Дорогой Том, / Dear Tom,

. . .

Я сказала им, что не знала, что ты заставлял меня делать, что я не ведала, что творю.

Я солгала.

Я была в сознании, всё понимала, каждую секунду. И всё равно делала это. Ради тебя.

Никто этого не знает. Я никому не скажу. Никогда. И уж тем более не своей целительнице разума, которая предложила мне снова начать всё записывать.

Мне потребовалось четыре года, чтобы начать доверять ей достаточно, чтобы сказать, что я по этому скучала — что я скучала по месту, куда могла бы сложить свои мысли, чтобы их кто-то услышал.

Она мне кивнула, будто уже знала что-то, что я открыла только что. А затем предложила начать что-то своё: «Может, это поможет тебе свыкнуться с утратой. Пиши самой себе, в новом дневнике».

Я стараюсь, правда.

Но даже в этом новом — моём, лишь моём, — даже здесь я могу писать только тебе. Ты единственный человек, которому мне хочется всё это рассказывать. Мне бы хотелось, чтобы лишь ты это услышал.

Так что, полагаю, он и твой.

Иногда я ненавижу себя за это. Моя целительница разума спокойно объяснила мне то, что говорили все остальные. Что тебе было на меня плевать. Что ты был добр, слушал, потому что использовал меня. Ранил меня. Одурачил меня.

Значит, одурачь меня, Том.

Я не знаю, что со мной не так, но меня, по-видимому, не заботит ничего, кроме тебя.

. . .

Дорогой Том,

Так странно снова это писать. И не получать от тебя ответа.

. . .

Дорогой Том,

Моя целительница разума — ебучая лгунья.

Она сказала, что всё, о чём мы разговариваем, конфиденциально, но теперь мама переживает, что я прогрессирую не так быстро, как ей бы хотелось, и я уверена, что она смогла что-то из неё выудить.

После ужина мама окинула меня встревоженным взглядом и затащила в соседнюю комнату, чтобы расспросить о моих сеансах. Я сказала, что всё хорошо. Отлично. Так и было, думала я.

Тогда мама взяла меня за руку и сказала: «Найдётся другой мужчина, — как будто я этого не знала, — такой, который будет тебя по-настоящему достоин».

!

Думаю, это чушь собачья.

Люди, безусловно, заслуживают друг друга, и не нам решать, кто кого заслуживает, а кто нет. Потому что мама, разумеется, на самом деле говорила, что будет мужчина, который, ОНА считает, меня достоин. А я хочу принять это решение сама.

Думаю, ты, наверное, был меня достоин.

По крайней мере, в моих воспоминаниях, каким ты был со мной, ты мог бы.

. . .

Дорогой Том,

В Ордене, наверное, меня убьют, если узнают, что я натворила.

Я не трогала его с той ночи. Потому что они заставили меня бояться тебя. Я всё ещё боюсь.

Но ещё я скучаю по тебе.

Почему-то я постоянно о тебе думаю. Может, это из-за бесконечных собраний в доме — наконец-то Министерство и «Пророк» признали твоё возвращение. Твоё другое имя повсюду.

Я даже не знаю, здесь ли ты ещё или эта твоя часть мертва, как и другие. Может, я боюсь узнать наверняка. Или боюсь, что ты не ответишь мне, если мог.

Но я так чертовски устала от того, что со мной никто не считается. Я помню, как ты считался со мной.

Думаю, я считалась с тобой.

Даже если всё это было понарошку.

. . .

— На чём ты остановилась? Джинни смотрит на целительницу разума. Она таращилась на обложку книги, на мягкую, облезающую кожу. — Не знаю, — отвечает Джинни. — Пожалуй, я сегодня витаю в облаках. Целительница кивает и складывает руки на коленки: — Через пару дней начинается новый семестр? — Ага. — Ждёшь его? Пятый курс, осталось меньше половины. Джинни вытягивает торчащую нитку из свитера: — Думаю, после произошедшего всё будет по-другому. У её целительницы разума добрые глаза, что всегда нравилось Джинни, даже если теперь Джинни считает её неблагонадёжной ябедой. Но всё, что это знание изменило, — теперь Джинни будет рассказывать ей только то, что она не против, если узнает её мама. — Как твоя щиколотка? Как поживают твои друзья? — Бывало и лучше, — говорит Джинни. — С ними всё в порядке. Ну, с Гарри — нет, разумеется. Он скорбит. — И как ты себя от этого чувствуешь? От этого подтверждения. Джинни долго на неё смотрит: — От чего? Что Он вернулся? — Да, что Том вернулся. Целительница разума внимательно на неё смотрит. Джинни пожимает плечами: — Мне страшно. Маме с папой страшно. Они уже это проходили, поэтому им страшно… — она смотрит на свои колени. — Но это… — думает Джинни о его красивом лице, гордо улыбается себе под нос. — Это не Том, — бормочет она. — Это то, во что Том превратился. Джинни не собиралась рассказывать правду, но вот она. Она прокручивает это в своей голове, гадает, что как это воспримут её опекуны; что они могли бы сделать, если бы посмотрели поближе. Через некоторое время целительница улыбается, снова по-доброму, однако Джинни не верит в её доброту. Джинни улыбается в ответ. А затем целенаправленно начинает снова играть с краем своего свитера: — В любом случае, мне всё ещё нужно сдать зельеварение. Так что. Думаю, я сосредоточусь на этом.

. . .

Дорогой Том,

Я снова солгала.

Мне не страшно от того, что ты вернулся. Точнее, не только страшно. Сейчас мой страх по отношению к тебе вроде того, когда ты попросил меня убить куриц. Как обнаружить, на что я способна, если посмотреть на себя твоими глазами — и я была в ужасе от того, что это было правдой.

А правда, что меня пугает твоё возвращение, и от этого мне хочется тебя найти.

Второе, что я ей сказала, не было ложью.

Я не верю, что то, кем бы то ни был этот мужчина, — всё ещё ты.

А мне нужен ты.

Суть в том, что даже мысли об этом, желание тебя найти пугают меня. Это тупо. Опасно. Ебануто. Я думаю обо всём, через что прошёл Гарри, и мне тошно от того, что я этого хочу. Я гадаю, может, у меня не всё в порядке с головой, может, мне нужно больше помощи. Нельзя такое чувствовать.

Но всё, чего я хочу, всё, чего я, блядь, хочу, чтобы ты снова посмотрел на меня, снова посмотрел и сказал мне, какой я была умницей.

. . .

— Ты заканчиваешь? Я не могу сосредоточиться от твоего шума. Джинни останавливает свои сборы, смотрит через плечо и видит, как из-за книги выглядывает её соседка по комнате. Ей не удаётся сдержать смех: — Гермиона, за окном мог бы вопить Громовещатель, а у тебя бы всё равно получилось сосредоточиться на чтении. В ответ Джинни слышит нарочитый вздох, а затем наблюдает, как Гермиона снова скрывается за страницами, чтобы выучить протоколы и правила. Она читает руководство старосты, а не что попало. Джинни завидует её целеустремлённости. Он был старостой, думает Джинни. Внезапно она гадает, как бы ей стащить руководство Гермионы или Рона и подсмотреть одним глазком. Завтра их умчит поезд, но не сказать, что хоть один из учеников в «Норе» в восторге; они все бы куда больше предпочли посещать собрания Ордена. Всё-таки они все побывали в Отделе Тайн — теперь они повязаны. Вернуться в Хогвартс и притворяться, что они не на пороге войны, кажется безумием. Вот уже много дней ей никто ничего не рассказывает, с тех пор как Фред и Джордж одолжили ей Удлинители ушей. От безызвестности у неё разыгрывается воображение. Она слышит, как его описывают чем-то неестественным — скорее существом, нежели человеком. Узнает ли она его? Разглядит ли лицо Тома за растянутой, пепельной змеиной плотью? Она встряхивает головой, чтобы прогнать эту мысль, и небрежно бросает несколько свитеров поверх книг в сундуке. Подкладка на крышке начинает отваливаться. Джинни достался этот сундук от Перси, когда она впервые пошла в Хогвартс. Подкладка уже тогда отклеивалась, ровно настолько, чтобы просунуть туда вырванную страницу из дневника. Она не понимает, зачем это сделала. Тогда она чувствовала себя загнанным в угол зверем, который зарывает в землю что-то ценное, чтобы оно её пережило. Она пыталась убедить себя, что она не делала этого, что это просто дурной сон, который она плохо запомнила. Четыре года спустя она всё ещё не могла уговорить себя даже посмотреть туда. Что ей делать, если это правда? Она гадала годами. Уничтожить страницу? Как встаёт на второй план, когда она об этом думает. К тому же Гарри уничтожил остальной дневник, теперь это может быть просто кусок бумаги. Она могла бы её перепрятать: но есть ли место лучше нынешнего? Она могла бы отдать её Ордену — если станет подумывать о самоубийстве. Нет. Ничего такого. В последнее время Джинни представляла, как пишет на ней. Она гадала, если начать на ней писать, если использовать её как очередную пустую страницу, которая не отвечает, удастся ей наконец-то отпустить его. Может, тогда она перестанет думать, где он и что могло бы случиться, если ей удастся его найти. Или если он найдёт её. Её рука скользит вперёд сама по себе. Пальцы проводят по закручивающемуся краю полосатой подкладки. — Джинни. Отдёргивается рука, от чего её тут же пронзает резкая боль бумажного пореза. Джинни подносит кровоточащий кончик к губам. Она слышит, как Гермиона зарывается под одеяло: — Если ты не закончишь через пять минут, я выключаю свет. — Почти всё, — бормочет Джинни. Быстро обернувшись на Гермиону, которая повернулась к стене, Джинни снова тянется вперёд. Подкладка сундука отрывается, как мёртвая кожа, словно она всегда должна была разложиться и развалиться ради неё. Именно там, в едва заметном уголке возле свежесодранного края, лежит страница из дневника. В её груди вспыхивает огонёк жизненной силы; кровь приливает к ушам, к лицу, а кожа внезапно становится горячей. С точностью ловца она аккуратно защипывает её между пальцами и тянет вверх, так нежно, словно она живая, словно это новорождённый, и его ранит жёсткость этого мира. Она выскальзывает на свободу, невесомо и охотно ложится в открытую ладонь. Она кажется такой хрупкой в её руке; открытой; в опасности. Движимая каким-то первобытным инстинктом, Джинни достаёт свой новый дневник и подкладывает хрупкую страницу между хрустящими белыми. Она засовывает её под свою пижаму и спешит к кровати. — Нокс, — шепчет она. Маленькая комната погружается во тьму. Она слышит, как замедляется дыхание Гермионы. Джинни не думает, доставая с прикроватной тумбочки перо, почти забывает, как дышать, набрасывая себе на голову покрывало и поднимает палочку. — Люмос. В тёмном уединении своего покрывала Джинни достаёт дневник. Она кладёт его на согнутые ноги, пролистывает страницы до знакомой потрёпанной и получше раскрывает книгу. Чистая и выжидающая. Даже в этой суровой пустоте вид знакомого пергамента приносит утешение. Она понимает, что стоит на краю пропасти, на пороге познания. Больше нет мира, в котором она могла бы представить себя не знающей, что живёт или умирает по ту сторону этой страницы. Она добьётся ясности любой ценой. Джинни заносит перо — останавливается. Её тело ноет от желания, одиночества и страха. Она задерживает дыхание, её кожа прямо-таки гудит от предвкушения. Острый кончик встречается с бумагой, и Джинни ведёт его, царапая поверхность.

Том?

Вот ты где.

Я ждал, когда ты снова мне напишешь, Джинни.

Я скучал по тебе.

. . .

— Он наблюдает за тобой, заметила? Джинни поворачивается к Луне, которая следует за ней по узкому проходу в вагоне: — М-м? Луна улыбается, взмахивает рукой перед ними, и её серёжки-редиски качаются в такт. Группа их друзей заваливается в одно из последних купе, устраивается, укладывает вещи на полки над головой. А Гарри действительно за ней наблюдает. Когда их взгляды встречаются, он улыбается. Совершенно искренне, а он вполне симпатичный, думает Джинни. Однако в нём нет того нежного тепла, как в улыбке Дина. Улыбка Гарри настоящая, но выстроенная на чём-то ещё. Это улыбка человека, который прячет или свою боль, или тьму — ту же улыбку она видела у Тома и у себя. Она улыбается в ответ, заправляет выбившуюся прядь волос за ухо, а затем присоединяется к остальным в купе. Путь кажется особенно долгим; от выходок Слагхорна ей как никогда не терпится добраться до места назначения. Когда они, наконец, прибыли, её терпение на исходе. Прохладный воздух бьёт её по лицу, Джинни с друзьями пробираются сквозь толпу учеников, которые заполонили платформу. Группа первокурсников растерянно блуждает в поисках дальнейших указаний. Один из новых мальчиков больно врезается ей в руку, и сумка Джинни соскальзывает с её плеча. Она чувствует, как та падает, и её накрывает паника, ведь она теряет её из виду в море движущихся учеников. Она стоит на четвереньках, продирается сквозь окружающие её ноги, лихорадочно прочёсывает землю, и тут её плеча нежно касается чья-то рука. Джинни резко смотрит наверх, и замечает нависающего над ней Невилла с её сумкой в руке и кривой улыбкой. Она отскакивает от него. Улыбка Невилла тускнеет. — Ты в порядке, Джин? Она забрасывает ремешок сумки через голову и мысленно ругает себя за то, что лениво надела её до этого на плечо, а не через грудь. Она почти его потеряла — снова. Ей нельзя снова его потерять. — Ага. Спасибо, Невилл, — смеётся она. — Первокурсники, скажи? Невилл смеётся в ответ, но его взгляд падает на руку Джинни. Она так крепко стискивает ремешок, что у неё побелели костяшки пальцев.

. . .

Дорогой Том,

Теперь я вернулась в Хогвартс.

Это место кажется таким связанным с тобой.

Ты показал мне так много, здесь всё было для меня впервые.

Хогвартс всегда казался мне домом.

Надеюсь, ты не против, что я спрошу, но

Каково там? Где ты сейчас.

Здесь темно. Голо. Я не уверен, где я, не считая этой страницы.

Звучит Ну, звучит ужасно. Мне так жаль.

По крайней мере у меня есть ты, чтобы поболтать, скажи?

Да, я здесь.

А что насчёт тебя, Джинни? Как тебе жилось последние годы?

Мысли Джинни уносятся в Зал пророчеств, к ужасу, который она чувствовала, когда боролась и сражалась за свою жизнь.

Она разделяет Тома и того, кем он позже стал. Тот, кому она пишет, — молодой человек, который ещё может измениться. Он не Тёмный Лорд, и однако… она сомневается, стоит ли ей делиться с ним чем-либо про Орден. Ему не нужно знать, что Волдеморт вернулся и о войне на горизонте. То, что между ними, касается лишь их двоих, а не войны. Поэтому она решает вместо этого поговорить о привычном мире.

Ну, Фред и Джордж начали свой бизнес — открыли магазин приколов,

которым мама, прямо скажем, не особо довольна.

Перси работает в Министерстве, но сейчас с ним почти никто не общается.

А Рон — староста, чем мама с папой, конечно, очень гордятся, и

Мне на них плевать.

Я спросил, как жилось тебе, Джинни.

Расскажи мне о себе.

. . .

Она не может перестать улыбаться. Иногда Джинни заставляет себя, ведь в мире всё так уныло, и когда она видит, как страдают её друзья, улыбаться совершенно не к месту. У неё кто-то спрашивает, как прошёл её день. Заботливый, умный, великолепный волшебник спрашивает о её мыслях и её мечтах. Красивый молодой человек считает её интересной. Она никогда не чувствовала себя так от внимания Дина. Джинни повсюду носит с собой маленький чёрный дневник. Она выучила заклинание для переплёта книг, и сшила страницу Тома с остальными — ветхий тёмно-оранжевый пергамент надёжно пристроен между новыми чистыми белыми страницами. Её пальцы без конца покрыты чернилами — как и раньше, — и Джинни чувствует безрассудный трепет всякий раз, когда бросает взгляд на размазанные чёрные следы, будто каким-то тайным образом носит у всех на виду связь с Томом, и об этом неизвестно ни одной живой душе. Но люди замечают другие вещи. Луна говорит, что на ней меньше нарглов, чем обычно, и заверяет Джинни, что это очень хорошо. Мадам Хуч говорит ей, что она наконец-то нашла свой стиль полётов и обрела уверенность в себе. А Гарри — взгляд Гарри снова задерживается на ней, стоит ей утром выйти в гостиную. Он опускается ниже, чем когда-либо прежде, а затем возвращается к её лицу. — Привет, — говорит он, добавляя этому простому слову странную важность. — Привет, — отвечает она. Когда на диван рядом с ним прыгает Рон, Джинни замечает, что щёки Гарри покраснели, а он быстро отвёл взгляд. Ей не впервой думать, как сильно Гарри может быть похож на Тома, когда злится, — и в последнее время это происходит очень часто. Когда эта странная ярость поглощает его, Гермиона с Роном съёживаются в присутствии Гарри. А Джинни её не боится. Она видит, что он страдает, и это страдание проходит незамеченным столь многими — как и её. Его вспышки гнева, его угрожающие бури ярости кажутся ей знакомыми. Джинни они нравятся.

. . .

Дорогой Том,

Не хочу на тебя давить, но я давно хотела спросить

С тех пор как я снова тебе пишу,

Почему ты больше не появляешься, как прежде?

Я пытался. Но у меня не получается.

Ты ранен?

Да. Но жив. Благодаря тебе.

Её желудок бурлит от чувства вины и тревоги. Он ранен. Гарри его ранил. Джинни гадает, как он чувствует боль, насколько он страдает. Сколько лет он страдал в одиночестве, и никто ему не писал. Джинни тоже чувствует себя одиноко. Ей нещадно хочется большего, чем переписки. Она старается быть такой же открытой с ним, как он с ней, и дерзко переходит к правде:

Как жаль, что я не могу тебя увидеть.

Можешь, если хочешь.

От этих слов Джинни задерживает дыхание, по её венам проносится адреналин.

Как?

Ответ в крови.

В её разуме ревёт тревожная сирена. Она уже использовала кровь с Томом, выучила её силу. Но он просто отвечает на её вопрос — он не заставляет её, не подгоняет её, — просто говорит правду. Серьёзно, что плохого может случиться, если она просто увидит его? Разве так опасно лишь на него посмотреть? Подарить себе обрывок той связи, которую она так жаждет? Она старше, куда лучше осознаёт свой предел — она может контролировать ситуацию, если нужно. Прежде чем она понимает, что натворила, Джинни режет кончик пальца своим пером. На её бледной коже расцветает багряная кровь. Она сомневается, снова читает его слова. Джинни повторяет себе: она старше. Она лучше понимает свой предел. Она может контролировать ситуацию, если нужно. Она хочет этого. Опустив палец, она оставляет яркие отметины на странице.

Мой ответ, кровью.

Джинни чего-то ждёт, может, что загустеет воздух, дрожи от его присутствия вдоль его позвоночника. Ничего. В комнате пусто. Никогда прежде ей не было так одиноко. Она снова пишет.

Я не вижу тебя. Где ты?

Найди зеркало.

. . .

Ворвавшись в туалет для девочек, Джинни спешит к широкому зеркалу над раковинами. Оперевшись на каменную стену позади неё, стоит Том Риддл, такой же идеальный, как в день их первой встречи. Он улыбается: — Здравствуй, Джинни. Она оборачивается в неистовой жажде сократить расстояние между ними, броситься к нему в объятия. Но его там нет. Она поворачивается обратно к зеркалу и видит, что он сделал пару шагов к ней навстречу. Его глаза осматривают её в отражении. — Ты выросла, — говорит он, и Джинни сияет под его изучающим взглядом, её раздувает от гордости, глядя на то, как он понимает, что она больше не девочка, а молодая женщина, полная жизненной энергии и юной красоты. Её щёки болят от того, как широко она улыбается. Она любуется и им, не сводя глаз с того, как он в зеркале обходит её по кругу. Теперь она старше, и их разница в росте не такая большая, но он всё ещё нависает над ней. Она упивается его красотой: уверенной силой его плеч, тёмными соболиными бровями, бледными точёными скулами, его челюстью. Он остался точно, великолепно, абсолютно таким, каким был. — А ты такой же, — выдыхает она. Слышен звук смыва унитаза, от которого сердце Джинни колотится в горле. Она забыла проверить кабинки. Одна из дверей распахивается, и Джинни замирает, глядя в зеркало, как Парвати выходит следом, проходит мимо Тома и присоединяется к ней у раковин. — Что такое же, Джинни? — со смехом спрашивает она. Джинни замирает, но понимает, что Парвати ничего не видит. Он здесь только для её глаз, для её ушей. Том улыбается через её плечо, наблюдая как она с трудом подбирает ответ. — Я, — отвечает Джинни со смехом. — Такая же, как всегда. — А ты собиралась измениться? — спрашивает Парвати, приподняв бровь, и достаёт помаду из сумочки. В зеркале Джинни встречается с Томом взглядом. Он так же ужасающе красив, как она запомнила, такой же поразительно властный, стоит прямо за неё, а его тёмные, как полночь, глаза сосредоточены лишь на ней. Он поднимает руку и кладёт ей на плечо. Она не может его почувствовать — те тяжесть и тепло, и присутствие, которых жаждет, — но она может его видеть, и он прямо перед ней и смотрит на неё. Заявляет на неё свои права. — Нет, наоборот, — отвечает Джинни. — Я хочу, чтобы всё навсегда осталось неизменным.

. . .

Дорогой Том,

Я стала замечать, что кто-то следит за мной. Не Дин — другой мальчик.

Я уже несколько раз застукала его за тем, что он на меня смотрит.

Ты правда удивлена его вниманию?

Ты очень красивая девушка, Джинни.

Всё тело Джинни поёт от его похвалы. На неё так действовало даже его самое мимолётное одобрение. Неописуемое удовольствие пульсирует между её ног, горячее, многообещающее. Её сердце бьётся быстрее.

Полагаю, не то чтобы удивлена. Но для меня это в новинку. Быть центром внимания другого человека.

Кого?

Она не собиралась рассказывать Тому детали — она лишь хотела поделиться с кем-то ещё, с кем-то вне её круга друзей, с кем-то беспристрастным. Том никак не может знать о том, что произошло с тех пор, как Гарри причинил ему вред в Тайной комнате; он не знает о пророчестве и не обязательно воспринимает Гарри как угрозу. Она могла бы солгать, но она не хочет лгать Тому. Она может просто ему рассказать — перевести внимание, если нужно. У неё всё под контролем.

Гарри. Он смотрит на меня. Когда Рона нет рядом.

Гарри Поттер смотрит на тебя?

Да. Раньше он мне тоже нравился.

Но он ничего не предпринимает. Особенно с учётом того, что мой брат — сверхопекающий дебил.

Семья не всегда думает о твоих интересах, скажи?

Особенно не моя в последнее время.

А Гарри? Он всё ещё привлекает твоё внимание?

Джинни останавливается. Гарри похож на Тома больше всех, кого она знает. Не считая Тома, возможно, Гарри единственный, кто понимает её лучше всех.

Иногда.

Из-за отсутствия ответа паника скручивает её желудок. Она сказала что-то не то?

А ты? У тебя кто-то был?

Когда ты учился в Хогвартсе. Когда завёл этот дневник.

Нет. Тогда не было никого достаточно выдающегося,

чтобы привлечь моё внимание.

. . .

— Знаешь, ты это сделала уже по меньшей мере в десятый раз. Осторожно, иначе пойдёшь дорогой Лаванды или Пэнси, которых заботит только их внешность. — Рада, что мама смогла присоединиться к нам за ужином, Гермиона. — Ой, цыц, — пинает её Гермиона под столом. — Я просто хотела сказать, что в последнее время ты слишком часто в него смотришься. — Да, ну… Дин даёт мне чертовски много поводов следить за собой на протяжении дня. В глазах подруги появляется любопытный блеск. Джинни испытывает огромную радость от того, что на этот раз знает о предмете больше, чем Гермиона. Она снова поднимает маленькую пудреницу, заправляя непослушную прядь волос за ухо. От вида улыбающегося за её спиной Тома она никогда не устанет. При любой возможности Джинни всячески наслаждается его утешительным присутствием. Она даже рискует навлечь на себя гнев своих профессоров, украдкой поглядывая на него во время занятий из-под стола, доставая что-нибудь из сумки — просто чтобы напомнить себе, что он рядом. В последнее время она хранит слишком много тайн. Она тайком встречается с Дином по всему замку. Втайне она снова испытывает некоторый интерес к Гарри. И она постоянно украдкой бросает на Тома молчаливые взгляды и тайком что-то пишет. Иногда ей кажется, что она начинает терпеть неудачу в попытке сохранить ту маску, которую должна бы поддерживать. Она съехала по всем предметам. Она уже дважды забыла ответить на письма матери. Положив зеркало обратно в сумку, Джинни вдруг чувствует себя неловко. Она не должна позволять своим оценкам ухудшаться. Она не должна использовать Дина таким образом, заставляя его думать, что хочет его. Более того — Джинни знает, что ей не следует разговаривать с Томом. Она снова поднимает взгляд на Гермиону. Её подруга погружена в чтение, сосредоточенно нахмурив брови. Джинни гадает, как бы отреагировала Гермиона, если бы когда-нибудь узнала, чем Джинни занималась. Она слышит её, отчетливо, как день — отчетливо, как Тома — в своей голове: «Магия крови? Джинни, ты знаешь как это опасно! Как можно быть такой дурой?» Кто она? Дура? Она снова отправляет в рот вилку с едой и таращится в свою тарелку. Серьёзно всё обдумав, она решает, что было бы глупо дать ему свою кровь, помочь ему, если бы ему было на неё всё равно. Что, если ему на неё всё равно? Что, если он дурит её? Возможно, ей стоит рассказать Ордену о том, что она натворила. Возможно, рассказать Гарри. Может, она не вполне понимает, что происходит, и ошибочно считает, что у неё всё под контролем. Джинни откладывает вилку, потеряв аппетит. Нет — её возненавидят, если она расскажет. Гарри возненавидит её. Она никому не говорит правды, даже Тому. Она не высказывает ему своих чувств. Она никогда не сможет с уверенностью знать, что он к ней чувствует, —- не может ждать, что он признается ей в своих чувствах, — если сама не готова сделать то же самое. Джинни опускает руку в сумку, проводит большим пальцем по загнутому краю карманного зеркальца ради знакомого ей утешения. Том заставляет её чувствовать себя так, будто она под каким-то запрещённым великолепным зельем. Счастливой — безумно, восхитительно счастливой. Джинни осознаёт, что ей плевать, дурачит он её или нет — до тех пор, пока она может продолжать чувствовать столь непревзойдённое блаженство. Она может хотя бы сказать ему. Быть правдивой с ним. Истина порождает истину. Разве не так?

. . .

Дорогой Том,

я хочу тебе кое в чём признаться.

Твоё первое желание? Я заинтригован.

Мне плевать на Дина. Я поняла это много недель назад, но всё равно позволила ему поцеловать меня.

Позволила ему касаться меня.

Нет ничего плохого в жажде плотского удовлетворения, Джинни.

Необязательно любить Дина, чтобы получать удовольствие.

Я знаю. Но дело не в этом. Это не всё моё признание.

Да?

Я никогда не думаю о Дине, когда он трогает меня.

О ком же ты думаешь, Джинни?

О тебе.

Обо мне?

Да. Не могу устоять. Даже когда пытаюсь думать о Дине,

даже когда мои мысли ускользают к Гарри,

я всё равно представляю тебя.

И как ты меня представляешь, Джинни?

Представляешь, что это я тебя трогаю?

Да.

Её режет на части каждая секунда гляделок со страницей, которая не отвечает. Она сказала что-то не то? Ему настолько омерзительно то, что она думает о нём в таком ключе? Она начинает паниковать. Наконец, изящный почерк снова просачивается на пергамент.

Ты кому-либо рассказывала обо мне?

Нет. Никогда.

Почему нет?

На меня разозлятся. Заберут тебя у меня.

А ты бы этого не хотела?

Нет. Мне плевать, почему ты со мной разговариваешь. Я не хочу, чтобы ты останавливался.

Страница снова становится чистой. Секунда, за секундой, за секундой. Джинни исступлённо мечется, ищет слова, чтобы всё объяснить. Она снова пишет.

Все эти годы я спрашивала себя, что я могла бы сделать по-другому, чтобы ты остался.

Страница по-прежнему чистая. Её накрывает ужас. Это всё? Она чем-то отвратила его, и он больше никогда к ней не вернётся? Ей снова придётся жить без него. Она не может этого вынести. Он должен с ней поговорить, он должен, должен, должен. Наконец, утешительные чернила проступают на странице с ответом:

Что бы ты сделала теперь, Джинни? Чтобы я остался?

Джинни смотрит на страницу. Она слышит эхо знакомых голосов. Голосов, которые говорили ей, что Тому плевать на неё, что Том использовал её, как какую-то грязную, ненужную тряпку. Но он здесь — он здесь, — и больше никого. Никто не видит. Ей плевать, важна ли она ему, если только он не уйдёт. Ничего страшного в том, чтобы спросить, если она может сказать «нет».

Что ты хочешь, чтобы я сделала, Том?

Будешь хорошей девочкой для меня, Джинни?

Да. Скажи мне.

Страница остаётся чистой несколько мучительных секунд.

Сегодня ночью возьми с собой в кровать зеркало.

Задёрни полог.

Зачаруй зеркало, чтобы оно висело сверху.

Трогай себя.

Дай мне посмотреть, как ты раскроешься.

Глубоко в животе её пронзает вспышка похоти. Она перестаёт дышать.

Но, Джинни,

Если ты это сделаешь,

Это удовольствие не будет твоим.

Тебе ясно?

Ты кончишь для меня.

Когда и если я тебе скажу.

Для меня. Не для Дина. Не для Гарри.

С этих пор только для меня одного.

Она практически задыхается, сердце гулко бьёт в груди, когда она читает слова «трогай себя» — «посмотреть, как ты раскроешься» — «кончишь для меня».

И каждый раз, когда ты будешь для меня кончать, Джинни,

Ты дашь мне попробовать себя.

Джинни больно от желания. Пульсирующая жажда между ног занимает все её мысли: она представляет его лицо над собой, шаловливый взгляд устремлённых на неё глаз, которым он пригвоздит её к матрасу, пока она будет работать своими пальцами, исступлённо желая разрядки. Её губы размыкаются, делая резкий вдох, от того, как это распутно. Затем она снова читает последний приказ: «дашь мне попробовать себя». Джинни сглатывает, чувствуя, как её лицо заливает тепло.

В смысле, попробовать?

Ты и сама прекрасно знаешь.

. . .

Той ночью Джинни делает всё, как приказывает Том. Она заползает в кровать, закрывает полог. Открывает зеркальце. Начинает произносить заглушающее заклинание. Том её останавливает: — Есть и другие правила, — говорит он, и впервые в жизни Джинни вся в предвкушении, чтобы им подчиниться. — Ты не станешь использовать заглушающее заклинание, и тебя никто не услышит. Это правило становится таким мучительно сложным в исполнении, что Джинни почти подводит его. Один вид того, как Том смотрит на неё сверху вниз, бьёт её электрическим током, неоново-яркой дрожью, от которой у неё бегут мурашки по спине. Даже запертый в маленьком круглом стекле, его сила всепоглощающая — внимательные глаза следят за каждым её движением. Его чарующий голос отдаёт приказ за приказом: властно, а от некоторых его слов томительная жажда между её ног становится ещё горячее. В темноте её спальни, со спящими в паре футов однокурсниками Джинни открывает себя для него. Она дразнит себя, покрывает своё тело удовольствием так, как того требует Том. Он повелевает ею, знает её тело лучше, чем она сама: от нежности он доводит её до боли, управляет ощущениями, которые Джинни понятия не имела, что может испытывать. Она — сплошной клубок скользкого, нуждающегося, навязчивого молчания; дикое существо, сотканное исключительно из животных инстинктов, из вспотевшей кожи и жадно раздвинутых бёдер; саднящее повиновение, настолько жаждущее его похвалы, что её приводит к оргазму просто то, что он произносит: — Хорошая девочка.

. . .

Дорогой Том,

Гермиона спросила меня о порезе на пальце. Я не смогла заставить себя его исцелить.

Почему?

Хотела, чтобы он весь день напоминал мне о тебе.

И что ты ей сказала?

Я сказала, что порезалась на зельеварении. Она мне поверила.

Ты солгала, Джинни?

Да.

Мне нравится, что ты моя тайна. Лгать ради тебя.

Мне это даётся всё лучше.

Действительно.

Ты научишь меня? Как лгать?

Ты понятия не имеешь, как меня радует твоя просьба.

Мне нравится радовать тебя, Том.

Научишь? Пожалуйста.

Тут задания даю я, Джинни.

А ты будешь их безоговорочно выполнять. Как раньше.

Тебе ясно?

Да, Том.

Что мне для тебя сделать?

Отведи Дина куда-нибудь, где вас точно найдут.

Убедись, что вас найдёт Гарри.

. . .

Последовав приказу Тома, Джинни не дала себе слишком долго раздумывать над содеянным. Однако она никогда не забудет ревнивую ярость на лице Гарри, стоило ему застукать их с Дином. Или как сильно ей это понравилось. Она не могла думать о причинённом ею ущербе, ведь она завладела вниманием Гарри. Этого ей хочется всё больше и больше. После её успеха Том начинает давать ей больше заданий на день, как он уже когда-то делал. Сначала всё просто. Невинно. Он приказывает ей порядок, в котором ей надо надеть форму для квиддича. Количество абзацев, которые ей надо написать для эссе по зельеварению. Ей нужно щипать себя за бедро каждый раз, когда думает о чём-то плохом по отношению к себе. Какую ей делать причёску. Запрещает ей целый день смотреть на себя в зеркало. Затем задания становятся сложнее. Ей нельзя произносить определённое слово в течение суток. Ей нужно научиться и отточить до совершенства сложное заклинание, и остаться незамеченной. Ей нужно пробраться в Выручай-комнату и записать каждый увиденный предмет. Ей нужно написать список всех случаев, когда её подвели семья или друзья. Когда она успешно выполняет свои задания, Том приказывает ей ублажать себя ночью, направляет и смотрит из зеркала сверху. Он даёт ей почувствовать такое удовольствие, о котором она и не мечтала, лишь своим голосом и любующимся взглядом. У неё отвисает челюсть, она покорна, на грани экстаза, кусает губу до крови, чтобы не проронить ни звука. Когда ей не удаётся выполнить задания, Том всё равно приказывает ей трогать себя, всё равно доводит её до головокружительной жажды, пока она не мечется в постели в поту и не умоляет его — только на этот раз он не позволяет ей кончить. В такие ночи Джинни внимательно слушает его приказы и лежит без сна час за часом от жажды разрядки — но она даже не думает о том, чтобы его ослушаться. Ей никогда не приходит в голову солгать о своих заданиях. Джинни считает, что они с ним — те, кто лжёт остальным, но никогда не друг другу. К тому же даже если она попытается попросту проверить свои навыки уловок, посмотреть, удастся ли ей — он узнает. И она возненавидит себя за предательство. Она следует и другим его указаниям: размазывает шелковистые улики своего оргазма по его странице. Это её подношение, жертва для его любви. Пергамент принимает её, всасывает словно в ненасытной жажде. Джинни замечает, как с каждым её подношением его отражение становится всё чётче. Видит, как его щёки обретают цвет, яркий свет во взгляде, живость его выражения лица. Каждый раз, когда она позволяет ему попробовать себя, каждый раз, когда оно впитывается в страницу, каждый раз, когда она подносит жертву, — внутри себя она начинает чувствовать приятное онемение. Она чувствует себя истощённой, но истощённой так же, как оргазм лишает её воли к действию. Это сладкое и едва уловимое успокаивающее состояние, туманная дымка, словно она выпила излишне много вина. На задворках сознания Джинни знает, что дала ему нечто большее, что больше не сможет забрать. Но ей так нравится его ублажать, так приятно чувствовать негу и спокойствие. Чувствовать, что тебя ценят. Ей всё труднее проводить время с Дином. С ним она не чувствует то, что даёт ей Том. Её потребности удовлетворяются кое-где ещё. Она расстаётся с Дином. Она произносит именно те слова, которые даёт ей Том. Том ей снова говорит, какая она хорошая, какая она красивая и преданная, и послушная. Однажды Джинни его случайно ослушалась. Он сказал ей подождать, подойти к самому краю всепоглощающего удовольствия и оставаться у самой кромки — не дальше. — Только попробуй кончить, — сказал он низким голосом, настойчивым и окончательным. Но затем в его глазах вспыхнул такой голод от наблюдения за тем, как она извивалась под его взглядом, как дико метались её пальцы, как отчаянно её свободная рука цеплялась за простыню, пока каждой клеткой своего тела она пыталась удержать над ним контроль. Он выглядел таким довольным её мучением; его губы растянулись в зловещей ухмылке, а розовый язык коснулся острого края клыка. Тогда Джинни представила этот язык между своих ног. Она бросилась с обрыва, и оргазм пронзил её насквозь, в то время как она выдерживала его гневный взгляд. Когда волны дурманящего удовольствия, наконец, сошли до тёплого гула под её кожей, Джинни замерла, задерживая дыхание, и уставилась прямо в обжигающие глаза Тома. В ту же секунду она возненавидела себя за непослушание. Он смотрел на неё с таким разочарованием, словно все его ожидания и надежды на её совершенство себя не оправдали. В дыру в её животе провалился бладжер. Прежде чем Джинни успела прошептать извинения, он развернулся и ушёл за раму зеркала. Зеркало над ней пустовало, в размытых цветных пятнах совершенно не читалось его присутствие — то постоянное присутствие, на которое так сильно стала рассчитывать Джинни. Она поднесла зеркало к лицу и бормотала: «Прости, прости», — прохладной поверхности снова и снова, пока её слёзы и горячее дыхание не покрыли его туманной испариной. Она взяла свой дневник, наспех писала строчку за строчкой, размазывала украденное удовольствие по странице, умоляла его вернуться. Она делала это семь дней подряд. Он покинул её на семь дней, чтобы она просила и умоляла, и думала над содеянным. Джинни пыталась отпустить ситуацию — забыть, что она вообще начала с ним снова общаться. Когда она жаждет открыть зеркальце и проверить, не вернулся ли он, она пытается уговорить себя, что его уход — благословение: у неё больше нет искушения совершить эту ошибку. Но она по-прежнему тоскует о нём. Она словно распутывается. Ей становится страшно, как сильно он ей нужен, как мало она может думать о ком-либо ещё. На седьмой день Джинни пытается найти Гарри и собирается поговорить с ним наедине перед матчем по квиддичу. Но его там нет. В команде говорят, что он отбывает наказание со Снейпом, что-то случилось с Малфоем. Ей говорят, что ей придётся подменить его на месте ловца. Джинни летала ужасно — постыдно — на глазах у всей школы. От того, что она витала в облаках, они проиграли. Это становится последней каплей. Сдерживая слёзы, не в силах посмотреть в глаза своей команде в общей гостиной, она прячется на дальней трибуне — открывает дневник на коленях и пишет в миллионный раз:

Прости меня, Том.

Это больше никогда не повторится.

Пожалуйста, прости меня.

Вернись.

Пожалуйста, вернись.

И ответ, наконец, появляется:

Что ты сделаешь для своего искупления, Джинни?

. . .

Джинни благоговейно держит карманное зеркальце в руках, не хочет даже моргать, боится, что Том снова исчезнет. — Ты ослушалась меня, Джинни. — Прости, Том, мне так жаль. Больше никогда. Его пронзительные глаза, такие яркие, устремлены в её, пока он шепчет новое задание: — Если ты сделаешь это, я прощу тебя. Я поверю в твою преданность. Поняла? Джинни кивает. Том улыбается ей, любуясь её опухшими от слёз глазами: — Ты моя, Джинни? Всё дело во вздохе из глубины её груди, в ответе, который её тело чувствует интуитивно, пока она выдыхает: — Да, Том. Мне нужно почувствовать тебя — быть с тобой. — Нужно? — Да — да. — Тогда ступай. Покажи мне, как сильно.

. . .

Туалет для девочек на третьем этаже не изменился — он именно такой, каким был, когда Джинни было одиннадцать. Ученики избегали этого места: боялись Комнаты и избегали призрака. На всякий случай она проверяет кабинки, потому что усвоила свой урок. Никого, даже Миртл. Торопливо подбежав к раковинам, Джинни опирается на жёсткий край и снова находит Тома в зеркале позади неё. Дрожащими руками она достаёт дневник из сумки; он знает нужное место, и сразу раскрывается на его странице. На разбитом зеркале трещина у нижнего края, которая крошится на зазубренные осколки. С громким треском Джинни отламывает длинный кусок и нежно держит его в ладони. В зеркале она встречается взглядом с Томом. Он кивает. Джинни прикусывает нижнюю губу, а затем крепко сжимает кулак вокруг раздробленного стекла. Тёплая, бесценная кровь хлещет сквозь пальцы и капает в белую раковину. Она даже подумать не могла, что в ней столько крови. Том позади неё подходит ближе, встаёт прямо за её спиной и смотрит через её плечо. Ей кажется, что она вот-вот упадёт в обморок от дурманящей близости, от потока адреналина, от острой боли. Затем, удерживая зрительный контакт, Джинни проводит окровавленной ладонью по его странице. Её шею ласкает вздох тёплого дыхания. Том улыбается ей в зеркале. Его руки держатся за раковину перед ней, отрезая с обеих сторон пути для её отступления. Джинни пытается повернуться, чтобы посмотреть, действительно ли он с ней, но он тут же останавливает её, крепко прижимая бёдрами к раковине. Её рот раскрывается в беззвучном ахе — она чувствует его: он настоящий и твёрдый возле неё. Не разрывая зрительного контакта, он отодвигает её волосы к плечу и опускает губы к её шее. Её затягивает в трясину новых, осязаемых ощущений, и каждое становится откровением: обжигающие поцелуи, которые он оставляет на её коже — резкие, острые укусы. Он бросается к ней ещё ближе, и безошибочное прикосновение его твёрдого желания срывает всхлип с губ Джинни. Её скользкие от крови руки цепляются за край раковины. Больше всего на свете Джинни хочет повернуться и посмотреть на него. Рука Тома покидает раковину, чтобы лениво провести линию по её руке, к её талии, за пояс её юбки. Всё ещё удерживая её взгляд, он прикусывает её ушную раковину, а его пальцы проникают за ткань, проскальзывая по ткани её трусиков. У Джинни перехватывает дыхание, и брови сдвигаются от болезненного предвкушения. Стоит его языку нырнуть в её ухо, удовольствие выстреливает прямиком в её влагалище. Его пальцы начинают медленно, нежно двигаться — обводить её клитор с мучительной точностью. Из неё вырывается нуждающееся хныканье, и Том широко улыбается. Джинни снова пытается повернуться — он удерживает её на месте, продолжая свои твёрдые, непреклонные движения на чувствительном узелке нервов, который стал для него твёрдым, как камень. Она распадается в его руках, безудержно извивается от его наступления. Пальцы Тома ныряют ниже, и она знает, что он может почувствовать, что она совершенно мокрая, даже сквозь трусики. — Том. Он крепко прижимается к ней щека к щеке, продолжая удерживать с ней зрительный контакт через зеркало, и Джинни чувствует, как он отодвигает ткань трусиков в сторону и прикладывает два длинных пальца вдоль её истекающей киски. По комнате разносится её гортанный стон. — Моя Джинни, — говорит Том у её щеки и собственнически глубоко в неё входит. Она с силой прижимается к нему спиной, прикусывает губу, и ей едва удаётся вздохнуть, прежде чем Том начинает непрерывный поток резких толчков, от которых она дрожит — задыхаясь, издавая бессвязные мольбы, нуждаясь в разрядке, которую может ей дать только он. Её мольба остаётся без внимания. Том нещадно её дразнит, наслаждаясь отчаянием на её лице, пока божественное напряжение нарастает в её животе. В этот раз Джинни его не ослушается; больше никогда. Все её силы уходят на то, чтобы сдержаться — и когда она почти подводит его и теряет контроль, он вытаскивает из неё пальцы. Джинни оседает возле него, хнычет от нужды с дрожащими бёдрами. Некоторое время Том на неё смотрит, а затем поднимает пальцы и засовывает к себе в рот. Она почти кончает, лишь наблюдая за тем, как он медленно, с упоением вылизывает их досуха. Том делает шаг назад, отчего Джинни покачивается на ногах. Наконец, она поворачивается. Её руки встречаются с твёрдой поверхностью его широкой груди, что из плоти и крови, как у неё. Взгляд Джинни поднимается выше, и она смотрит ему в глаза. Она не может сдержать бегущих по лицу слёз. Том поднимает руку, стирает их большим пальцем, проводит им по её распухшей от укусов нижней губе — и она чувствует его на своей коже — чувствует силу прикосновения, проскальзывающего по её рту. — Какая ты хорошая девочка для меня. Со следующим вдохом Том прижимает её к раковине и целует. Джинни ахает от его силы. Его бёдра удерживают её у чаши, а она стонет ему в рот. Она притягивает его ближе, бездумно пытаясь захватить как можно больше его. Краем глаза она замечает красные вспышки: её кровь размазывается по его одежде и коже. Он поднимает её на край раковины, словно она ничего не весит, а его рот покидает её, чтобы снова опуститься на шею. Джинни откидывает голову. Руки обхватывают её колени и широко раздвигают ноги. Том берёт её подбородок, заставляя снова посмотреть на него. Другая рука проскальзывает под юбку и отодвигает в сторону теперь уже испорченные трусики. Оставаясь в его твёрдой хватке, её лицо находится в дюймах от его — с раскрытым ртом, со рваным дыханием, пока он снова её трогает, подводя к краю. Он наслаждается каждым её выражением лица, каждым сдавленным вдохом от её нарастающего удовольствия. — Ты моя. Правда, Джинни? Это не вопрос. Том входит в неё пальцами. Джинни нечленораздельно, моляще хнычет — она не может составить звуки в слова. Ритм становится безжалостным, он входит в неё так жёстко и глубоко: — Что тебе нужно, м-м? На грани того, чтобы кончить, она вцепляется в его рубашку, выгибается навстречу каждому толчку, седлает его пальцы. В это время его рука всё ещё держит её челюсть, заставляя каждую секунду смотреть ему в глаза, и она не в состоянии скрыть своё удовольствие. Её хриплый голос удивляет её: — Люби меня — люби меня — притворись, что любишь меня… Том улыбается, глядя на неё сверху вниз. Она так близко — так близко, — совершенно обезумела от желания, пьяна от рокового экстаза, к которому он её подводит. — Пожалуйста — пожалуйста — скажи, что я нужна тебе… Он снова её целует, проскальзывая к ней в рот языком: — Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделала, Джинни. Что-то, чтобы мы могли быть вместе. Затем Том убирает свои пальцы и проводит ими выше, чтобы снова подразнить её ноющий клитор. Она выгибает спину, стараясь вернуть его — инстинктивно обвивает его ногами вокруг бёдер. Она слышит звук расстёгиваемой ширинки и впивается в него пятками, лихорадочно пытаясь придвинуть его ближе. — Всё что угодно — да, — что угодно… Она издаёт ломаный всхлип от ощущения его горячего шёлка там — такого готового, выжидающего. В отчаянии она подаётся вперёд. Том удерживает её на месте — его рука крепко хватает её за волосы у основания шеи. — Ты уже знаешь, что. Разве нет? Роль, которую ты должна сыграть. Джинни замирает и исследует его тёмные, красивые глаза — глаза, полностью сосредоточенные на ней. Она видит себя так, как он видит её. В ней нет ужаса — она знает, что это правда. Спокойствие: уверенное и успокаивающее спокойствие накрывает её, и она полностью расслабляется в его руках. — Мне всё равно что это, Том. Мне плевать на всё, кроме тебя.

. . .