Stella apeyron cordis daemonis

И нестерпимая тоска разъединенья

Пронзила сердце мне, и в этот миг

Всё, всё услышал я — и трав вечерних пенье,

И речь воды, и камня мертвый крик

Н. А. Заболоцкий

      Сколько бы времени ни прошло — сколько бы эпох не менялось и сколько бы заветная эволюция не вершила, небо остается неизменным. Оно всегда сверху, как ни крути, — всегда над нами, разным цветом день ото дня, от часа до часа окрашенное. И звезды… Далекие и красивые звёзды. Звезды тоже всегда там. Далеко. Мерцают в необъятном космосе, в необъятной Вселенной в миллионах — или любых других неисчислимых цифрах — световых лет от нас.       А мы здесь, на для нас необъятной Земле: сколько ни ходи, сколько ни путешествуй — никогда ее всю не пройдешь, никогда не почувствуешь ее истинные просторы и бесконечность. Как часто мы обращаем наше внимание на дальних свидетелей мира сего? Как часто на них смотрим? И если смотрим, то их суть по-настоящему видим? Ощущаем ли то, насколько же они величавы в своем одиночестве необъятного и нам никогда непостижимого пространства? Что мы чувствуем? Быть может, собственную ничтожность?       Кроули этого никогда не ощущал — он сам вместе с исчезнувшим другом эту Вселенную вершил, но каждый раз, когда он возвращался на безлюдное поле, откуда звезды были видны даже слишком хорошо, вокруг менялось все: и люди, его окружавшие, и законы, и времена.       Вот сейчас он один лежит.       Один на промерзлой и сырой земле — совсем как тогда, с Азирафелем, выбравшим себя, помощь небу и другим. Неважно кому: людям, ангелам, демонам, Земле или Солнцу — не ему — и это главное. Это боль сильную испытывать заставляло, это убивало физическое, это по ночам не давало спать.       Кроули смотрит в небо, вглядывается в бездну, в вершении которой и он участие принимал, чувствует, как бархат чернильный словно разрывается, и неистовый холод окутывает его, словно само небо шепчет ему что-то донельзя важное, но он разговаривает на ином языке — звездного не понимает.       Не выносит давления.       Встает и отряхивается от пыли, успевшей покрыть его тело, почти что бездыханно лежавшее здесь последние четыре часа. Он пытался представить того, кто не придет, его тепло, улыбку лучезарную, взгляд, словно светящийся, искрящийся и самый настоящий. Он идет к своей машине, но куда идти? А главное — зачем? Зачем существовать, если ты не можешь быть поистине счастлив? Зачем пытаться?       Неважно.       От мыслей демон отмахивается умело, а картины за стеклом все меняются и меняются, но небо остается неизменным — такое же безразлично-черное, и всевидящие холодные, а главное — далекие звезды лишь мерцают подозрительными цветами, но легче не становится. Каждый вдох неизмеримой тяжестью в груди отдает. Что-то словно пульсирует, и Кроули, безусловно, этот импульс знаком — так, помимо всяких людских болезней, которые даже чисто теоретически демону не могли угрожать, неискупленный грех пульсирует, но отрекшийся давно от Ада и Рая, Кроули делать с этим ничего не хотел.       Он вообще больше ничего не хотел.       И с осознанием этого в небе что-то мелькнуло.       Но Кроули это игнорировал столь же умело, как и все, его окружавшее.       В небе вообще в последнее время что-то мелькало часто. Кроули порой задумывался над тем, что могло послужить этому причиной — ранее такого ведь не было, — по крайней мере, оно не было в абсолют возведено, — однако нутро его демоническое в полном масштабе не могло действительно беспокоиться об этом. Ему ли не все равно?       Мелькало то красным, то синим, то изредка поблескивало белым. Сейчас вот, например, засветилось алым. Кроули смахивает пепел с сигареты, а внутри него что-то неистово сжимается, и что-то вроде человеческих слез наружу вырывается.       Но нет.       Не слёзы.       Что-то гораздо большее.       Более значимое.       Демоны не умеют плакать — демоны не умеют чувствовать, все просто! Однако Кроули чувствовал. То ли дело в постепенной адаптации к окружающему, то ли в том, что последние шесть тысяч лет — если, конечно, не считать несколько прошедших месяцев этого года — он был окружен сентиментальным и страждущим сострадания ангелом. Это было, впрочем, неважно тоже.       Сейчас ведь Азирафеля рядом нет.

***

      — Азирафель, вы закончили с планом? — Метатрон к столу нового архангела подходит. Ранее добрым и милостивым выглядевший, сейчас в нем переменилось что-то: он выглядел грузно и явно появился не без цели — ему было что-то нужно.       И Азирафель знал наверняка, зачем этот ангел являлся каждый раз.       — Нет, он все еще в разработке, — Азирафель взгляд поднимает, и Метатрон закатывает глаза — ему, кажется, надоело из раза в раз слышать одно и то же: либо «еще немного», либо простое и сухое «нет». — И я не знаю, сколько нужно для исполнения, не знаю, сколько мне еще нужно.       Азирафелю вообще много чего еще нужно было. Реформации и, возможно, революции — это дело, к которому нужно так или иначе готовиться, ведь нужно учесть вообще все, что может и что обязательно пойдет не так. Но никто, кроме самого верховного ангела этого понимать не хотел.       Всем просто что-то вечно требовалось.       — Послушай, Азирафель, план мне нужен через неделю, — Метатрон пальцами переносицу трет, а Азирафель все с той же отчасти наивной улыбкой кивает. — Мне плевать, возможно это или нет, у нас скоро должно пройти второе пришествие, и то, что твои эти звезды, — он крутит рукой в воздухе, словно пальцами на них указывает, давая понять, что его это не беспокоит вообще никак, а отсутствие плана — это да, это ему нужно чуть ли не сиюминутно. — Танцуют, взрываются и ведут себя странно… Вообще без разницы, они давно уже так, и мы все пока еще живы.       — Но… — Азирафель усмехается неловко максимально. Он хочет возразить. — Послушайте, я нашел информацию, мне кажется, что…       — Мне плевать, Азирафель, чем это закончится, — он не знал, о чем говорил, но план и Пришествие гораздо важнее, чем бредни какого-то там ангела. По его мнению, конечно же, а оно весомее. — Просто сделай то, что от тебя требуется, и мы закончим на этом.       Метатрон кабинет покидает, а руки Азирафеля в кулаки сжимаются.       О выборе он пожалел.       Признавать не хотел только.       То, что на его подозрения всем все равно он, быть может, и понял, но осознавать ему этого не хотелось. От него требовали много слишком: он впервые на этом месте находится, впервые за множество тысяч лет своего существования у власти сидит, и на него сразу же свалилось столько. Причем остальные ангелы обязанности свои выполнять в полной мере не могли из-за особенной задачи — Второе Пришествие. И вроде как сам Азирафель главный в этой канители ангелов, но почему-то подчиняться он все еще обязан другим.       Азирафель чувствует неприятное давящее в районе груди — почти как Кроули, но что-то более надломленное. Кажется, он был не готов к этому всему, но помочь желание было, изменить все желание было.       В итоге изо дня в день он изменял сам себе.       Изменял любви своей искренней и практически ощутимой.       Выбору своему изменял.       И не так давно он начал задумываться о возвращении.       Ночь на Небесах была временем, когда Азирафель с душой спокойной мог коротать время в библиотеке. Она была для него своего рода связью между тем, живым миром, и этим, бездушным совершенно, душащим и убивающим все миролюбивое в ангеле. Странно, конечно, что только в нем. Но, быть может, его ангельская суть за шесть тысяч лет что-то инородное в себя впитала? А может он сам по себе другой. Первозданный же.       Книги были способом успокоения: чувства на второй план отодвигались умело, а мысли растворялись в пространстве небольшого зала читального. Туда мало кто захаживал из-за ненадобности, ибо ангелы в основном — это пустые исполнители, и таких, как Азирафель, было настолько мало, что счет на четырех-пяти прервать можно. Азирафеля мучило еще кое-что. То же самое практически, что и Кроули, только в отличие от второго вся ситуация была возведена до масштабов Вселенной, и, возможно, если бы Метатрон на догадки внимание свое обратил хотя бы единожды, то им бы сейчас ничего не угрожало.       Но им угрожало.       Думал, а главное — знал об этом только Азирафель, который в попытке быть услышанным лишь больше и больше в тему погружался странную и совершенно непозитивную как для него самого, так и для всего мироздания в целом.       И все-таки стоило соглашаться с Кроули.       Возможно, на Альфа Центавре им вдвоем было бы гораздо лучше.

***

      — У меня невероятно хорошая новость для тебя! — Азирафель, явно эмоциями переполняемый, перебивает Кроули, который решился, наконец, в чувствах своих противоречивых и неправильных признаться. Кажется, он готов возмутиться, но капля надежды в изнеможенной душе его сыграла главную роль.       Он просто не верил, что новость может быть важнее его, их чувств.       — Вот как? — он хмурит брови и смотрит на ангела.       — Я… В общем, Метатрон! — Азирафель размахивает руками, а на лице его восторг выписан необычайный. Такое Кроули видел часто, но сегодня что-то все равно было не так. — Оказался не таким уж плохим.       Внутри все бурлит, буквально клокочет после этой фразы. Они, отступники, жили обычной земной жизнью ради чего? Явно ведь не ради выводов этих, обманчивых. Кроули не перебивает, он смотрит на того, кого больше жизни любит; на того, ради которого отрекся от прежней жизни и ради которого был готов пожертвовать своей. И даже если предположить, что для Азирафеля это ничего не значило — это слишком много значило для самого Кроули.       — Думаю, я его недооценивал, — на губах расцветает улыбка, а в глазах мелькает искорка азарта. Кроули это все очень не нравится. — Понимаешь, в общем… Он сказал, что Гавриил явно не справился с ролью верховного архангела и главнокомандующего, и он спросил, кто, по моему мнению, должен занять место Гавриила, — Кроули к этому моменту понял все, что только понять было можно в его ситуации.       Это сделало ему больно.       Он слишком хорошо ангела знал, чтобы не иметь возможности видеть его насквозь.       — Что он сказал? — переспрашивает Кроули после того, как Азирафель слишком уж великодушно поделился деталями разговора с Метатроном.       Злость ли в нем сейчас говорили или ненависть, возродившаяся, когда попытались отнять то, что принадлежит ему, Кроули не знал, однако в неправильности выбора он был уверен как никогда раньше.       — Он сказал, что я смогу назначить тебя ангелом, — Азирафель и правда хотел этого. Только ради этого он возжелал привести план в исполнение — ради искупления самого близкого для него. — Ты вернешься на Небеса и все такое, как в старые времена, только еще лучше, — нервный смешок вырывается у Азирафеля в момент, когда он не видит абсолютно никакой реакции.       И Кроули выдавливает из себя это слишком многозначное для лаконичности «ясно».       — Надеюсь, ты послал его, куда следует? — аккурат уточняет. Разговор казался ему невыносимой пыткой, потому что остальное из ангела пришлось вытаскивать в явно неравном бою.       — Нет? — улыбка постепенно с лица сходит вместе с исчезающей и машущей где-то надеждой.       Сука.       — Мы выше этого, ты выше этого, ангел, — Кроули закипает быстро. В этот раз — особенно. — Тебе они не нужны, мне-то уж точно! Мне предлагали вернуться в ад, и я отказался, и ты тоже должен! — это должен прозвучало чуть ли не… приказом. Кроули не понимал, кажется, намерений.       — Ну, конечно, ты отказался от ада, они же плохие, но Небеса… — Азирафель смотрит с нежностью на Кроули, погружаясь в свои — для Кроули, конечно же, сюрреалистичные — мечты. В самом деле, в такие моменты демон выглядел весьма угрожающе. - Это же сторона правды, света, добра.       И именно в этот момент Кроули посыпался.       Вся его надежда — существующая и наворачивающая круги в воздухе над головой, тоже посыпалась моментально, обнажая его совершенно откровенное и слишком жаждущее       любви нутро.       — Когда Небо убьет все живое на Земле, она будет так же мертва как от рук Ада, — демон смотрит на Азирафеля. В его глазах мелькает тень тревоги и собственных страхов, ведь, кажется, Азирафель не понимал, что они лишь вдвоем, и вовсе неважно, к кому они примкнут — сделайся Кроули Ангелом, или соверши грехопадение Азирафель — если одна из сторон захочет смерти, то никакая другая роли особенной играть не будет. — Ты же отказался? — с большим напором спрашивает, шаг вперед делая.       Азирафель дышит тяжело, совершенно не понимая, чего от него Кроули требует.       Он словно потерялся во всем.       В своих чувствах в том числе.       — Скажи, что ты отказался, — не просит, не приказывает — чуть ли не молит, потому что в данный момент ответ был превыше всего.       — Если я буду главным, я многое изменю.       И Кроули не выдерживает.       — О, боги, — делает круг. Его переполняет неуверенность в собственных словах, чувствах, мыслях, намерениях. Он совершенно — еще более совершенно, чем ангел, — не знает, что ему делать в такой ситуации, но, кажется, раскрыть эту правду, не имеющую уже смысла, тоже было важно. — Ладно, я так и не сказал того, что хотел, — вздыхает и останавливается напротив ничего непонимающего Ази. — Лучше сказать сейчас, и так, — он собирается с последними мыслями. — Мы знаем друг друга очень давно, — начинает издалека. — Мы давно живем на этой планете: ты и я, — смотрит на него, понимает, что до Азирафеля ничего не доходит в моменте. — Я всегда доверял тебе, и ты доверял мне — мы команда, группа, этакий дуэт, — взгляд ангела бегает по лицу Кроули, который вообще-то в чувствах объясниться пытается.       Но что делать, когда ты демон, все еще не потерявший свою ангельскую суть?       Могут ли они вообще любить?       А Кроули может?       — И все время мы делали вид, что это не так, — его волнение сдает неловкое покачивание. Он кусает губы. — Ну за исключением последних лет, и я хочу провести… — и все. Что дальше говорить он не знает. Просто не понимает, как вообще живые в любви признаются. В своей чистой, будь она проклятой, любви. — Ну… Раз у Гавриила с Вельзевул получилось быть вместе, получится и у нас.       Азирафель, кажется, понимать начинает.       Но слишком медленно.       Слишком странным для него это все казалось.       Нет, он, конечно, любил Кроули.       Но так, как он любит все вокруг.       Или все-таки нет?       — Только мы вдвоем, нам не нужны ни Рай, ни Ад — они все портят, давай уйдем от них и просто будем вдвоем: ты и я? Что скажешь? — в глазах демона мелькает последняя, самая искренняя надежда.       Но Азирафель… Не может. Он, будучи ангелом, просто не может так поступить, как бы ему самому ни хотелось.       Но и этого он вынести не может.       Он хочет, чтобы Кроули был искуплен — и то, чего Кроули действительно понять не может и вряд ли поймет, так это то, что для Азирафеля именно это является самым чистейшим проявлением любви. Будучи ангелом, он должен помочь Кроули подняться обратно — туда, откуда они вместе начинали, потому что именно желание искупления является самой высшей точкой любви к демону для него.       Но Кроули мало что с момента своего падения помнил.       И то, что Азирафель своими «я прощаю тебя» признаётся в любви — искренней и совершенно настоящей — ему тоже понято не было.       Прощение — высшая мера.       Прощение есть любовь.       — Пойдем со мной на небеса, я буду главным, — он подходит, едва касается руки Кроули, между ними словно испаряется пространство в этот момент, и кажется, будто все, что происходит, происходить не должно в принципе. — А ты моей правой рукой, мы сможем все изменить.       — Ты не можешь бросить магазин, — первое, что приходит в голову. В потрясенную голову.       — Кроули… — Азирафель выдыхает. — Ничто не длится вечно.       Демон делает глубокий вдох, чтобы сдержаться. Чтобы, в конце концов, не задеть, не обидеть, чтобы просто… уйти. Он вскидывает голову, а затем надевает очки.       — Нет, очевидно, нет, — он решительно делает пару шагов в сторону двери. — Удачи.       — Удачи?       И тут уже не выдерживает Азирафель.       — Кроули? — ангел выглядит разбитым. — Кроули, вернись!.. На небо… Работай со мной, мы можем быть вместе, как ангелы, — и тут Кроули понял, что для них слово «вместе» означало разные вещи.       Кроули хотел любить — любить так, как он может и умеет, как хочет любить, как способен, даже если его любовь может быть обусловлена лишь желанием уподобиться, притянуться к свету, исходящему от Азирафеля. Даже если все его демоническое нутро будет противиться, даже если не получится и даже если все кончится полнейшим провалом, но! Сейчас ведь они ведут обычную земную жизнь и, возможно, это сотрет их след, сотрет прошлое, оставит их вдвоем доживать человеческий век. И пусть он длится недолго — он будет счастливым. Для Азирафеля «вместе» — это быть бок о бок, все еще продолжать быть командой, и он совершенно не понял, в чем только что получил признание.       — Я нуждаюсь в тебе! — совершенно серьезно. Так, как умеет только он. Кроули верит — верит безусловно, что он ему нужен — но принимать отказывается напрочь такой расклад. — Ты не понимаешь, что я тебе предлагаю.       — Я понимаю, — успокаивается и ровно говорит он. — Причем гораздо лучше, чем ты.       Азирафель растерянно смотрит и кивает.       Он не хочет идти против.       Не хочет бороться.       — Что ж… Больше не о чем говорить, — сдаётся. Поражение свое принимает со смиренностью, ангелам присущей.       — Послушай, — Кроули указывает куда-то вверх. — Ты слышишь?       — Я ничего не слышу, — разводит руками.       — В том-то и дело: соловьи не поют.       Азирафель, переполненный болью и отчанием на Кроули смотрит. Он уже ничего не хочет, ему необходимо — действительно необходимо — подобно воздуху, подобно любви его присутствие рядом. Он не может себе представить, каков мир будет без Кроули и, кроме того, не хочет — всем сердцем ангельским — не желает представлять этого.       — Ты идиот, — выплевывает Кроули. — Мы могли бы быть нами, — они могли бы быть вместе, по-настоящему.       Азирафель хочет уйти. Хочет немедленно ретироваться и уже поворачивается, но чувствует, как подлетевший в мгновение Кроули притягивает его за воротник плаща и затем происходит не поцелуй, а неумолимое слияние двух космических тел, подобно Большому Взрыву. Кроули буквально сносит в порыве разрушающем все рамки, все стены — вообще все, что когда-либо между ними было, и Азирафель чувствует, как по венам начинает течь не кровь — звездная пыль, проникающая и буквально рзрывающая еле бьющееся сердце. Окружающее потеряло сущность, вселенная за пределами чужих губ испарилась, а секунды растягивались в эоны, вмещая себя и саму смерть, и всю жизнь — все их шесть тысяч лет вместе — и зарождение новых звезд.       Кроули целует настойчиво, а по щеке Азирафеля катится слеза от чувств переполнявших его в этот момент. Он просто не может ничего сделать — и не хочет, в самом деле не хочет. Тепло, образовавшееся между ними могло образовать новую, совершенно иную, но такую же фундаментальную силу, удерживающую планеты на своих орбитах.       И вот именно в тот момент звезда имени Кроули, записи о которых Азирафель найдет гораздо позже, дала сбой: она словно разбились на миллиарды частиц, которые затем снова сплелись воедино.       Но что-то подозрительным образом пошло не так.

***

      Сейчас Азирафель в полной мере осознавал происходящее, но ни в одной книге не было ответа. Он перечитал множество свитков, старых, изданных в самые первые годы сотворения мироздания и зашифрованных на древнейших языках предсказаний и различных форм рукописей, однако следствие он нашел, а причину — нет.       Мигающие звёзды — это ненормально, как выяснил он. В смысле, да, они всегда горят, но не настолько сильно и не настолько близко к Земле. Взрываются, образуют новые — это все и без книжек ангелу понятно было, но то, что вытворяла, — если в контексте неживых объектов так можно было выражаться — эта звезда, для Азирафеля оставалось загадкой.       — Кто писал эти тексты… — от усталости вздыхает он и на диванчике — таком же, как и все тут, — плоском разваливается, думая, что бы они сейчас вместе с Кроули могли делать. Как вообще проходили бы их вечера, и насколько бы часто они ужинали в Ритц.       Приятные воспоминания с характерной для ностальгических моментов пеленой застилают глаза, унося ангела в прекрасные годы, проведенные с Кроули. Он скучал. Он и правда скучал по шуткам язвительным, вспыльчивому характеру и нежным прикосновениям. Азирафель понимал прекрасно, что уйти отсюда он не сможет, только если его не уволят и не попросят сами, и что, кажется, Кроули просто не захочет его видеть. Это ведь предательство.       Он осматривается, прищуривается и опасливо достает странное зеркало, взятое по ошибке из его книжного магазина. Очень интересно вышло, что именно оно позволяло иногда «заглядывать» на Землю, за происходящим наблюдать и любоваться Кроули. Знать об этой вещице превосходной никто не должен был, иначе выговор Азирафелю светил ужасный.       И вот именно в такие, переполненные нежностью и печалью моменты, ангел позволял себе смотреть за своим другом.       Кроули сидел в книжном магазине, который, хоть и закрыт был время достаточно продолжительное, но сохраненный до мелочей, на диване, в руках у него вино, в мыслях — туманенность словно космическая. В таких чувствах, очевидно, расслабленных и слегка даже притупленных, на все окружающее было все равно — впрочем, как и в трезвые моменты жизни — как минимум потому, что обмякший разум не выдавал ему никаких ни мыслей путных, ни воспоминаний слащаво счастливых.       Азирафель вздыхает грустно, чувствует в себе тягу прикоснуться неистовую, но не может.       Кроули чертыхается и двумя пальцами переносицу сжимает, растягиваясь змеей на поверхности, из рук бутылку не выпуская. Азирафель прикусывает губу, и в глазах его, кажется, слезы стынут. Слёзы сострадания обязательно — ни в коем случае не любви и печали от ее потери. Демон что-то бормочет, очки снимает и устремляет взгляд в потолок. Всматривается внимательно и отворачивается к миру всему спиной. Кажется, он собирался спать, а Азирафель, кажется, спать не собирался вовсе.       Он несколько секунд еще наблюдает за тем, как Кроули лежит обездвижено, слегка приподнимаясь от дыхания умеренного, а затем он переводит видения зеркала в небо. Что-то вспыхивает. Ярко. И Азирафель, слегка испугавшийся от неожиданности, чуть ли не роняет зеркало, еле как удерживая его в руках.       Он хмурится. Возвращается к Кроули.       Смотрит еще пару секунд на него, а затем прячет зеркало и подходит к стеклу: и правда, та самая Звезда переливается необычайно красивыми цветами, мигает подозрительно, и Азирафель, кажется, что-то начинает понимать.       Он в библиотеку возвращается, мыслями переполненный различными, в частности — негативными и совершенно непозитивными. В душе его давно тревога поселилась, но глядя на некоторого рода совпадение, удавшееся запечатлеть в памяти отчетливо, оно лишь усилилось.       И вот, стоя перед дверью, вход в который был запрещен всем, он метался от одного решения ко второму: зайти и нарушить закон, казавшийся ему глупостью в большей степени, или не заходить и дать ситуации разрешиться самостоятельно, — неважно как и какими жертвами — никак абсолютно не обращая внимание на то, что, вероятнее всего погибнет и он, и вся Земля, если не Вселенная, и Кроули.       Кроули.       Он не имеет права позволить этому случиться.       Ангел кусает губы, сжимая в руках ключ, дающий ему вход куда угодно, и думает, не является ли это злоупотреблением своими полномочиями, ведь Метатрон ему сказал прямо: туда нельзя даже Азирафелю, независимо от его положения в иерархии ангелов.       Но Азирафель Кроули вспоминает, думает, как бы он поступил в этой ситуации, если бы его ангелу опасность угрожала. Вероятно, он бы вошел, не раздумывая долго — или не раздумывая вообще — и сжег бы все, что могло даже чисто теоретически ему навредить.       «Азирафель, тебе нельзя медлить, — думает он, — сколько ты уже законов нарушил, сколько раз самого Господа ослушивался — и ведь явно не для того, чтобы сейчас стоять думать над этим, ведь правда? — он закрывает глаза, сжимает сильно-сильно так, что звездочки мерцать начинают. - Давай, Азирафель, ты можешь, это ведь во благо, так? Это ведь, ну… В некотором роде, правильно? Хотя бы во имя спасения Кроули — он ведь сделал бы так же ради тебя.»       Заговорившая в нём совесть силы дала более подходящие, ангельские что ли, истинные. Вот он, аутентичный в своей красе первозданный ангел, суть которого в том, чтобы спасать, даже если это спасение против запретов всех идет.       Все еще с закрытыми глазами он шаг вперед делает, и ключи прислоняет к двери, впечатывает практически. Свет, заливший коридор темный, льнет к его телу, освещая и словно подсвечивая со всех сторон. Он прикрывает лицо рукавом и ключ в карман прячет быстро, а затем и дверь за собой закрывает — та хлопает глухо, отчего ангел, неловко обернувшись, убеждается в том, что здесь он один.       Перед его глазами совершенно новое, ранее неизведанное место — целая библиотека, и она, в отличие от основной, кажется бесконечной — видно лишь начало, а стеллажи — практически бесцветные — уходят далеко-далеко вовнутрь. Азирафель первые секунды даже не понимает, куда ему идти и, главное, как. Ноги словно ватными стали и перестали слушаться его.       К такому он был не готов совсем.       Паника охватывает его еще быстрее, чем пару секунд назад, когда он шаг сделать не решался.       Как он в этом множестве бумаг найдет то, что ему нужно?       А найдет ли вообще?       Все же, шанс на это был невелик, как ни крути — все он перечитать чисто физически не может, а так, чтобы и незаметным это было — еще и теоретически.       Азирафель еще раз осматривается и ничего нового глазами не находит. Он чувствовал себя слишком корохотным даже для того, чтобы думать о чем-то, что ему нужно было, не то, что предпринимать. Сейчас ангел был готов сесть и чуть ли не расплакаться от бессилия и безнадежности — он рискнул всем ради того, чтобы стоять здесь подобно маленькому мальчику, который в множестве стеллажей с игрушками не может выбрать ту, что хочет! Желание схватить свиток, первый попавшийся, одолевало его больше, однако вряд ли это будет то, что нужно ему, а изучать непригодное — себе дороже.       И времени у него оставалось не так много.       Если учесть, что Метатрон и ему подобные начинают заполонять пространство своими разговорами ни о чем часов в пять, то есть с рассвета началом, а сейчас время глубоко заполночь, то времени просто категорически мало было.       — Это несправедливо, просто несправедливо… — бубнит он вслух и ладонью лица касается.       Слева от ангела что-то начинает резко шуметь, отчего он чуть ли не подпрыгивает и, возможно, слишком театрально хватаясь за сердце, разворачивается на звуки — там загорается экранчик небольшой. Переведя дух, потому что, очевидно, каждый шорох — потенциальный проигрыш в миссии «не выдать себя», Азирафель подходит осторожно, чуть ли не на цыпочках.       — И что ты такое… — шепчет он, брови к переносице сводя.       Притронуться страшно в самом деле, но выбора, как обычно и полагается в такие моменты чересчур ответственные, судьба ему не предоставляет. Всматривается в экран, скользит пальцем по верху этой машины ради собственного спокойствия и удостоверения ее реальности, а после читает надпись высветившуюся на весь экран «Categoria quaesiti», и на секунду облегчение наступает.       Ну хоть до чего-то додумались.       Азирафель некоторые усилия прилагает, чтобы латынь вспомнить так, чтобы возможность иметь что-то более точное напечатать.       «— То, что мне нужно что-то со звездами связанное — это однозначно, — думает он, на экране слово «Stella» выводя. — А вот что вспышек касается… — он задумывается, ведь не знает, категория может быть более подробной, чем предмет конкретный, или все-таки остановиться на этом. — Ладно, проверим.»       Он видит, как несколько цифр с буквами снизу, светясь, всплывают перед глазами его, а затем он слегка изменяет свой текст на «Coruscationes stellarum», и из всех остается одна конкретная надпись. Не без удивления ангел думает о том, что все легче оказалось, и паника его была ни к чему будто бы. Нажимая на обозначение, он чувствует, как палец его жжет слегка, и частичка света из всех выбивается, кажется, ведя его за собой в эту глубь стеллажей и множества свитков.       Идя за частичкой света ангельского, Азирафель обращал внимание на то, что точно такие же частички были и возле книг, и возле свитков, а где-то еще и листочки на полу валялись, и если бы не боязнь потерять заветную нить, связывающая его сейчас с ответом возможным, то он, будь проклят за свою чистоплотность, немедленно бы все собрал, хотя это и угрожало бы его тайне, кажется, вселенской.

***

      — Послушайте, дамочка, — Кроули стоял возле магазина книжного и пытался чересчур настойчивой даме объяснить, что это место закрыто, и что открыто оно не будет ни через десять минут, ни через час, ни завтра, ни через год. — Закрыто, — по слогам уже произносит. — Не работает, — цедит сквозь зубы.       — Но там же написано: каждый день! — возмущается она, не понимая искренне, в чем проблема продать ей одну-единственную книгу.       Кроули закатывает глаза — чего под очками, конечно, не видно, — щелкает пальцами, «чудо» свое все еще в нем сохранившееся используя, а затем, ухмыляясь, вопрос резонный в данной ситуации задавая.       — Вы о чем?       Женщина, явно раззадоренная ситуацией, указывает на уже пустое окно.       От выражения ее лица демону искренне смешно становится.       — Только что там было! — восклицает она.       — Ну раз было, тогда ладно, — Кроули плечами пожимает так, будто он не при делах совсем, а после к машине своей направляется. — До свидания, — на прощание кинув едкое.       Относительно недавно, когда Кроули в свои мысли и в себя погружался медленно и не без помощи алкоголя, в его голове лампочка загорелась довольно спонтанно, ему пришла идея, в гениальности которой он сомневался, конечно, но отступать и отпускать Азирафеля он не хотел. Не играло роли, сколько времени прошло уже, сколько песчинок просочилось через пальцы и сколько воды сумело утечь — речь шла о том, что Второе Пришествие — это что-то донельзя ужасное, ведь мир начнет меняться, будет уничтожено слишком много того, что Кроули любил. До него это дошло не сразу, до него в целом мысли словно через сито или фильтр какой доходили — отрывками, нецелостно, разбито. Именно поэтому времени на спасение у него осталось меньше, чем могло бы, будь он чуть более собран для планов грандиозных, впоследствии к нему пришедших.       В любом случае, возможно, это поможет ему обратить внимание Небес на себя, отвлечь их, помешать, но тут был еще один нюанс — не помешает ли он работе друга? А если помешает, Азирафелю за это ничего не будет и никак на нем не отразится? Сможет ли он и вправду простить Кроули за такое или все-таки отвергнет окончательно?       Кроули решил навестить Адама Янга.       Это решение пришло как-то само собой, когда демон размышлял над всеми возможными вариантами, ведь, очевидно, он не мог рассчитывать на помощь одной из сторон, кроме этой, Земной. И, прекрасно зная, что Адам явно не любил вмешательство в земную жизнь, он был бы не против помочь Кроули.       На это надежда была.       Впрочем, план Кроули был простым довольно. Во-первых, ему нужно отвлечь Небеса от работы, вывести из строя систему, с чем он бы и сам справился, вероятно, успешно. Во-вторых, с помощью Адама он мог бы отвлечь людей, ведь в мальчике, а сейчас, кстати, в уже юноше повзрослевшем, он оратора прекрасного видел, который людей за собой вести мог бы спокойно, то есть Пришествие случиться может лишь в том случае, если людей, в него уверовавших, будет достаточно — точной отметки, где это самое «достаточно» начинается, Кроули, разумеется, не знал, но если там, в Раю, увидят, что людей меньше становится, их это беспокоить будет, кажется, больше. В-третьих, ему просто необходимо Азирафеля увидеть, еще более важно — поговорить с ним, попробовать убедить еще раз, что происходит нечто странное, чего случиться не должно.       Ладно, возможно, Кроули надеялся просто увидеть Азирафеля.       Без объяснения причин.       Но сначала, конечно, ему стоило бы претензиями начать кидаться.       Для приличия.       Несмотря на то, что он вообще-то не-добрый и опасный демон, скучать, как оказалось, он умеет больше, чем кто-либо другой в этом мире.       До Тедфилда Кроули ехать было не так долго, но за это время он успел и над тем, что доверять пятнадцатилетнему мальчишке в вопросах такого масштаба было даже как-то странно, подумать. Проблема была не в том, что он, вероятно, не понимал серьезность, а в том, что для него это и игрой показаться могло, чем-то несерьезным. Конечно, он столько всего уже пережил, но сможет ли он осознать ответственность, внезапно свалившуюся на его голову горячую максимализмом подростковым, в полной мере — вопрос, конечно, философский поистине.       Бентли сегодня молчала подозрительно. То ли дело в том, что сам Кроули в мысли погружен был серьезные, то ли в том, что внутри опустошение таилось страшное, безумное даже. А безумие, как известно всем живым — или не совсем живым — гораздо страшнее всего иного: и смерти, и спокойствия Божественного. Безумие — прямая дорога в бездну хаоса, помешательства, а опустошение когда-нибудь, как ни крути, в безумие превратится.       Ведь пустое, так или иначе, чем-то да наполнится.

***

      — Азирафель, — Метатрон проходит, руки скрестив вальяжно.       — Да-да, — начинает кивать Азирафель. — Сегодня я готов представить вам план, — он обращает внимание Метатрона на бумаги, перед ним лежавшие, и тот, взгляд свой на них переведя, кажется, был не готов к такому.       Уловку он заглотил без сомнений всяких.       Азирафель знал, что Метатрон может явиться в любой момент. Как ему казалось, причиной в этот раз могло стать нечистивое проникновение в библиотеку ночью минувшей, ведь начальник, конечно, подчиненных своих чувствовал отлично — он всегда имел возможность знать на десять шагов вперед или ложь и обман вскрывать грамотно. Именно поэтому Азирафель готовился к тому, что ему придется так нагло лгать.       Дело было в том, что План был написан все то время, что изо рта ангела вырывалось «простите», но отредактирован он не был, и это могло ухудшить понимание. Именно поэтому Метатрону ложь прямо в лицо раскусить было сложно — Азирафель не лгал, Азирафель недоговаривал. Все же, даже если это и была ложь, то не в такой степени, как что-либо другое, и грехом не считалось в прямом смысле слова.       И так, касаемо проделанного за ночь: Азирафелю удалось найти несколько свитков и рукописей, которые он успешно из библиотеки вынес и спрятал надежно, а затем оставшуюся ночь он редактурой занимался — как все-таки ангелом быть хорошо! До нескольких дней, даже недель, он не чувствовал потребность во сне, именно поэтому сейчас он сидел в своем кресле пафосно и План рассказывал так, будто в действительности к его осуществлению никаких противопоказаний не было.       А они были.       Ангел ведь не глуп и не настолько наивен, чтобы не понимать, к чему идет все это. Проблема была в том, что, возможно, жизнь Земная его очеловечила, и эта корпорация огромнейшая с великой вероятностью просто хочет возмездия. Не во имя Бога, которым они прикрываются умело, а во имя статистики и подтверждения — как им казалось — аксиомы вселенского масштаба: добро всегда побеждает зло. Но не становится ли это добро злом в конечном итоге, когда жизнь — святая единица всего — лишь статистикой бездушной оборачивается? Не делается ли добро злом, если оно преследует свои цели посредством распоряжений кровавых?       Азирафель был вовсе не с ними.       Он не хотел возвращаться, тем более один.       Он хотел переделать систему.       И это у него не вышло.       Именно поэтому сейчас он хотел… Ее сломать. Или хотя бы приостановить на какое-то время, чтобы впоследствии придумать план понадежнее, за исключением варианта улететь на Альфа Центавру вместе с Кроули, если не выйдет толкового ничего.       И таким образом перед ангелом стояло уже две задачи: первая — помешать Небесам, вторая — понять и устранить проблему с той самой разыгравшейся Звездой.       — В действительности ли это то, что я хочу видеть? — поинтересовался Метатрон, взяв бумаги в руки.       — Я думаю, это то, что может помочь нам быстрее Второе Пришествие организовать, — Азирафель в манере привычной улыбается кокетливо и, смущенный тем, что, наконец, закончил дела все, голову опускает, похвалы ожидая.       — В таком случае, Азирафель, ты молодец, — все как по сценарию. — Второе Пришествие должно случиться в ближайшие девяносто-сто лет, — Метатрон разворачивается, уйти готовый.       И Азирафель вдруг понимает, что внутри него что-то сжимается мгновенно.       Это не может быть концом.       Не сегодня.       — Метатрон, — вдруг произносит он, когда в голове его план блестящий рождается. — Послушайте, а все ли люди готовы к этому? — интересуется он и видит, как начальник его поворачивается медленно.       — К чему ты клонишь, Азирафель? — явно подвоха от ангела не чуя, спрашивает.       — Я думаю, что, работу здесь закончив, я мог бы вернуться на Землю, — он поднимает глаза и встречается взглядом с Метатроном. — Я, конечно, идеей не очень удовлетворен, но кто, кроме меня, жившего на ней шесть тысяч лет, лучше справится с задачей этой, со звездочкой — как люди говорят, — блефует он, улыбаясь почти-искренне.       Метатрон одобрительно кивает, понимая, что предлагает сейчас Азирафель.       — Посещают же умные мысли твою голову иногда, — он делает одобрительный жест головой, и улыбка на губах его рисуется сразу же.       Внутри Азирафеля трепетало все. Цвело прямо здесь и сейчас. Господи Милостивый, он наконец-то встретит Кроули, сможет объясниться с ним.       — А много у тебя дел-то? — интересуется Метатрон. — Здесь, я имею ввиду.       — Ну пара дней мне точно понадобится, — Азирафель присаживается в свое кресло. — Я оповещу, когда меня можно будет обратно отправлять.       Метатрон кивает, соглашаясь, очевидно, а затем уходит.       И именно в этот момент Азирафель доволен собой был, ведь надуть Метатрона, как школьника, не удавалось никому из всех ныне существующих ангелов.

***

      Кроули заворачивает на улицу знакомую, машину паркует там, где ее не было видно прохожему, а сам идет вдоль небольших домиков. Как найти Адама — вопрос, конечно, интересный, ведь где только не мог быть пятнадцатилетний подросток, если так посудить?       Пока он шел, даже речь придумывал понемногу. Нужно же было хоть как-то на мальчика влиять. Азирафель бы назвал это жестоким, а Кроули послал бы его куда подальше в этот момент, потому что обижен был страшно — ему всё еще в голову не приходило, почему ангел от земной жизни отказаться мог.       Точнее, он, конечно, понимал причину, но поведение друга горячо любимого принимать отказывался добровольно.       — Кроули? — раздаётся где-то слева от демона голос знакомый, хоть и поменявшийся незначительно. Он оборачивается. — Почему вы… ты опять здесь? — Адам Янг стоял перед ним, слегка смущенный такому визиту. Он думал, что закончилось все давно, и встретить ни ангела, ни демона он бы снова не хотел. — А где этот… Белый…       — Азирафель, — кивает Кроули. — Послушай, мальчик, мне нужна будет твоя помощь, — без лишних разглагольствований на тему потерянного друга, Второго Пришествия — читать как: Армагеддон два точка нуль — и прочих происшествий, в лоб стреляет он.       — Помощь? — неуверенно переспрашивает мальчик, делая шаг навстречу демону. — Я не хочу, чтобы ваши дела нарушали жизнь, Кроули, — он хмурится, а Кроули тем временем очки снимает и криво улыбается. — В прошлый раз хватило.       — Адам, — Кроули откашливается как сделал бы перед самой главной речью в его жизни. По сути это таковым и являлось. Адам смотрел внимательно, не понимая вообще ничего. — Мне нужна твоя помощь, чтобы планета не взорвалась к чертям! — он разводит руками, а мальчик слегка назад двигается. — Не бабахнула, не испепелилась! — для эмоциональности добавляет. — Ты ведь не хочешь, чтобы все исчезло и было стерто, скажи?       Адам хмурится, информацию переваривая. Он еще раз смотрит на демона, не осознавая, что тот вообще-то действительно помощи у ребенка фактически просит. Пусть даже и у необычного ребенка.       — Не хочу, — кивает. — А объяснения какие-то полагаются? — спрашивает и все-таки к демону подходит.       — Ну… — тянет Кроули, будто бы не ожидал, что расспрашивать его все-таки будут. — Давай не здесь, хотя бы в Бентли сядем?       — Кроули, это точно не разводня от демона, не ловушка и прочее? — спрашивает Адам, садясь в машину. — Судя по всему, к тебе я ближе, чем к тому… Белому…       — Азирафелю, — еще раз добавляет Кроули. — Послушай, Адам, я знаю, что все это для тебя звучит как бред буквально, ну… знаешь, все эти Вселенные, ангелы, демоны, но, послушай, ты ведь тоже отдельное звено в этой цепи, ведь ты самого Сатаны сын, — объясняет Кроули как можно подробнее. — Видишь ли, в чем дело… Эти, — он вверх пальцем одним указывает, а Адам поднимает голову. — Замышляют что-то вроде Армагеддона, только название дали более миролюбивое «Второе Пришествие», смекаешь?       — Ну что-то понимаю, да, — кивает Адам и отворачивается, в окно глядя.       — Ну так вот, никакое это не Пришествие, а реальная засада! — шипит кроули. — Послушай, они раздавят вас, людей, как букашек, заставят преклониться перед еще одним Богом и скажут, что таков План и Замысел, и мне твоя помощь нужна, чтобы если и не устранить такой поворот развития событий, то хотя бы его отсрочить, и еще… — Кроули стал более серьезным и взгляд от мальчишки отвел. — Послушай, ты друзей когда-нибудь терял? Ну прям с концами?       Он замолкает, а Адам не говорит ничего. Он и так понял, к чему демон клонил сейчас.       — Кроули, я понимаю…       — Не понимаешь, Адам! — демон отвечает грубовато. — Тебе пятнадцать, это ведь даже не одна сотая от того, что прошел с Азирафелем я за все существование Земли, я прошу, — он наклоняется слегка, чтобы в глаза чужие взглянуть. — Прошу тебя мне помочь, чтобы хотя бы перед всем этим хаосом и ликом самой Смерти последний раз увидеть его.       В небе что-то сверкнуло.       Сильнее, чем прежде.       Кроули был на себя не похож совсем. Эта эмоциональность всегда ему присуща была — он ведь склонял всех к грехам столько лет! Но чтобы она проявлялась так было чем-то совершенно не его. Адам, хоть и по словам Кроули, не понимал, что для демона Азирафель значил, чисто по-человечески понимал эту боль утраты.       — По рукам тогда? — мальчик протягивает руку Кроули, и тот, пока еще не осознавая как следует, что да, Адам согласен, пару секунд на него смотрит.       А затем протягивает руку.       — По рукам, — он смотрит с благодарностью, а затем надевает очки, чтобы не было видно того, как в нем пробуждается что-то новое.

***

      Метатрон, расписавший все чуть ли не по минутам, дал Азирафелю ровно три дня. Три дня на то, чтобы дела небесные закончить, и тогда он сам лично его на Землю спустит, и отправит людей, во Второе Пришествие не уверовавших, убеждать в истине верной.       Азирафелю это не нравилось.       У него было четыре экземпляра, два из них — предсказания, один — о жизни и еще один должен был поведать о подобных случаях ранее за всю историю после создания Вселенной. Конкретно этой Вселенной — остальные Ангелу казались бессмысленным чтивом. И вот как за три дня можно было что-то успеть?       Нет, он, конечно, мог бы и на Земле изучать данную проблему, но гарантии не было абсолютно никакой, что ему не нужно будет вернуться обратно.       Ночь наступала крайне медленно и мучительно. Кому как ни Азирафелю знать о том, что в ожидании время тянется как никогда. Но сейчас он мог спокойно отдохнуть и, быть может, даже поспать час-другой.       Однако интерес был гораздо сильнее.       Ему уже хотелось знать ответ на вопрос свой вполне резонный.       Звезда сегодня пляски с бубном не устраивала, но свет, кабинет Азирафеля озаривший с немыслимой силой, его напугал.       Опять оно произошло.       Ангел догадался, что здесь что-то не так. Что-то было связано с Кроули.       В прошлый раз это произошло тогда, когда Кроули, видимо, вспомнив что-то перед сном, провалился в него. А сейчас что? Тоже связано с демоном? Тоже связано с воспоминанием? Или Звезда мерцает, когда сила неземная в грудь демона ударялась сильнее?       Это все было странным.       И ранее не происходило.       Азирафель остался один на целую ночь, которую он планировал как и всегда в библиотеке провести, цепляясь за последний шанс узнать, что, в конце концов, происходит.       Свиток, один из первых, который Азирафель схватил с полки, никакой информации, кроме того, что да, такое случается, не дал. Однако описание было более чем подходящим, и он даже удивился, что такое действительно быть могло, а он и не замечал даже.       «В сию ночь твердь небесная являет чудо, уму непостижимое. Звезды, кои по природе своей должны суть сиять ровно и недвижно, яко очи вечности, ныне впали в странное содрогание. Свет их то угасает, аки искра под пеплом, то вспыхивает с яростью небывалой, будто само вещество эфира возмущено невидимым дыханием.»       Азирафель кусает губу, вчитывается еще раз, чтобы не допустить даже мысли о неправильном истолковании этих слов.       «Сие не есть обычное мерцание, рожденное влажными парами воздуха, ибо и самые хладные светила трепещут, точно в предсмертной муке или в восторге великом. Мнится мне, что сферы небесные, обычно согласные в своем круговращении, ныне вступили в некий раздор. Души звездные будто вопиют к нам чрез бездну, и сердце мое объемлет трепет, ибо таковые знамения на хрустальном своде предвещают великие перемены в подлунном мире.»       Изменений, конечно, за этим не последовало никаких — Азирафель бы знал стопроцентно! Но то, как точно это было описано, его пугало. Так или иначе, он даже предположить не мог, из-под чьего пера эта бумага написана была — знал он только приблизительный век, Быть может, третий или четвертый нашей эры.       Кроме того, подобное было замечено далее: в две тысячи пятисотом до Рождества Христово, в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом и две тысячи девятнадцатом от Рождества Христово.       — Хорошо, оно повторяется… Странно, — шепчет он, раскрывая свиток до конца. — Не то, чтобы у этого была какая-то закономерность, или…       Он прокручивает все эти годы, упомянутые в рукописи, а затем поднимает взгляд и тупо смотрит в стеллаж напротив, в своих мыслях растворяясь сейчас вовсе.       — Я идиот… — говорит он шёпотом — практически одними губами. — Это же… Те года, когда я…       Когда он, поддавшись приступу высокомерия или ангельского снобизма, мог ненароком обронить слова, явно непринятые и неприятные для демона. Азирафель погрузился в обдумывание этих ситуаций, и, слава Господу, ангел просто не мог чего-то забыть.       Он помнил все.       И осознание, так резко озарившее его, лишь подтвердило связь Кроули с этой Звездой.       — Боже правый… — он губы ладонью прикрывает. — И этому виной я?       Этот свиток был отложен на некоторое время, он принялся за изучение другой рукописи. С предсказаниями.       — Мне нужен наш год, я ведь правильно понимаю… — Азирафель часто сам с собой говорил вслух, чтобы тревогу, черным сгустком вокруг него собравшуюся, развеять. Он листал рукопись и, остановившись на нынешнем году, начал просматривать все события предсказанные много веков — а то и десятков — назад.       — Гавриил, Гавриил… Да, — ангел вздыхает тяжело и дальше пальцем по странице ведёт. — Звезда, вот оно! — чуть громче, чем следовало бы для сокрытия такого преступления, бормочет он.       «В начале веков Stella Ayperon была сотворена яко живое зерцало души Демона Первозданного, но в час его горького падения в самом средоточии звезды пролегла трещина, ставшая раною вечности. Ныне же, егда дух Демона изъязвлен обидой и великим одиночеством, сие древнее светило содрогается в муках, отражая каждое стенание его измученного сердца.»       Теперь Азирафель, наконец, понял, к чему были все те совпадения. Эта Звезда отражала чувства его друга. Он страдал. И страдал, по всей видимости, слишком сильно, чтобы Звезда могла бы оставаться в покое.       — О, горе мне, — шепчет ангел, читая эти строки. Он понимал, что виной всему он, ведь выбрав не ту сторону — не их сторону, подверг мучениям Кроули и подставил под удар Землю и все живое.       Ведь взрыв подобных звёзд вряд ли бы мог быть обычным.       «Ведай же тайну: спасение всего сущего сокрыто ныне лишь в одном деянии, кое превыше законов небесных. Ангел Первозданный должен в совершенстве отречься от престолов горних, сбросить сияющие ризы чина и отринуть волю вышнюю ради единственной истины. Ему надлежит сойти в дольний мир и возлюбить Демона не милосердием холодным и бесплотным, но всем естеством своим — возлюбить его яко муж мужа, яко единственное пламя и сокровище всей своей ангельской жизни.»       Азирафель хмурится, и что-то в нем ломается тоже.       Он должен… Что?       Он должен полюбить Кроули.       — Но я ведь и так… — он уже чуть ли не плачет, осознавая всю ту боль, испытываемую Кроули. Ангел его предал — для него это выглядело именно так! — Кроули… О, дорогой Кроули, знал бы ты… Как сильно я люблю тебя.       Не нуждается. Не прощает. Любит.       И тут до него дошло, что его «я прощаю тебя» не звучало, как это самое, желаемое Кроули больше всего в жизни «люблю». Для него это было знаком невзаимности. Но Азирафель и правда любит.       Любит. Любит. Любит.       Сильно.       Бесконечно.       «Аще Ангел не изберет сей путь полного самоотречения и не уврачует скорбь Демона силою любви земной и верности вечной, то к исходу лета две тысячи двадцать четвертого Stella Ayperon Cordis Daemonis расторгнется от невыносимой тягости. И тогда ярость её огня поглотит всё живое под небесами, ибо мироздание не может устоять там, где два великих начала не обрели единства в любви».       Азирафель вытирает слёзы, в глазах отражавшие всю его вину, скорбь и любовь. Он был нечестен не с остальными — в первую очередь, с собой. И ему нужно было срочно все это исправлять, ведь времени оставалось не так много.       Его вообще не оставалось.

***

      — Ты уверен, что идею с поджиганием церквей вообще можно считать хорошей? — Адам недоверчиво смотрит на Кроули, который разливал бензин возле одной из пригородных церквушек Лондона.       — Адам, тебе нужно будет всего лишь изобразить жертву, — поясняет демон. — Ну притворись, что ты выжил еле как, грим я тебе нарисую щелчком пальцев, — он усмехается. — Я же тебе объяснил, что наша задача — подорвать доверие, а каким способом это будет сделано, уже неважно.       План Кроули заключался в большей степени в разочаровании. Он хотел, чтобы люди, увидев такое зрелище и «еле как» спасшегося мальчишку, были в ужасе. Адам мог бы и притвориться, будто к нему являлся сам Господь, поведавший ему страшную тайну мироздания и рассказать про Пришествие, как про заговор против Воли Божьей. Впрочем, демон когда-то давно пользовался подобными ухищрениями, но руки нужно было размять с чего-то попроще.       Он улыбался, глядя, как спичка в его руках загорается.       — Ты ж дитя тьмы, тебе не страшен огонь, — он пожимает плечами. — Думаю, что тебе просто нужна искусная актерская игра и… — он исполняет маленькое чудо, превращая Адама в бедного обгоревшего и чутка изуродованного обстоятельствами мальчика. — Немного боевого раскраса, — он оценивает свое творение. — Его смоем, когда люди начнут хоть немного верить.       Адам вздыхает.       — Ты же остановишь пожар после того, как я выберусь? — уточняет он, в церковь заходя.       Там ему стало дурно.       — Не обещаю, — демон ухмыляется и роняет спичку в лужу бензина, отчего тот вспыхивает со скоростью молниеносной.       Через пятнадцать минут вокруг церкви образовалась целая толпа, вдалеке слышались сирены, а за спиной «обеспокоенного» Кроули — перешептывания и изредка крики с причитаниями. Он был рад своей проделке.       — Смотрите! Смотрите! — кричит какая-то барышня за спиной, и Кроули оборачивается. Женщина пальцем указывает на «чудом спасшегося» Адама, который, наполовину высунувшись на порог в лежачем состоянии, опустился, к земле щекой притронувшись. — Бедный ребенок, помогите же ему!       Кроули улыбку сдерживает мастерски, чтобы люди вокруг не подумали чего лишнего.       Адама вытаскивают из здания, а затем, когда в носилки кладут, он вдруг вскакивает с них, становясь перед народом, будто целый.       — Послушайте, люди! — он обращает внимание ахающих и охающих за спиной довольно смело. — Хватит кормить это небо своими молитвами! Вы шепчете Его имя, как будто знаете, что из себя представляет Бог! Но он говорил со мной!       — Не может быть… — шепчет монахиня, слева от Кроули стоявшая.       — Он же бредит! — возмущается другая.       — Помогите ему! — вопит женщина.       «Сатана… — думает Кроули. — Как же все идет красиво.»       — Вы ждете Второго пришествия? Вы правда думаете, что Он придет вас обнимать? Глупцы! — он машет руками и делает шаг ближе — толпа назад волной расходится. — Он придет зачистить территорию! Ему не нужны ваши чувства, ваши безумные мечты, ваша музыка или искусство, послушайте! — с большим напором произносит Адам. По его лицу струится кровь — ненастоящая, конечно же — а глаза пылают огнем адским. — Он говорил со мной, он просит не допустить, ведь придет лжепророк, который… Превратит Вас всех в тени без имен!       Люди что-то шепчут, более смелые — выкрикивают, а некоторые записывают, ведь знают, что свидетелей с вероятностью в сто процентов будут собирать для интервью.       — Там, — он указывает вверх, прямо в небо. — Там только свет, личность вашу выжигающий дотла, не верьте! Люди, не зовите! Второе пришествие — это конец нашей свободы, это убийство!!! — что есть мочи кричит он, в затем падает на колени. — Сам Бог разговаривал со мной… Он сказал перестать в Пришествие верить ради спасения всего Земного!       После этого он падает наземь, зарываясь лицом в грязь, и, продолжая что-то бормотать, он постепенно замолкает под пристальными взглядами толпы, окружившей его.       Кроули с места не сдвинулся, но про себя хорошую актерскую игру отметил.       — Он новый пророк! — говорил кто-то в этой толпе.       — Новый мессия… — спорил другой.       «Они идиоты, — заключил Кроули, за всем этим наблюдая пристально.»

***

      — Азирафель! — Метатрон ворвался в кабинет ангела в самый неподходящий момент. — Это… Ты что делаешь?       Ангел перевернул выпавший из рукописи листок и сделал на нём несколько линий ручкой — в панике ничего другого сообразить не смог.       — Я пишу планы, — сказал он как можно спокойнее и посмотрел на Метатрона. — Что-то случилось?       Тот недоверчиво взглянул на листок, но идею с проверкой оставил — Азирафель же приличный ангел, он не мог солгать, а время сейчас слишком много значило, чтобы на пустую болтовню его тратить нелепо.       — Мы отправляемся на Землю прямо сейчас, — сухо произнес и вышел из кабинета, Азирафель даже вопросов задать не успел — что уж там, даже опомниться ему не дали!       Он на ватных ногах, совсем в происходящем запутавшийся, выходит из своего кабинета и к лифту направляется. Кажется, что вот-вот и сердце его выпрыгнет совсем — он был не готов.       Не готов к такому скорому возвращению. Не готов встретиться с Кроули лицом к лицу. Не готов был оправдываться перед ним и, в конце концов, к финалу он готов не был! А вдруг Кроули станет слишком больно и эта чёртова Звезда Сердца Демона взорвется раньше времени и их вместе с Землей сотрет к чертям!       Стоя в лифте он не решался задавать вопросы.       Он даже дышать боялся.       Вдруг его дыхание тайну выдаст страшную.       — На Земле происходит нечто странно, Азирафель, — начал Метатрон серьезно. — Я догадываюсь, чьих рук это дело, и ты, я думаю, догадываешься тоже, послушай, — он паузу сделал существенную, отчего ангел сглатывает нервно, теребя край рукава. — Возможно, я поторопился с выводами, и ты, кажется, Раю не очень-то нужен со своим… Отношением ко всему слишком справедливым, нет, — он смотрит на Азирафеля. — Ты думаешь не о том, чего требуем мы, понимаешь?       — Боже правый… — Азирафель выдыхает, не смея взгляда своего поднять. — Вы… Вы меня увольняете? Нет, в некотором роде, это…       — Нет, Азирафель, — Метатрон прервал его. — Я предлагаю тебе… Сделку.       — Сделку?       — Ты своего дружка там приструняешь, а Небеса дадут тебе бесконечное уважение, — он улыбается наигранно и неискренне абсолютно. — Ладно, тебе сильно нравилось на посту архангела?       — Лишь отчасти.       — Ну вот, тебя отпускают в свободное плавание, давая последнюю задачу, — дверь лифта открывается с шумом, а Метатрон руку свою на плечо Азирафеля кладёт. — Разберись с происходящим, заставь людей уверовать — и ты свободен.       — А Кроули? — спрашивает ангел, не веря тому, что говорит Метатрон.       Говорит тот много.       Пустословил, к слову, тоже.       — А что Кроули? — задает риторический вопрос. — Он и так от всего отрекся ради вот этого, — он с омерзением смотрит на пространство, их взору открывшееся. — Азирафель, — он возвращает взгляд на улыбающегося — и улыбку уже не сдерживающего — ангела. — Ты всегда можешь рассчитывать на помощь небес, — кивает он. — Но, думаю, миру недолго осталось, а уволить, как ты это назвал, тебя решил не я, а весь отдел после твоего смехотворного плана, особенно после части с сыплющейся с неба рыбой, — тот хмуро посмотрел на экс архангела. — Удачи.       И маленький план Азирафеля сработал.       Азирафель понимал прекрасно, — быть может, даже слишком прекрасно — что речь о Втором Пришествии ведется, но сейчас ему было все равно.       Когда лифт уехал, он прошелся по знакомой улице. Сердце внутри колотилось, ноги стали тяжелыми, а в ушах шум стоял непрекращающийся. Ему всё ещё не верилось, что все закончилось настолько просто. Ему было обидно лишь от несправедливости: Небеса получили четкий — и, к слову: до ужаса смешной и нелепый — план по Второму Пришествию, которого не случится, если они будут следовать тому, что Азирафель в своих отчетах писал, но получили же! И вот так вот просто его оттуда выпроводили.       Нагло воспользовались.       И выпроводили.       Азирафель в Небесах был разочарован не меньше, чем Небеса в нём, именно поэтому ступать по этой земле, этой улице, этого города ему было особенно отрадно.       Страх усиливался с пониманием, что он вот-вот увидит свой магазин, свои книги, Кроули. Он шел то медленно, то быстро, и особенно его радовало отсутствие людей на улице сейчас. Голова болела, руки, в кулаки сжатые, были мокрыми от волнения.       И вот он стоит перед магазином.       Кусает губу, не стучится — заходит.       Внутри тишина.       Его охватило чувство благодарности безмерное, что Кроули сохранил все таким, каким оно было. Ничего не трогал. Кажется, не прикасался даже. Он осматривается внимательно, делает ещё один шаг, и ему кажется, что он здесь один совершенно.       Это было не так.       Сзади послышался хлопок двери.       Азирафель не повернулся — она же закрывается сама.       Верно?       Он сглатывает, ощущая нутром всем своим ангельским присутствие Кроули.       Не оборачивается.       — И что же праведный ангел забыл здесь — на Земле, полной грехов? — с издёвкой задаёт вопрос Кроули, возле двери стоявший и руки скрещенными под грудью державший.       Он пересилил в себе желание броситься к Азирафелю навстречу, обнять, сказать, как любит.       Он вообще все пересилил в себе, чтобы издавать эти звуки сейчас.       — Кроули?       Не оборачивается.       — Так и что ты здесь делаешь?       Азирафель чужое дыхание у себя в волосах чувствует. Выдыхает.       Разворачивается.       Демон перед ним как и тогда, в последнюю их встречу, растерянным выглядел. Однако все ещё родным казался. Он видел, как тому тяжело самообладание сохранять, как ему хочется не то убить, не то придушить, не то губ ангельских коснуться. Азирафель чувствовал его взгляд на себе и мысли различные в голову лезли безбожно.       — Кроули, — Азирафель делает шаг навстречу. — Ты… Ты… — Он отводит взгляд. — Я скучал за тобой, Кроули, — ангел делает ещё один шаг, но чужая рука вытянутая его останавливает смело.       — Азирафель, я не хотел тебя видеть, — лжет и надеется, что Азирафель — это всего лишь видение: тронь, и оно исчезнет. — И слышать я тебя тоже не хочу, — ещё одна ложь, и Кроули чувствует, как внутри все начинает жечь. Начинает выжигать его, растворяя в эфире ангельского взгляда.       — Кроули, пожалуйста, — Азирафель касается своей ладонью руки демона. — Дай мне объясниться, я не требую от тебя иного, — он кусает губу и смотрит в черные очки Кроули, зная, что сейчас они держат контакт зрительный ясно. — Я… Я не хотел тебя покидать, не хотел уходить, Кроули…       — Ангел, я слишком сильно страдал из-за твоего выбора, почему ты думаешь, что я хочу тебя слушать? — а он хотел. Все внутри него хотело слушать Азирафеля и сейчас, и через пять минут, и оставшуюся, как он думал, вечность.       — Я знаю, — Азирафель смотрит жалобно, и сердце Кроули болезненный удар пропускает.       Вдруг все резко побелело — в глазах заискрились звёзды, а библиотеку залил страшный свет.       Страшный, потому что Азирафель понимал, что наступил на мину.       — Кроули, послушай, у нас мало времени, — чуть ли не молит ангел.       — Мало — потому что ты снова уйдешь? — зло выплевывает Кроули. — Потому что снова бросишь меня в одиночестве страдать и заливаться алкоголем в попытках забыть все то, от чего я отрекся ради тебя? — он делает шаг на Азирафеля, а тот пятится назад. — Мало — потому что ты снова выберешь лизать зад этим своим белым с крылышками, потому что «они добрые»? — он хватает Азирафеля за руку и притягивает к себе силой. — Мало — потому что, блядь, ты трус? Потому что ты так и не смог возненавидеть меня, чтобы больше не возвращаться? — уже кричит он, практически касаясь чужих губ, а за окном все ещё раз светом белым заливается, и Азирафель не видит иного выхода, кроме как коснуться этих губ.       Кроули растерян.       Потерян буквально.       На кусочки рассыпался — взорвался.       Он не ожидал.       Не мог ожидать.       Он резко в себя приходит, успокаивается даже, несмотря на то, что первой мыслью его было оттолкнуть ангела и кричать ему, чтоб проваливал туда, откуда явился так бессовестно.       Но он не мог.       — Кроули… — Азирафель хватает губами воздух, чувствуя, как руки демона его обнимают, а по его собственным щекам текут слёзы. — Прости меня, Кроули, ты… Ты тогда сказал, что плевать хотел на мое «я прощаю тебя», но… это был ответ на твое «люблю», — зачем-то начинает оправдываться Азирафель, а Кроули поднимает очки, откидывая часть волос назад. — Я хотел сказать, что…       Кроули стоял в ожидании, внемля абсолютно каждому слову. Смотрел, чувствовал, был спокоен практически. Руками сжимал Азирафеля — себя убедить в его реальности пытался.       — Я люблю тебя, Кроули