сцеловывая пепел с твоих рук

      разлука была горькой; воссоединение, когда ты больше не являешься тем, кем был до неё, ещё горше. Мидей хочет коснуться, даже больше.              (хочет обнять; до того, как путь преследующих пламя завершился.. у них совсем не осталось на это ни времени, ни возможности; встреча длиной в секунду спустя год разлуки не оставила им и шанса)              но Фаенон отшатывается от него. не как от огня, а как если бы он сам был огнём, воплощением его, не желающим обжечь. отчасти.. так и было. Мидеев взгляд очень проницателен — казалось, он понимал и знал всё, чего не должен был.       — Фаенон, — голос тяжелый. заземляет, возвращает в действительность. на Мидея в упор взглянули пара золотистых, острых глаз. совсем другое чувство, не то, что раньше; но не чуждое не отпугивает. — не..              Фаенон знает, о чем он хочет попросить. знает слова, что чуть — едва-едва, — не слетели с этих губ. непозволительная слабость.              не уходи, не отстраняйся.              он неосознанно напрягается в плечах. когда-то он тоже хотел произнести их, но скорее вспорол бы тогдашнему себе глотку (что он, может быть, и делал: не раз). то было бы неправильно, противоречило им, их сути и цели; тогда.. Мидей бы не понял его, вероятно, счёл бы это чем-то поистине жалким, и, чего хуже, разочаровался бы в нём. со своей ролью Фаенон всегда справлялся паршиво, как считал. куда хуже? да и оставался ли он всё ещё собой, при всём при этом? всё ощущалось странно. он не знал, но чувствовал, что будто и сам себе не принадлежал.              по крайней мере.. больше, чем обычно.              одну вещь он осознает быстро: отдающая желчью зависть. зависть ни к кому иному, как к «Фаенону», которым он был когда-то и которым больше не сможет стать никогда, этому чистому листу, по сути своей безгрешному и светлому, в намерениях своих наивного донельзя, даже если ради этого временами и вопреки самому себе приходилось быть жестоким — не без вины. а сейчас что? пусть Хаслана и дремал в нём, а себя он, — как и все остальные, — продолжал называть «Фаеноном», Хасланой он был больше, чем им. так отчего же зависть? всё просто: ведь когда-то «Фаенон», в отличие от него, мог себе позволить частичную эгоистичность и жадность, даже просил Мидея остаться рядом, встретить эру воскресающей земли с ним. хотел бы он иметь в себе столько же дерзости и сейчас, но всё, что осталось от его собственного «я», напоминало ему тлеющие угли.              в любом случае, Фаенон не дает Мидею договорить.              — нет, — ещё один шаг назад. он качает головой так легко, словно не было всей той тяжести, тянущей к земле. — не надо, Мидей. забыл? — ему бы улыбнуться, но если он попытается, то выйдет улыбка разве что смертника, самая фальшивая и натянутая из всех. лучше воздержаться. — я стал рассветом. разве можно коснуться солнца? оно обожжет.              он чувствует в себе, под своею кожей, в венах — огонь, пламя. оно бурлило в нём, пылало и рвалось наружу. Фаенон отчетливо помнил, как испарились по глупости оброненные на ладонь слёзы, и ему искренне не хотелось проверять, что будет, если дотронуться до человека. явно ничего хорошего. на Мидеевом лице скользит нечитаемая тень, выражение черствеет, и отнюдь не к Фаенону, а ситуации в целом; губы его смыкаются в тонкую полоску. Фаенону тяжело понять, что происходит в чужой голове сейчас. наверное, он и не хотел бы знать, был страх встретиться с разочарованием. даже после того, как плечи его выдержали на плечах целый мир, ему казалось, что сделал он недостаточно.       можно было лучше.       эта мысль отравляла. делала тишину, повисшую между ними, ядовитой. это было так неестественно для них.. и нет, Мидей точно не мог оставить всё так, как есть, не мог позволить этому отчуждению пустить корни глубже. он не был бы собой, не иди наперекор. в который раз — словно то было прописано в самой его сути, что, скорее всего, не так уж и далеко от правды, хоть Хаслана и не видел исходные протоколы и мог лишь догадываться.       вздох тяжелый. шаг вперед, поближе; рука тянется, зависает на полпути, Мидеймос с неё стягивает доспех и позволяет тому упасть с характерным грохотом наземь. склоняясь слегка, он заглядывает в чужие глаза, что метнулись к нему в непонимании уж слишком явном, почти возмущенным, останься в Фаеноне место и силы на эмоции побольше, чем то, что было сейчас.       (в этом переполняющем его существо ворохе воспоминаний и эмоций он очень четко, очень явно ощущал одну лишь пустоту: ревущую и зудящую)              — Мидей, я серьезно.              голос зазвучал почти что чуждо. Фаенона изредка можно было услышать таким, но в моменты, когда то всё же случалось, Мидей отчасти даже гордился собою. ведь развести на эмоции вечно улыбающегося Спасителя дорогого стоило, и вовсе не из дурных побуждений; не за тем, чтобы уличить в чём-то. а затем, чтобы увидеть Фаенона искренним, ни за каким образом не прячущимся — опасным в своей истинности, потому что пристыженного гнева в нём было больше, чем может себе представить любой, кто знаком с Фаеноном. кроме него, конечно, потому что весь его гнев Мидей хотел принять, взять на себя. это меньшее, что он мог сделать для этого человека. для человека, что показал ему пусть и короткое, но бесконечно ценимое самим Мидеем мгновение беззаботности, пока принц был в Охеме. но и это — всё ещё немногое, за что Мидеймос был ему благодарен, и о чём не доводилось возможности сказать.              — по-твоему, — пауза в пару секунд, придающая сказанному вес. его слова, при всей Мидеевой немногословности, всегда по-особенному влияли на Фаенона. — я менее серьезен?              его ладонь зависает над Фаеноновой. Мидей вовсю чувствует исходящий от чужого тела жар, как если руку близко-близко поднести к огню почти вплотную. эмоции на его лице не меняются. огня Мидеймос не боялся, а боли и подавно; чувствительность к ней давно была чем-то надломленным и работающим в этом теле неисправно, с самого детства, пожалуй. большую её часть он и не чувствовал вовсе, его плоть — сталь, и сталь к мелочам равнодушна.              (пусть и к нежности слаба)              когда же Фаенон хочет отшатнуться, убрать руку, Мидей решительно его ладонь перехватывает своей. прикосновение ощущается как электрический разряд, но лишь потому что один боялся его, а другой, напротив, искренне желал. Фаенон вздох издает прерывистый, отстраняется (пытается), но нет, безуспешно. Мидей за ним, и это даже неловко выглядит со стороны, должно быть. они едва.. о, нет, всё-таки падают наземь. одною рукою Мидей упирается в землю, чтобы не рухнуть на Фаенона окончательно, а второй всё также держится за него хваткой неразрывной, и, не теряя времени, пальцы их сплетает первее, чем сам успевает понять, что чувствует и чувствует ли вообще. в тот момент это было второстепенное, несущественное, за что Фаенон бы его обязательно отругал, и по виду его можно было сказать, что так он и собирался поступить, но не чтобы Мидея это волновало сейчас. он чувствует, как руку жжёт. легкое покалывание сперва было обманчивым, и со временем перерастало во что-то большее и, очевидно, болезненнее, но для Мидея всё ещё незначительное. и он не был бы собой, опять же, если бы не прижался ближе, если бы не сжал его руку крепче своей, словно ставя точку в их недавнем споре. не так уж и страшно, но Фаенон смотрел на их сцепленные руки с выражением, очень близким к испугу. опять же, с учётом того, насколько он вообще был на это способен.              — Мидеймос..              — даже если придется, — тело над ним смещается, и Мидей ближе к нему, теснее. хотел, кажется, к уху его наклониться, но вместе с этим он ещё и носом ведёт по чужой горячей щеке. прикосновение губ тоже выходит смазанным. — я и до самого солнца дотронусь голыми руками, Фаенон. иди ко мне.              — . . .              снова зовут по имени. и Фаенон, тот юноша внутри него, каким был когда-то и каким бы мог быть, не случись.. всего, не может не откликнуться. не может не зажмуриться, сжимая челюсти до боли и сдерживая неясный звук в горле, чтоб не разрыдаться вовсе, пока прижимается к Мидею, вжимается в него, сжимает свободной рукою ткань его алых одежд, где, вероятно, после этого останется прожженный след. но Мидей не против и никогда против не будет; он сам льнет в ответ, тянет к себе, да так усердно, словно им двоим можно было золотом раскаленным слиться воедино вне физического и реального, что сейчас только мешало.              — отпусти, — одними губами просит, почти умоляет Фаенон, голосом высушенным, хриплым.              — ни в жизнь, — отвечают ему, четко проговаривая каждое слово. отстраняется он лишь затем, чтобы свободной рукой взять Фаенона за лицо уверенной хваткой, вынуждая посмотреть на себя и не оставляя ему никакого выбора. — ни в одной из. зачем мне это выкованное в агонии тело, если я не могу дотронуться до тебя?              Фаенонов рот приоткрывается в попытке возразить, но остается безмолвным долгие пару секунд, пока не выходит лишь бессильное:              — ты безрассуден. то, что ты бессмертен, — слово ложится на язык очень тяжело, с трудом, горький привкус заставляет поморщиться; желчь подступила к горлу. довести мысль до конца становится ещё сложнее, чем прежде. — не означает, что..              не означает, что боль ты не испытываешь, хочет сказать Фаенон, но договорить ему не дают, настойчиво прикрывая ладонью рот. Мидей наклоняется ближе, так, что его дыхание он ощущает кожей. мурашки пробежались от шеи по спине и обратно, заставив волосы на загривке приподняться. тихо, с привычным, но беззлобным рычанием в голосе, Мидеймос заговорил:              — мне ни к чему твоя осторожность, Спаситель. и ты это знаешь.              из-под ладони раздается вздох; Фаенон хочет руку убрать чужую, возразить, и если бы он применил хоть немного силы, не сдерживаясь, он мог бы это сделать, но то было подло, поэтому.. мысли затухают, когда Мидей расстояние между ними совсем сокращает. оставляет легкий поцелуй на тыльной стороне своей же ладони, там, где под пальцами его были спрятаны Фаеноновы губы. всё возмущение сходит на нет. остаётся одно лишь полностью потерянное выражение на этом побледневшем лице, и даже глаза, золотистые до этой секунды, возвращаются до своей привычной синевы, и у Мидея это не может не вызвать дрогнувший в несостоявшейся улыбке уголок губ.              — больно ведь..               доносится сипло-хриплое, надтреснутое, но очень и очень осторожное. он никогда не хотел причинять ему боль, ни в жизни; хотел быть тем, кто убережет это бессмертное тело от малейшего увечья, кто будет сцеловывать ссадины и придерживать за плечо; тем, кто будет настаивать остаться дома в непогоду, несмотря на вопросительный взгляд и устало брошенное «я не могу заболеть», потому что знает, что может, просто скрывать будет до последнего; тем, кто не позволит ему ни разу более ни жизнь свою, ни себя самого обесценивать, потому что он — не ресурс, не оружие.              (вспоминая свои руки, окропленные его кровью, Фаенон — в который раз, — думает, что проиграл во всём; возможно, Мидей ударил бы его за эту мысль, и был бы по-своему прав)              — чушь, — отмахивается он. улыбается широко. — это ничто.              и правда ведь — ничто, потому что никакой боли Мидей не ощущал. без тебя было бы больнее, остаётся неозвученным, потому что он никогда в своих слабостях не признавался, не считая единственного в жизни исключения: но Фаенон и в целом был исключением, во всём. несносный мальчишка, но осторожный. нежный и заботливый себе во вред, хрупкое сердце, и вправду. Фаенон мог быть не согласен ни с одним из утверждений, но чтобы разрешить этот спор им пришлось бы подраться, чего сейчас Мидей, если честно и несмотря на всю любовь к их недельным и более сеансам соперничества, совсем не хотел. он не смирился, нет, признавал своё поражение лишь на этот раз, ведь рано или поздно возьмет реванш. а сейчас.. сейчас он желал лишь, — не менее боязно, — носом уткнуться в плечо чужое, зажмуриваясь крепко, до цветного мерцания в глазах.              — я сделаю вид, что этого не слышал.              пренебрежения к самому себе, сквозящего в Мидеевом ответе; вот чего.              — будь по-твоему, Фаенон.              в этом они тоже, как две капли воды, похожи.                     * * *                     — о тебе много говорят.              Мидей и плечом не повел. он стянул с себя тяжелую броню, отложил в сторону массивные перчатки, на мгновение задержавшись взглядом на своих, с грубою кожей, руках. Фаенон и сам завис. он видел Мидея без перчаток реже всего, хоть это и не помешало ему запомнить каждую линию жизни на ладонях, каждый изгиб, и то, как пальцы его ощущались на языке. воспоминание яркое, громкое — почти оглушающее, но полностью ли его — не уверен. теперь не уверен.              — да ну?              Мидеев голос звучал незаинтересовано и нисколько не удивленно; он привык. Фаенон знает, он сам эти слухи — по чистой случайности! не более, — выучил. не то чтобы там было хоть что-то от реального, и не то чтобы Фаенон на днях раздобыл новую тему для обсуждений, не за этим вовсе завел разговор. он хотел бы, ударяя себя в грудь кулаком, уверенно сказать, что знал человека, на которого смотрел прямо сейчас, лучше, чем себя самого, но.. это все еще было не так. похвастаться этим не мог и Хаслана, даже за тридцать миллионов циклов. в Мидее всегда оставалось что-то.. недоступное, даже для него. путь преследующих пламя завершился, Амфореус — что все еще казалось сном, слишком хорошим сном, чтобы по пробуждению обнаружить, что он реален, — больше не начнет свой цикл заново, и в распоряжении у них была уже своя собственная вечность, послушная им. время, с которым они могли делать все, что пожелают; о чем раньше и подумать не могли, ведь всегда, абсолютно всегда были вещи более значимые. долг, написанный золотой кровью, и шепчущее о неизбежном пророчество.              Фаенон хотел восполнить упущенное.              наблюдая за тем, как тело Мидея, лишенное одежды и скрытое разве что за белой накидкой, опускается в купальню с прохладной водой, — где они теперь проводят больше времени, потому что из-за Фаенона же вода в ней вскоре становилась теплой, а о горячих ваннах и говорить было нечего, — он чувствовал, что, быть может, на правильном пути. к слову, по вышеуказанным же причинам они посещали купальни чаще всего ближе к позднему вечеру, ещё позже, чем привык Фаенон. правда, эти перемены в расписании всё равно не спасли Мидея от того, чтобы оказываться в золотых ваннах с утра пораньше время от времени, чему он.. больше не возражал. когда после наступившего для Амфореуса мира Фаенон не вернулся к своей привычке, и для Мидея причина не была секретом, однако.. он всё равно пришел в искренний ужас. пришлось переступать через себя и впервые за все свои многочисленные жизни делать это самому: в тот день он чуть ли не тащил Фаенона на своём плече.              — ты чего встал? я отсюда чувствую твой жар. раздевайся уже и заходи в воду.              со сквозящим раздражением в голосе поторапливает его Мидей, едва сводя светлые брови к переносице. Фаенон моргнул пару раз, позволяя себе ещё лишнюю секунду смотреть на то, как под покрасневшей из-за смены температуры кожей перекатывались мышцы, пока Мидеймос расслаблялся — или, как минимум, пытался, — в воде.              — ага.. — слушаясь, он стаскивает с себя одеяния, отчего-то ощущая свои руки совсем ватными. и решает продолжить начатую им тему: — да брось, Мидей. ты никогда не обращал внимания на то, что твоё имя на Охемских улицах звучит чаще прочих?              вопрос был лишним, напускным. нужно было чем-то поддеть, как Фаенон делал это обычно, и работало оно хорошо. ведь даже отвернувшись, чтобы бросить одежду в сторону, он ощущал чужой взгляд, устремленный ему в спину. пристальный, вглядывающийся, пытающийся распознать уловку. взгляд, что растает тут же, стоит Фаенону повернуться обратно.              — нет, — односложно отвечает он, и Фаенон снова хотел упрекнуть его, но в этот же момент Мидей продолжил: — обращать внимание на кривотолки пустая трата времени. советую и тебе перестать этим заниматься.              ожидаемо. не то чтобы Фаенон вообще ждал от него чего-то иного. с нарочито разочарованным вздохом он наконец-то заходит в воду; та противится, шипит на него из-за температуры его тела, слишком высокой для нормального человека, и Фаенон замирает, не решаясь ближе к Мидею подойти. он еще не до конца научился контролировать то, что преподнесла ему новая форма; то, что оставил Хаслана вместе с тенью себя самого. пламя внутри рвалось наружу, и Фаенон не знал, как уживаться с ним.              вечно спокойный Мидей, — вечно понимающий и принимающий, — казалось, всегда знал ответ, на любой его, Фаенонов, вопрос. он с места своего приподнимается. белая ткань прилипла к влажному телу, повторяя каждый изгиб, и Фаенон искренне не понимал смысла её присутствия здесь, потому что пространства для воображения всё равно не осталось никакого.              (как будто бы он не помнил каждый изгиб?)              Мидей не поступает так, как впервые — не хватает, не тянет к себе; вместо этого он просто протягивает к Фаенону руку и манит очевидным жестом. немой приказ, который Фаенон с радостью самого верного пса исполняет, но не без короткого промедления — пытаясь взять себя в руки и унять жар. но знает Мидей, что и пары секунд не пройдет, как приблизится он, знает, что руки его сразу же путь до талии проложат, хватаясь крепко. вода вокруг них пошла рябью.              — сегодня не такие горячие, как в тот раз, — подмечает ровным тоном Мидеймос, словно его не вжали только что в край ванной.              — прости, — сумбурно выдыхает Фаенон куда-то в его плечо, пока ладони свои перемещает на Мидееву спину, медленно обводя её очертания кончиками пальцев, сантиметр за сантиметром, помня и зная, где начинается и заканчивается каждая красная линия на его теле, каждый рельефный изгиб. — за тогда.              — я запрещаю тебе извиняться.              ворчит Мидей, ладонь свою укладывая сзади, Фаенону на шею, поглаживая ею вверх-вниз. медленно уводит выше, в волосы. словно расчесывает. и даже если Фаенон хотел с ним поспорить сейчас, то всё это уже стало незначительным — он мурлычет, словно само пламя под Мидеевой рукой затрепетало; когда Фаенон моргает, в следующий раз на Мидея смотрят уже золотистые глаза и острые зрачки. он застывает на секунду, смотрит с прищуром, чувствуя, как пальцы чужие надавливают на сокровенное место на спине. в ногах появляется секундная дрожь, и Мидей почти хочет оттянуть Фаенона от себя за волосы, но когда по его шее мажут зубами с тихим рычанием, царапая кожу, он отчего-то медлит. позволяет подхватить себя за бедра. Фаенон вжимает его тело в своё; в купальнях, несмотря на — как должно было быть, — прохладную воду, становится душно. он упустил момент, когда вокруг стало слишком.. тепло. жарко. Мидей выдыхает шумно от ощущения, как тепло обволакивает его. он глухо усмехается, позволяя Фаенону самому придерживать его, раз уж он это начал.              — кстати.. ты не договорил. раз спросил меня о слухах.. значит, услышал что-то новое?              в его словах не было ни капли серьезности: насмешка над собственным мифологическим образом, возведенным людьми вокруг. и, конечно — над Фаеноном, что эту тему сам же и затронул на свою голову. Фаенон завис, моргнул пару раз. так отвлеклся, что и сам позабыл, о чем начинал разговор. потребовались мучительные пару секунд на осознание.              — тебя правда это интересует сейчас?              Мидей подмечает изменения в голосе. слабые. голос ровнее, глубже, и без привычной импульсивности.              — более чем.              Фаенон смотрит пристально. вздыхает, кивает побеждено, и то был тот редкий момент, когда он все же поддается, не спорит. вместо этого целует Мидея между ключиц неспешно, мажет губами выше, затрагивая кадык, что дрогнул тут же.              — твои руки. — шепчет в кожу, — поговаривают, что они пылают, словно объятые пламенем, и поэтому ты носишь доспехи. это..              свободной рукою Мидей хватает Фаенона за лицо, приподнимая к себе, напротив; глаза в глаза. стискивает щеки.              — ты не раз касался моих обнаженных ладоней, — Мидей хмурится, его дыхание обжигало щеку. — и всё равно задаешь этот вопрос?              Фаенон сам к руке его ластится. веки прикрывает на пару секунд, мотая головой.              — было интересно узнать, откуда это взялось.              ещё один вздох.              — повод для людской глупости вовсе не обязателен.              — верно. и всё же..              золотистый взгляд настолько острый, — мурашки пробежались по позвоночнику; под ним тело напряглось неосознанно. не любил Мидей, когда его видели насквозь, — что он хотел бы, — опять, — оттолкнуть Фаенона от себя, если бы от чужих рук сейчас не зависело его положение в пространстве.              (даже если и оттолкнет — почти сразу притянул бы обратно)              — hks. ты знаешь ответ.              — мм, — лицо Фаенона, сжатое в Мидеевых пальцах, было по-глупому милым, пусть и.. отличалось от привычного. Мидей искренне подавил желание укусить или сделать ещё что-нибудь необдуманное, но сдержался; потому что терпение его итак было на исходе. он знал, что ему не показалось. это было слишком очевидно.              — хватит притворяться, Хаслана.              — хм? — с лица напротив вдруг исчезли остатки эмоциональности, недостаточной для Фаенона, но чрезмерной для него. — так ты.. сразу понял?              — вы, может, и одно целое теперь, но не одинаковы. ты правда думал, что я не замечу?              — надеялся, что подыграешь.              — делать мне нечего.              — но ты всё ещё меня не отпустил.              — . . .              Хаслана позволил себе улыбнуться. улыбка его была сдержаннее Фаеноновой, не во весь рот, не яркая. пропитанная тоской. Мидей хотел выругаться, — снова — это видно по тени хмурости на его лице; но вместо ругательства на родном языке его губы находят губы напротив, а пальцы чуть крепче сжимают чужое лицо. Хаслана улыбается живее — прямо в поцелуй, и язык свой проталкивает в рот, игнорируя то, как Мидей показательно попытался его укусить. чувствует всем телом, как на это действие рычат утробно, но удовлетворенно (он давным-давно научился различать). Хаслана моргает, и когда открывает глаза снова, видит, как на Мидеевом теле алые татуировки начинают слабо мерцать. это пробуждает в нём нечто большее, чем потребность и желание; голод самый настоящий, и холодное золото в его глазах раскаляется, подобно огню.              Мидея сильнее вжимают спиной в мраморный край купальни, пока крепкие руки обжигающими касаниями собственнически хватались за него. Хаслана уже видел это мерцание, видел тающего Мидея в собственных руках и не раз, но в воспоминаниях этого Фаенона он не мог найти ничего подобного. когда его хватают за волосы (уже желтоватые), чтобы прервать этот слишком уж долгий и настойчивый поцелуй, он губу Мидееву напоследок прикусывает. и, едва отдышавшись, шепчет:              — он что, ни разу не..              «видел тебя таким?» — хотел спросить, но его перебивают, не дают договорить.              — закрой рот.              с нескрываемым раздражением, и чем-то ещё, но более глубоким, чем-то, что он всегда прячет под фасадом, прорычал Мидеймос.              — серьезно? ха.. какая жалость.              слова сквозили ядовитой иронией. Мидей резко отпрянул, пусть и несильно; оскалился, руку свою с лица переместив ниже. на его шею, но не сжал.              — не смей.              — что? я ничего не сделал. и даже не сказал.              — ты насмехаешься. над ним, над самим собой. сам ведь знаешь..              не в каждом мире, не каждом цикле, им двоим было отведено достаточно времени.              Хаслана помнил — он уверен, — каждый из них, и он знал это как никто другой. но сейчас его поразило то, что даже не зная наверняка (не имея такой возможности), Мидеймос все равно вступался за него; отстаивал его честь перед ним же. вздор, если задуматься. Хаслана поддался навстречу руке, обхватившей его шею.              — ты поразителен, Мидеймос.              слетает с этих губ с придыханием вместо вразумительного ответа; взгляд, переполненный обожанием и чем-то большим, чем-то необъятным, цеплялся за самую суть, забираясь под кожу и плоть. пальцы на его шее на секунду сжимаются (не специально; непроизвольно), Хаслана смеётся, Мидей же рычит.              — идиот.              его пихают слегка коленом в бок, рискуя устойчивостью. Хаслана крепче стискивает его талию, даже не шелохнувшись.              — я люблю тебя, — слова выходят слишком неумело, сухо. они не могут вместить в себя то, что, по идее, должны, и обоим с этого становится даже неловко. руки обжигающие касаются бедра, кончики пальцев шествуют по краям мерцающих татуировок. Мидей меняет положение, откидываясь назад и упираясь ладонями в края купальни, при всем своем возмущении позволяя Хаслане действовать.              — испытываешь моё терпение.              Хаслана бедро его уводит в сторону, прижимается ближе и с удовлетворением отмечает, как крепкие ноги тесно обхватывают его. он видит, как Мидеевы отметины засияли ярче. к каждой хочется примкнуть губами. провести языком. оставить укус подле. нечто внутри него хочет нещадно заскулить, заныть. возможно, то Фаенон давал о себе знать.              — о, правда? — сдержанно хмыкнул Хаслана, взглянув на Мидея из-под полуопущенных ресниц. о каком таком терпении шла речь ему было неясно, ведь нарастающее свечение его татуировок, рдеющие шея и лицо, начиная от кончиков ушей; мягкий, но с томной хрипотцой голос, подрагивающие ресницы и буйно бьющееся сердце, ритм которого он чувствовал всем своим существом (и к которому прислушивался со всем своим вниманием), более чем достаточно сообщали Хаслане о его удовольствии.              хотелось большего; больше видеть, чувствовать, что Мидею приятно, что ему хорошо. эта мысль быстро завладела его сознанием, бурля изнутри. пальцы Хасланы прошлись от бедра Мидея выше, к коленке, хватая под нею. ощупывая. снова наслаждаясь возможностью дотронуться, с трепетом восполняя все те мгновения, когда он этого делать не мог. осознать себя волнующимся о том, чтобы не причинить боль — непривычно, необычно. настолько, что он застывает, смотря на свою руку, касающуюся едва загорелой кожи, по которой скатывалось пару капель воды. в горле пересохло. он и правда ведь.. старался, держал пламя в узде, и все затем, чтобы не обжечь. он прекрасно помнил, как кожа Мидеевых рук покрылась рубцами и волдырями от его касаний в первый раз, и как Фаенон места себе не находил (и он — внутренне — тоже), сидя в коленях Кремносского принца и извиняясь так часто, как никогда до; Мидей едва заставил его заткнуться.              вместо извинений сейчас, всё также крепко поддерживая податливое тело в своих руках, Хаслана склоняется. губами мажет шершаво, с благоговением, что тянется за ним не один миллион циклов, по выраженному изгибу ключиц. медленно дорожку из жарких поцелуев ведёт ниже, как бы не нарочно (нарочно, конечно) задевая зубами кожу. Мидеймос издает сдавленный, но очень нуждающийся звук. одна рука резко переместилась Хаслане на плечо, стиснув. ногти впились в кожу, слабо царапая. чем ярче светились алые отметины на коже, тем выше была температура его, Мидея, тела, а особенно — рук, от ладоней до локтей. Хаслана знал об этом, Фаенон — мог лишь догадываться.              — ты.. — взгляд янтарный был всё мутнее; и пьянил похлеще всякой амброзии. голос звучал низко, почти опасно. — верни Фаенона. он хотя бы не настолько медленный.              не всерьез, — очевидно, — но капризно заявляет Мидей, и слова его сопровождались нетерпеливым рычанием. Хаслана намеренно — очевидно, — кусает сильнее, оставляя после себя уж очень красноречивый след, который тут же зализывает языком. взгляд свой заостренный он сосредотачивает выше, на лице чужом, где Мидей так старательно проявлял сдержанность; может, и вовсе ему назло, что было почти мило, если бы в Хаслане не бурлил ревностный огонь. казалось бы, какая глупость: считай, к самому себе, но..              — издеваешься надо мной, произнося его имя, пока находишься в моих руках? грязная игра, Мидеймос.              Мидей не отвечает, не говорит в ответ ничего. знает, что правда, и ему нисколько не было совестно. и Хаслане кажется (кажется ли?), что на мгновение он замечает на этом разомлевшем лице подобие ухмылки, лёгкое искривление губ. с несостоявшимся резким вдохом зубы Хасланы настигают его губы, он наказывает за насмешку, вгрызается в поцелуй. кровь у Мидея всегда была вкусной, и вкус её был ему привычнее воды, что жажды его не утоляла уже давно — иссыхала прежде, чем касалась языка. сейчас же грешник, — с почтением верующего, — вкушает её. толкается бёдрами вперед, соединяя их тела.              наконец-то.              Мидей задыхается.              Хаслана чувствует что-то на своём плече; тёплое золото, что стекает по его спине из свежих серпообразных царапин, оставленных Мидеем в секундном забытье только что. контраст превеликого наслаждения, — доверия, о котором он давно уже и помыслить себе не позволял, — с этой никчемной болью.. был пьянящим. что к первому, что ко второму он относился как к дару, которого не заслуживал. Хаслана ощущал себя, без преувеличения.. существом поистине жалким. контролировать пылающее изнутри пламя божественности как будто бы никогда ещё не было так.. тяжело. возможно, вода вокруг них и вовсе стала почти горячей, чего Хаслана не мог ни подтвердить, ни опровергнуть из-за своей страдающей чувствительности ко всему, особенно температуре. её отсутствия, точнее.              и то, что его реакции на всё, что Мидей ему давал, были такими.. живыми, настоящими.. было чудом, не иначе. другого объяснения не существовало.              Хаслана все еще чувствует голод. со лба Мидея стекают капли пота, и сухость во рту становится удушающей, он прикусывает язык. ровно также, как и он сам, трескается Мидеев фасад; мягкое алое свечение его татуировок, более яркое, чем когда-либо прежде, слабо отражается от воды и от стен. если бы он знал молитвы на Кремносском языке, то, должно быть, взмолился бы. но он не знает, и вместо этого тихонько и удовлетворенно мычит, упиваясь чужим выражением лица. там — застывшее изумление этому резкому, но отнюдь не грубому вторжению; в глазах — тающий янтарь.              — мне следовало предупредить тебя обо всех физических изменениях, да? как жаль, что Фаенон не позаботился об этом.              в ответ — глубокий стон, ведь Хаслана, решив, что дал ему достаточно времени, двинул тазом.              — заткнись..              как же хорошо.              в его руках был сосредоточен весь мир, и чувство это больше не втаптывало Хаслану в безжизненную землю, пропитанную золотой кровью и пеплом, не дробило кости, не хоронило заживо под тяжестью неисполненного долга, нет,              ведь весь мир его — Мидеймос.              весь, целиком, от кончиков своих рыжеватых волос до краткого вздоха и взмаха ресниц; от костей до послевкусия на языке.              и он не давал ему пасть; рухнуть, как истлевшей временем статуе.              — почему? ты аж светишься, Мидей. — он мог лишь догадываться, как же сильно Мидею хотелось ударить его сейчас. — тебе нравится.              это, на самом деле.. то, что Хаслану беспокоило безумно: со всей способной и возможной ему чуткостью он внимал каждому движению Мидеевых губ и подрагиванию ресниц, считывая, — стараясь, — его эмоции, каждую из возможных; внимал тому, как перекатываются под кожею мышцы, то напрягаясь, то, — под его поглаживаниями невесомыми, — расслабляясь податливо.              под веки секундными всполохами закрадывались воспоминания. воспоминания, что давно покрылись пылью и должны были истлеть за истечением времени; что были пожраны огнем и остались лишь призраками прошлого, которыми его неумирающая душа была одержима и спустя миллионы циклов. всё это — все равно что пустить стеклянную пыль в глаза. откуда же ты, Хаслана, знаешь, как утешить это мечущееся сердце в своих руках? откуда же ты, Хаслана, знаешь, как доставить ему удовольствие? помнишь ли ты его, Хаслана, того, кто..              (шелест страниц. шторы были задернуты плотно, не пропуская свет мехагелиоса в комнату; шепот при свечах. он зажег их, чтобы Мидеймос не портил зрение при чтении, капризно отрицая надобность в открытом окне. запах гранатов въелся в грубые от сражений руки. где-то на краю сознания зреет первое обещание: обещание самому себе.              обещаний таких, что он держал у сердца, уже и к тому моменту в нём было так много, что для одного мальчишки, коим он и являлся — непосильная ноша. но кто, если не он?              второе обрушится неслышным шепотом, растаяв поцелуем на Мидеевой спине, чуть выше поясницы, и утонет в смятых простынях.              тот взгляд, полный любви и нежности, которой сам Мидей не видел никогда, останется в его памяти навечно незаживающей раной; рубцом, который он раз за разом будет вскрывать, пуская себе кровь, чтобы помнить. помнить, что живой, и что они тоже когда-то жили.              что он — Мидей, его Мидеймос, когда-то был здесь.)              вместо ожидаемого удара Мидей ладонь свою вводит в волосы светлые, стискивает их на затылке, наклоняя Хаслану к себе. ближе. по его мнению, их лица были слишком далеко друг от друга, что Мидей и исправил. губы его шевелились, но Хаслана ушёл в себя так глубоко, что не слышал его, и шум крови в ушах заглушал всё. тогда Мидеймос шепчет уже в самые его губы, заставляя если не услышать, то ощутить.              — Хаслана. я здесь.              . . .              и вправду. он здесь.              пальцы Мидея ослабляют хватку на волосах. аккуратно поглаживают, перебирая золотистые пряди с щемящей бережностью. опускаются ниже, к шее с обратной стороны, замирая там. кончиками пальцев он водит вверх-вниз, задевая короткие, едва отросшие волосы, прикосновение почти щекочущее. Хаслана звук издает почти утробный, не то рычание, не то что-то, напоминающее слабое мурлыканье, — клокотание? — после которого он тяжело выдыхает. Мидеймос, обхватывая чужую талию ногами крепче, чем до, ловит его вздох поцелуем. неспешным, таким неловким сначала, как будто целоваться из них двоих умел один Мидей, ведь отвечает Хаслана не сразу, словно заново вспоминает, каково это вообще — целовать живого. и только потом его горячий язык мажет по чужим губам; проникает в Мидеев рот. в поцелуй Хаслана говорит:              — ты ведь так нежен не ко мне.              и отдаешься не мне, нашептывает его подсознание, но он выбирает не говорить это вслух. слова его оседают у Мидея привкусом пепла на губах. горько, тут поморщиться бы. он почти кусает Хаслану за язык.              — а к кому, по-твоему?              — ха, — Хаслана тычется носом в его краснеющую щеку. — к Фаенону, конечно.              Мидеймос даёт ответ не сразу.              — вы с ним даже принижаете себя одинаково, — хмыкнул он, и голос его звучал тихо, хрипло. как будто сам Мидей относился ко сказанному очень хрупко, не был уверен в подобранных словах. — без тебя.. не было бы его. и наоборот.              он не продолжает мысль. оставляет её незавершенной, и не дожидаясь возможных возражений, возвращает интенсивность их поцелую. но даже в этом Мидей оставался так осторожен, словно Хаслана — фарфоровый, из осколков несколько раз склеенный в подобие себя прежнего. и нет, в Мидее то была не жалость, что для них обоих, равных друг другу, было бы сродни оскорблению, а лишь то самое, что словами выразить — слов не наберешься. не существует их, слов, всё исчерпывающих.              безграничное принятие, руки, что ещё теплее становясь, притягивают за крепкие, чересчур напряженные плечи ближе; всепоглощающее доверие, когда пальцы чужие ныряют куда-то за спину, снова по памяти проследуя за каждой алой татуировкой, что вела Хаслану ниже, к заветному месту, где он чувственно касание своё ведёт, вызывая у Мидея стон не только ритмичными, все более глубокими и проникновенными толчками, но и тем, как благоговейно он дотрагивался до его слабого места на спине; и всё это — больше, чем привязанность, больше, чем любовь. когда Мидеймос, теряя себя в ощущениях, заглядывает в глаза Хаслане, туда, где прятался сам рассвет, он понимает. понимает, что слова этого нет ни в одном из известных ему языков, ни в одном из словарей, что он держал в руках за всю жизнь.              Хаслана слизывает с его щеки слезу.                     * * *              прохладные свежие простыни действуют на разгоряченное тело утешающе. в комнате царит полумрак — вечный Охемский день как явление остался лишь в воспоминаниях Фаенона. Мидей лениво приоткрывает глаза, наблюдая за тем, как он зажигает свечу на прикроватной тумбе. эта сцена отзывается в нём каким-то дежавю, но Мидей слишком устал, чтобы думать об этом. на лице Фаенона — застывшая тревога, с которой он вглядывался в ночь за окном. как будто с секунды на секунду с улиц раздадутся крики, а небо бы заволокло кровавым заревом. он становился свидетелем этого слишком часто, чтобы с доверием относиться к темноте, что из раза в раз опускалась на город.              (они никогда не спали без света.)              — Фаенон, — хрипло, полушепотом позвал его Мидей.              он вздрагивает вместе с подсвечником в руках. его тень, что упала на противоположную стену, тоже задрожала.              — да.. да, я сейчас.              кровать слегка прогнулась под чужим весом. когда Мидей открывает глаза в следующий раз, Фаенон уже лежал напротив, смотря прямо на него. символ Кефала в его зрачках слабо светился. чужой инициативы Мидеймос дожидаться не стал, сам притянул Фаенона за бедра поближе, а тот и рад — прильнул послушно, и тела их переплелись. Фаенон судорожно выдохнул, носом зарываясь куда-то в Мидееву ключицу, на что Мидей нахмурился слегка, чуть толкнув его коленом, слабо совсем. дурашливо.              — что за страдальческий вид?              Фаенон всё не отвечал, и Мидей уже хотел было снова пнуть его, но посильнее, как он заговорил:              — он.. — запнулся. — я оставил на тебе ожоги? сильные? — беспокойно спрашивал, отстраняясь ровно настолько, чтобы снова заглянуть в чужое лицо.              Мидей медленно, растерянно моргнул. раз, два.              — даже если и да, то они уже зажили. — вяло отвечал Мидей, потому что, честно говоря.. это совсем не то, что запомнилось ему и что всерьез могло его беспокоить. ему было слишком хорошо, чтобы волноваться о каких-то ожогах.              — значит оставил..              — я на тебе тоже, — спокойно проговорил Мидеймос, прикрывая тяжелые веки. очень хотелось спать. — и что?              — это другое, Мидей, и вообще.. стой. что?              он еле заметно улыбнулся, чего, к сожалению для Фаенона, в полутьме совсем не было видно. ну конечно, он не заметил. или Хаслана намеренно спрятал от него часть воспоминаний?              — спи, Фаенон.              — Мидей!              — можешь считать это ответом на свой вопрос.              сказал Мидеймос, отворачиваясь лицом к стене и игнорируя то, как Фаенон позади него почти что задыхался от возмущения, ворочаясь — пытаясь найти хоть что-то, хоть какой-то след, чтобы понять, не обманывают ли его. Мидей искренне старался не рассмеяться. все это длилось вплоть до момента смирения, когда Фаенон наконец выдохнул и, прильнув к Мидееву телу, накрыл его собою, прижавшись так плотно, что между ними не осталось и сантиметра. обволакивающее тепло действовало усыпляющее, и Мидей зевнул, все-таки обернувшись, чтобы пощадить этого несчастного и слепо-смазано поцеловать в линию челюсти. «доброй ночи», сказано одними губами, и слова оседают Фаенону на кожу. он прошепчет в ответ то же самое — и их лбы соприкоснутся, следом — носы, и Мидей фырчит, опускаясь ниже, к ключице его, чтобы спрятаться от щекочущего кожу дыхания, пока крепкие руки ложились ему на спину в жесте будто бы оберегающем.              Фаенон, может, и заснет сразу, следом за ним — но золотистый взгляд Хасланы будет наблюдать за Мидеем ещё какое-то время. может, вплоть до самого рассвета; ведь спать он не привык.              или же ровное дыхание принца послужит ему долгожданной колыбелью.