожу, царапая плечи и грудь накладными ногтями. Илья разворачивает его и вдавливает член в задницу, сжимая бедра и утыкаясь лбом в плечо. Ему нужно две секунды — перевести дух и успокоиться, иначе тупо спятит. Блядь. — Илья, — шепчет Шейн и выгибается. Мускулы перекатываются, кожа блестит от пота, юбка скрипит под пальцами Розанова и он откидывает через плечо длинные черные волосы. Раздумывает, сорвать парик или оставить? От собственного имени, которое срывается с чужих губ, его лихорадит и трясет, как в припадке. Он оставляет парик и прикусывает Шейна за трапецию, оставляя небольшой засос. — Стой на месте. Понял? — хрипит Розанов и тот коротко, нервно кивает спустя несколько мгновений. — Куда… — За смазкой. Шейн опускает голову и Илья видит, как он цепляется пальцами за бархатную спинку дивана. Усмехнувшись, он целует в плечо, затем рядом, чуть ближе к позвоночнику, затем спускается еще ниже, касаясь губами верхушки лопатки. Шейн вздрагивает каждый раз и ежится, а Илья не может остановиться. Он знает, что должен. Все слишком серьезно. Все слишком сложно. И все же… Он не может. Илья не умеет говорить себе нет, и даже не собирается учиться делать это. — Ты такой… — он не может подобрать слов на чужом языке, и его вновь злит языковой барьер. Сколько бы лет не прошло, иногда не хватает даже не самих слов, чтобы выразить свои чувства… Он просто не верит в эти слова, когда говорит их. Они будто не имеют никакого значения, и тогда он срывается на родной язык. Как сейчас. — Ты невероятный, слышишь? Не могу поверить… — Илья дергает головой и прижимается щекой к плечу, а Шейн замирает и вслушивается, будто понимает его. — Я хочу тебя снова и снова, как бы ты не вырядился, понимаешь это? Мальчиком или девочкой, хочу тебя целиком, Шейн. Блядь… Холландер молчит и вздрагивает, услышав свое имя на другом языке, и он царапает мягкий диван искусственными ногтями, и конечно же, не понимает ни слова, но это и не важно. Илья говорит не для того, чтобы тот понял слова, нахер это не надо! Ему хватает того, что Шейн понимает смысл и — откликается. Холландер расслабляется, медленно выдыхает, словно сорвавшийся Розанов его личное успокоительное. — Смазка? — шепчет он, чуть-чуть расставляя ноги в стороны, и Илья рвано усмехается ему в спину, понимая, как глубоко влип в этого чертового канадского отличника. Он ни за что не откажется от него. Никогда. — Ага. Сейчас. В квартире горит сенсорная подсветка на плинтусах у самого пола, и все кажется таким интимным, таким настоящим. Он отрывается нехотя, и идет в спальню, вроде как и не торопится — хочет вернуть себе самоконтроль, — и в то же время не может не спешить обратно. Он соскучился, блядь. Очень соскучился. Ком в горле и болезненный стояк доказательства его чувств, и он возвращается обратно в гостиную, а Шейн так и стоит у дивана послушно, низко опустив голову. Илья взглядом выхватывает, словно делает фотоснимки: голая мускулистая спина, черная мини-юбка, полупрозрачные колготки и белые кроссовки. Длинные волосы лежат на плече, и хочется сорвать парик к чертовой матери, но оставить эту блядскую юбку. Он сжимает тюбик со смазкой, сует его в задний карман джинсов и подходит вплотную. Илья все же срывает парик и тот приземляется на диван черным пятном. Шейн вздрагивает, когда широкие, шершавые ладони оглаживают его плечи, а горячие губы снова целуют в основание шеи. — Я успел задремать, — ехидничает Холландер, и получает в ответ шлепок по заднице. — А я подрочить. — Неудачник. — Придурок. Илья смотрит на свои руки на бедрах Шейна и улыбается. — Мне нравится юбка. — Тебе нравится пиздеть. — И это тоже. — Может используешь язык для других целей? — огрызается Шейн и оглядывается. Без длинных волос он выглядит вновь собой, но вот макияж… — С этим макияжем… Ты опять милашка… Илья нарочно ухмыляется столь многозначительно и сует руку под юбку, чтобы сдернуть чертовы колготки вниз. Однажды он уже делал такой комплимент, и сейчас весьма приятно подтрунивать на эту тему вновь. — Да пошел ты! — Сейчас схожу, — обещает Розанов и стягивает капрон вниз, а затем… — Это, блядь, что… Стринги? Он замирает, подцепив тонкую ниточку и… Шейн краснеет буквально весь, и румянец такой алый, что проступает даже под плотным тональником, и ползет ниже, окрашивая шею и грудь. — Блядь, Розанов, заткнись! Это… — Ты, — Илья жмурится, а член пульсирует и никакие убеждения взять себя в руки не помогают. — Ты, блядь, серьезно надел стринги? Какого… Илья задирает юбку вверх и… да, блядь. На Шейне черные стринги. Розанов тут же сует руку вперед и член едва ли прикрыт крошечным треугольником ткани. Сердце в груди стучит сильно и больно, и еще немного — случится инфаркт. — Молчи, — хнычет Холландер и толкается в руку, а Илья сжимает его прямо поверх нелепых трусиков. — Только посмей… — Детка, — безумным шепотом бормочет Розанов. — Пиздец… детка, ты надел эти трусики для меня? Илью колотит от похоти и страсти, его захлестывает такой сильной волной возбуждения, что он реально боится выебать Шейна без должной подготовки. Холландер нервно смеется и запрокидывает голову назад. — Да, блядь! Илью будто пронзает это короткое слово сквозным выстрелом в висок. Он обхватывает Шейна за горло и поворачивает лицом к себе, чтобы поймать губы в жадный, глубокий поцелуй. Блядь. Он дрочит ему, вжимаясь членом в крепкую, твердую задницу, и хватает пары движений, чтобы Холландер заскулил в предоргазменной истоме. — Нет, — шепчет Илья и выпускает его твердый, истекающий смазкой член из рук. — Забыл? Я выебу тебя в этой юбке. Терпи, мать твою! Шейн мотает головой и прогибается сильнее, наваливаясь на спинку дивана. — Тогда, блядь, сделай уже что-нибудь! — рявкает он срывающимся шепотом, и Илья смеется. Он снова шлепает по заднице и удовлетворенно хмыкает, когда Холландер тихо вскрикивает. — Сделаю. Илья достает смазку и выдавливает на дрожащие пальцы, а затем сдвигает в сторону тоненькую ниточку стрингов и прижимает их к сжатой, гладковыбритой дырке. Ему было бы смешно, если бы член не вздрагивал каждую секунду, словно Розанов мог бы кончить без рук, без стимуляции, без проникновения. Пиздец, неужели он мог бы кончить, просто трахая Шейна пальцами? Мысль горячая, словно свистящий чайник на плите, и он отбрасывает ее прочь. Илья вставляет палец и спустя минуту добавляет еще один — Шейн расслабленный, и явно часто балуется анальными игрушками, раз так легко раскрывается. Сученыш. — Ты моя похотливая детка, — усмехается он. — Расскажи мне, сколько у тебя уже игрушек для задницы? Все еще один вибратор? Шейн молчит, дырка плотно обхватывает, смазка пошло хлюпает. Илья трахает его двумя пальцами, каждый раз надавливая кончиками на простату, и пытается отвлечь себя, вспоминая самые известные голы Овечкина. Это ничерта не помогает — он на грани оргазма, пот стекает по вискам и груди. — Сколько, Холландер? — настойчиво переспрашивает Розанов, и тот вскрикивает на очередном особенно удачном движении. Шейн вздрагивает снова и снова, подается навстречу ласке легко и плавно, но с каждой секундой его движения становятся все более порывистыми и алчущими, и Илья видит, как судорожно сжимаются его руки на спинке дивана. — Три! — вскрикивает он громко, едва не плача. — Заткнись, Боже! Ты можешь… Можешь… Блядь, трахнуть меня! Илья толкает в него третий палец, просто чтобы услышать, как тот вскрикивает, и увидеть, как бессильно падает грудью на бархатную спинку дивана. Пиздец завораживающее зрелище — и он едва не кончает сам. Розанов хватает свободной рукой кожаную юбку, сбившуюся поперек талии, и дергает Шейна к себе. Тот вскрикивает, его ноги разъезжаются в стороны сильнее и колготки на бедрах рвутся с громким треском. — Сука-а, — стонет Илья. Он выдергивает пальцы, а затем судорожно расстегивает свои джинсы и спускает их вниз. Направляет член в горячую, мокрую дырку и входит одним плавным, тягучим движением до самого основания. Яйца поджимаются, как и пальцы на ногах, а в голове — взрыв. Блядь! Шейн узкий, хоть и растянутый пальцами, и он сдавливает член изо всех сил, и громко, протяжно скулит на выдохе. От этих звуков Илью прошибает насквозь, ему горячо и холодно одновременно, у него кружится голова и трясутся руки. Ноги почти не держат его, колени подгибаются, а икры каменеют. Сердце едва бьется в груди. Мозг отключается. Илья сгребает юбку в руку толстым жгутом, а второй хватается за бедро и натягивает на себя Шейна, вбиваясь в него глубокими, уверенными движениями, от кончика до самого основания. Он внутри, глубоко-глубоко, и горячие стенки сдавливают так плотно, будто в нем никогда не было ничего больше, чем пара пальцев. Сука, Господи, какой же ты охуенный! Илья говорит это вслух, а еще говорит, как он любит трахать Шейна, как любит долбить его своим членом и натягивать на себя, словно блядскую шлюшку, которая позволит Розанову сделать с собой абсолютно все. Только ему одному, блядь. От этой мысли Илью прошибает горячим потом и капли срываются с кончика носа и падают на поясницу Холландера. Он говорит много грязи, и ему почти стыдно за сказанное, но Шейн в ответ толкается еще сильнее, насаживается глубже, и едва не кричит, пытаясь заткнуть свой громкий рот кулаком. Они купаются в этом удовольствии с лихим бесстыдством. Илья трахает с оттяжкой, кожа шлепает, смазка хлюпает, и они плавятся в огненном вихре, едва не теряя сознание. Диван, хоть и тяжелый, будто бы сдвигается под их напором. Шейн буквально лежит, перевалившись через спинку. — Я… — Шейн пытается приподняться на руках, и Илья дергает его за чертову юбку вверх, помогая выпрямиться. — Я не… Он не может выдавить из себя ни слова, только стоны срываются с губ, и Илья трахает вбиваясь изо всех сил. Обхватив поперек живота, он скользит по раскаленной коже ладонью и обхватывает чужой член, и смазка буквально капает с головки. Шейн запрокидывает голову и поворачивает лицо. Он весь влажный, его глаза горят лихорадочно, а волосы растрепались и промокли насквозь. Илья не сбивается с ритма, трахая своего пай-мальчика с накрашенными глазами. Тушь подтекает и остаются разводы. Черные стрелки совсем поплыли. Он выглядит, как… Илья вытаскивает член и пережимает основание, запрещая себе кончать. Шейн скулит и тянется губами, и он целует его — быстро, мокро, глубоко. — Иди сюда, — хрипит Илья и тянет Холландера за собой к комоду в трех шагах. Тот едва переставляет ноги, но послушно следует и замирает перед длинной высокой тумбой и зеркалом на стене. Зеркало большое и круглое, и безжалостно обнажает правду. Шейн едва не отшатывается прочь, смущенный и напуганный, но Илья наваливается сзади и заставляет его ухватиться за край комода, а следом — снова вставляет член в растраханную дырку. — Замри, — шепчет Илья хрипло, и Шейн слушается. Ему нравится смотреть на них вместе, и хочется, чтобы тот тоже увидел, как они охуенно смотрятся вместе. Холландер смущается из-за всего: из-за косметики на своем лице; из-за того, что юбка собралась складками на животе; из-за черных трусиков, что сбились вбок. Шейн закрывает глаза, но Илья обхватывает его подбородок и целует в скулу. Розанов не испытывает ни капли смущения. — Смотри, — просит он, или же приказывает… Его голос горячечный и властный, и Шейн тут же слушается, чем на миг удивляет Илью. — Посмотри на нас. Он движется внутри медленно и плавно, сменив ритм, чтобы оттянуть кульминацию. Теперь кажется, будто толчки — спокойные волны у самого морского берега. Илья хочет максимально растянуть этот вечер, оттянув оргазм, как можно дальше. Он хочет трахать Шейна, пока тот не потеряет сознание от удовольствия. Он хочет выжать из него весь страх и смущение, и заполнить свою квартиру стонами, как аквариум чистой водой. Он хочет утонуть в чужом удовольствии и никогда не всплывать. Холландер распахивает глаза и смотрит в отражение с каким-то глубинным ужасом, что смешался с похотью. Тьму вокруг них рассеивает слабая подсветка с пола, а за окнами мерцают далекие неоновые огни города. В квартире и за ее пределами тишина, словно мира не существует. — Видишь? — шепчет Розанов, и скользит губами по мокрой коже. Шейн смотрит и он видит. — Моя сладкая Джейн… Это не насмешка — это признание поражения, и ему совсем не смешно. Собственное тело дрожит, а с губ срывается лихорадочное дыхание. Косметика всегда оставляет на губах горький привкус, поэтому, вместо лица, Илья целует Шейна в шею, целует загривок, целует в плечо. — Ты мой, — выдыхает Розанов, двигаясь медленно и плавно, каждый раз проезжаясь головкой члена по взбухшей, измученной простате. — Мой. И ты всегда будешь… моим. Шейн прижимает ладонь к губам и его глаза закатываются, а голова безвольно падает на плечо Ильи, и он так сильно сжимается вокруг члена, что буквально насильно выдаивает оргазм. — Блядь! — ругается Илья, но ему не остановиться. Он падает в удовольствие и не может удержаться на краю сознания. Ему дурно, ему охуенно. Его скручивает и выворачивает наизнанку, словно тряпку в невидимых властных руках. Шейн дрожит, его тело каменеет, и Илья сжимает его, сгребая в свои объятия. Прячет лицо в мокрых черных волосах и касается губами горячего уха, а Холландер давит в себе постыдный скулеж — он кончил без рук, снова, лишь от одной стимуляции членом и это… Илья кончает долго и много, почти мучительно. Его ломает в оргазме, и внутренности буквально выдергивает наружу. Даже ноги подкашиваются, но он удерживает их двоих вертикально. Зеркало постыдно запачкано брызгами спермы — это нелепо и смешно, если бы не было столь горячо и откровенно. Шейн мотает головой, пытаясь прийти в себя от оглушительного оргазма. Илья поворачивает его голову к себе, чтобы вновь поцеловать, и слова рвутся с языка без спроса. — Я… — ему так хочется сказать это. Признаться. Признать очевидное. — Шейн, я… Илья почти готов — он готов сломаться и просто смириться со случившимся, признав правду вслух, но Холландер цепляется за его волосы, дергает на себя и целует, сминая губы и затыкая рот. В его глазах мелькает страх и Илья жмурится, пряча собственную панику. Блядь, он едва не сказал, что он… Они вжимаются друг в друга, целуются до головокружения и никакие слова не нужны, чтобы правда стала очевидной до боли. Илья задыхается в этой нежности, которую черпает из Шейна, и ему нестерпимо от осознания, что собственные чувства неподъемные, неизменные, непоправимые. Блядь, как же он попал. Они разрывают поцелуй и замирают — в объятиях и в тишине, будто застывшая фотография, оба сдерживая в себе очевидное и однозначное. Илья прижимается лбом к мокрому виску Шейна, обнимает его поперек груди и чужие руки ложатся поверх. В зеркале двое — и застывшая, испуганная правда, на которую они оба боятся взглянуть. * — Я отвезу тебя, — говорит Илья, но Холландер качает головой. Он натягивает на себя толстовку Бостон Райдерс, и Розанов не может сдержать самодовольную ухмылку — джинсы тоже из его гардероба, и они слегка велики Холландеру. — Нет. Шейн поднимает с пола свою кожаную куртку и надевает поверх толстовки, а сверху — капюшон, чтобы спрятать чистое лицо без следов косметики. Они оба игнорируют случившееся, делая вид, будто ничего странного не произошло. Не было ни кожаной юбки, ни стрингов, ни спермы на зеркале. Илья сглатывает ком и кривит губы в ухмылке. Он пытается сделать вид, будто ему плевать на все, лишь бы Холландер не стал психовать и паниковать. Этот чертов канадский пай-мальчик иной раз выходит из себя по малейшему поводу, и Илья не собирается давать ему причину сбежать. Шейн поднимает с дивана взъерошенный парик и неловко засовывает его в карман толстовки, вновь краснея щеками и шеей. — Это Роуз. Мне нужно вернуть, — бормочет он и неловко переминается на месте. — Окей. Илья подходит ближе и приподнимает подбородок костяшками, заглядывая в карие глаза. Шейн смущается и пытается спрятать взгляд, но не получается и он вздыхает устало. — Мне понравилось, — говорит Илья тихо, сам не зная зачем. Шейн замирает, глядя ему прямо в глаза, а потом будто сдается и опускает веки. По его лицу проходит странная рябь неопознанных эмоций, словно брошенный в воду камушек пустил круги по воде. Он кривится и говорит: — Это было… — Охуенно, — перебивает Илья. Они замолкают и Розанов целует Шейна легко, почти невесомо. — Ты просто извращенец, — шепчет Холландер, а Илья усмехается в ответ, и спустя мгновенье, не выдержав, тихо смеется и не может себя остановить. — И тебе это нравится, да? — чувствуя необычайную смелость, говорит он. В прошлый раз Шейн сказал, что Илья нравится ему… Даже слишком нравится. И это взаимно. Шейн приоткрывает глаза, моргает медленно. Его собственные ресницы длинные, хоть и прямые, и вокруг глаз собираются мелкие морщинки. Он смущенно улыбается и признается снова, не пугаясь своих чувств. — Да. Им до сих пор стыдно вспоминать прошлый разговор, когда они вроде как… Признали, что им нравится быть вместе. Сегодняшний вечер — что-то новое и пугающее. Они так и не включили свет (только в ванной, чтобы отмыться), и теперь полумрак растворяет их страхи. Илья поглаживает большим пальцем распухшие, зацелованные губы Шейна и его вновь затягивает в водоворот эмоций. — Моя сладкая Джейн, — шепчет Илья с бравадой, в которой больше нежности, чем насмешки, и Шейн замирает в ответ, а затем кусает губу. — Я сохраню твои трусики до старости. Буду дрочить на них одинокими вечерами. За глупыми словами — искренность и нежность, и это опасная территория, неизведанная, как и все, что происходит между ними за стенами гостиничных номеров и ледового поля. Каждый шаг, словно наощупь в темноте, и не факт, что не сорвешься в пропасть и не умрешь. Они давно перешагнули черту невозврата, и идут все дальше и дальше, словно нет ничего опасного — врастать друг в друга так сильно, так крепко. — Ты придурок, — Шейн закрывает глаза и кладет щеку на ладонь Ильи. — Это не мои трусики, Розанов. — Мне похуй, — произносит он, не в силах больше держать лицо и прижимается лбом ко лбу. — Они были на твоей заднице, Шейн, когда я трахал тебя, значит, они твои. Его ломает эта ласка и нежность. Убивает. — Извращенец. — Повторяешься. Закрыв глаза, все становится еще проще и легче, и они пользуются этим, чтобы спрятаться от реальности, и вместе — не страшно. — С Днем святого Валентина, — поздравляет Розанов, не зная зачем, не зная для чего, и страх крутит его разум, словно сломанная карусель застрявших посетителей. Мысли в голове — напуганные черти, которые не понимают, что происходит. Его сердце так больно бьется в груди, что не удержать в себе мучительную радость обладания. Наконец они рядом, и наконец можно взять чуть больше, дать чуть больше. Стать чуть смелее. Шейн улыбается — Илья чувствует это с закрытыми глазами, — и целует в уголок губ, мягко и коротко. Очень чувственно, и очень… нежно. И другого поздравления не нужно, ведь это уже идеальное. Их первый совместный День Всех Влюбленных, но совершенно точно не последний. Илье нравится эта мысль, и ему почему-то кажется, будто Шейн думает о том же. Он целует Холландера глубоко и медленно, и забывает обо всем на свете.

КОНЕЦ