Узы крови (Ребилд)

Утро финального матча началось слишком тихо. Это и было самым неприятным. Не было ни внезапных катастроф, ни странных происшествий, ни Малфоя, выскочившего из-за угла с очередной колкостью. Даже погода как будто решила сыграть честно: небо было ясным, ветер — умеренным, солнце — не слишком ярким. День выглядел так, словно обещал обычный школьный праздник. Гарри не верил таким дням. Он сидел на краю кровати в спальне Гриффиндора и медленно затягивал перчатки для полёта. Рядом на одеяле лежал шарф факультета, аккуратно сложенный мантия и чёрные защитные очки, которые он почти никогда не надевал, но Вуд настаивал, что «в финале лучше не щуриться как идиот». — Поттер, если ты так и будешь смотреть на перчатки, они не превратятся в талисман, — заметил Фред, проходя мимо. — А жаль, — ответил Гарри. Джордж уселся рядом, качнув кровать. — Нервничаешь? Гарри хмыкнул. — Нет. Просто думаю, насколько сильно Вуд будет кричать, если мы проиграем. — О, — Джордж важно кивнул. — Тогда ты нервничаешь не из-за матча. Из-за Вуда. Это, к сожалению, было недалеко от истины. Оливер Вуд уже ждал их в раздевалке — бледный, собранный и опасно похожий на человека, который или поднимет команду в небо одним взглядом, или лично донесёт каждого до метлы, если кто-то попробует упасть в обморок раньше времени. — Слушаем сюда, — сказал он, когда все собрались. — Это Когтевран. Они быстрые, расчётливые и будут тянуть матч так, как им выгодно. Они не лезут в прямую драку, они душат темпом. Поэтому сегодня нам нельзя расползаться по полю, как мокрый пергамент. Защита держит кольца. Охотники играют шире. Загонщики не геройствуют — работают по делу. И, Поттер… Гарри поднял голову. — Да? — Не лезь за снитчем раньше времени, если счёт не позволяет, — отрезал Вуд. — Даже если видишь его идеально. Ты понял? — Понял. — Я серьёзно. — Я тоже. Вуд смерил его тяжёлым взглядом, будто проверял, не врёт ли он. Потом кивнул. — Тогда пошли за кубком. Когда они вышли из замка к стадиону, шум трибун уже катился навстречу, как прибой. В воздухе трепетали ленты четырёх факультетов, солнце блестело на метлах, и от всего этого зрелища у Гарри внутри странно сжалось. Он всегда любил летать. Но сегодня небо было не про свободу. Сегодня небо было ареной. Поднимаясь по лестнице к полю, Гарри машинально оглядел трибуны. Слишком много лиц. Красное, синее, жёлтое, зелёное. Шарфы. Флаги. Голоса. И среди всего этого — знакомые. Невилл заметил его первым и неловко вскинул руку. Улыбка у него была такой напряжённой, будто он сам сейчас собирался выходить на поле. Рядом сидела Гермиона. На шее у неё был шарф Когтеврана — дом есть дом — но смотрела она не на свою трибуну и не на счёт. Только на Гарри. Сосредоточенно. Слишком внимательно. Чуть дальше, среди зелёного сектора, сидела Дафна Гринграсс. Прямая спина. Безупречная осанка. Спокойное лицо, на котором, как всегда, ничего нельзя было прочитать сразу. Но Гарри уже знал: «ничего» у Дафны почти никогда не означает пустоту. Обычно это означает контроль. Он вспомнил её слова: Если играешь — тебя читают. И, сам не заметив, как, выровнял плечи, убрал лишнее напряжение из кистей и надел на лицо то самое нейтральное выражение, которому она его учила. Ни страха. Ни азарта. Ни лишних обещаний. Только игра. Свисток мадам Хуч разрезал воздух. Мячи взвились. Матч начался. С первых минут стало ясно: Вуд был прав. Когтевран не пытался смять их напором. Они играли умно, холодно и с той неприятной точностью, которая заставляет чувствовать себя не соперником, а задачей. Их охотники держали дистанцию идеально, делали короткие резкие передачи и меняли направление так быстро, будто читали поле сверху. Их загонщики не били «на испуг» — они выжидали момент и пускали бладжер ровно туда, где он ломал построение. Гриффиндор отвечал скоростью и упрямством. Анджелина Джонсон с первых минут пошла как огонь — дважды прорвала оборону и вытащила первые десять очков. Алисия ловко подхватывала у неё квоффл, Кэти Белл держала фланг, а Фред с Джорджем работали так слаженно, словно между ними был один мозг на двоих. Счёт прыгал. Десять — десять. Двадцать — десять. Двадцать — двадцать. Тридцать — двадцать. Стадион то взрывался криком, то втягивал воздух, когда один из охотников уходил слишком низко или бладжер проходил опасно близко к голове. Гарри кружил выше остальных, высматривая золотую вспышку, и одновременно не мог не чувствовать матч всем телом: вибрацию метлы, ветер в рукавах, крики Вуда, мелькающие внизу мантии, солнце, бьющее в глаза в поворотах. Снитч показался впервые только через двадцать минут. Он мелькнул у восточной трибуны — коротко, как сбившийся солнечный луч, — и тут же сорвался к башням. Гарри рванулся за ним одновременно с ловцом Когтеврана. Тот был старше, выше, тяжелее, но летал красиво — без лишних рывков, с опасной, выверенной уверенностью. Не спешил. Не паниковал. И от этого раздражал ещё сильнее. Снитч ушёл выше, потом резко нырнул вниз и исчез в бликах. Гарри пришлось отступить. Когда он поднялся обратно на безопасную высоту, Вуд пролетел мимо, перекрывая очередную атаку, и рявкнул: — Не сейчас, Поттер! Счёт не тот! Гарри оглянулся на табло. Шестьдесят — пятьдесят в пользу Когтеврана. Да. Не тот. Он стиснул зубы и вернулся в круг, заставляя себя ждать. Это оказалось труднее, чем любой манёвр. Ловец живёт рывком. Взглядом. Инстинктом. Ждать для него — всё равно что просить пламя не быть горячим. Но Гарри ждал. Ещё десять минут. Ещё один опасный проход когтевранцев. Ещё крик Ли Джордана с комментаторской вышки, который на середине фразы сорвался в почти неприличный восторг, когда Джордж отбил бладжер прямо перед носом у когтевранского охотника. Счёт сравнялся. Потом Гриффиндор вышел вперёд. Потом снова отстал. Матч стянулся до такой плотности, что казалось: воздух на поле можно разрезать ножом. И тогда Гарри увидел его по-настоящему. Снитч не просто мелькнул. Он шёл вдоль нижнего края западной трибуны, почти у самого барьера, описал тонкую дугу и рванул к полю. Низко. Очень низко. Ловец Когтеврана увидел его в ту же секунду. Они сорвались одновременно. На трибунах кто-то закричал. Гарри лёг на метлу, чувствуя, как древко вибрирует под грудью. Ветер ударил в лицо так, что глаза начали слезиться. Всё лишнее исчезло. Остался только золотой отблеск впереди и синий рукав соперника справа. Снитч шёл у самой травы. Слишком низко. Слишком быстро. Гарри услышал, как по стадиону прокатился испуганный гул. Он и сам понимал, что спуск выходит опасным. Но теперь уже нельзя было сдать назад. Ловец Когтеврана держался рядом, почти плечом к плечу, и если Гарри сбросит скорость — тот возьмёт снитч. Ещё полкорпуса. Ещё миг. Ещё одна невозможная секунда. Снитч дёрнулся вперёд, и Гарри понял с пугающей ясностью: метла больше не даст ему нужной скорости. Тогда он сделал то, что позже все назовут безумием. Он резко перенёс корпус вперёд, почти сорвавшись с древка, вжал левую ступню в железную подножку метлы — в холодную скобу, за которую обычно просто держатся ногой в резком вираже, — и оттолкнулся от неё всем телом. Не встал на метлу. Не выполнил трюк. Просто выстрелил собой вперёд на ту самую жалкую, отчаянно нужную долю расстояния, которой не хватало. На одно мгновение мир провалился. Метла ушла назад. Под ногами не было ничего. Воздух ударил в грудь так, будто пытался выбить сердце. Гарри вытянулся всем телом, чувствуя, как натягиваются мышцы плеча, как пальцы сводит от усилия, как земля летит навстречу слишком быстро. Снитч дёрнулся. И ладонь Гарри захлопнулась. Золотой шарик забился между пальцами живой, бешеной дрожью. Поймал. На следующую секунду пришла боль. Потому что полёт без метлы заканчивается одинаково для всех. Гарри даже не успел по-настоящему испугаться. Только увидел, как зелёное поле встаёт навстречу стеной, инстинктивно попытался развернуться боком, чтобы не удариться головой, и врезался в землю со всей скоростью пикирования. Удар швырнул его по траве. Плечо обожгло. Воздух вышибло из лёгких. В правой руке что-то хрустнуло ярко, сухо, страшно — так, что звук будто разошёлся по всему телу. Потом стало бело. Не темно. Именно бело — от боли. Он ещё чувствовал под пальцами снитч. Это было самым странным. Мир разваливался, стадион кричал, кто-то летел к нему сверху, а в ладони всё ещё трепетала маленькая золотая победа. «Не отпускай», — почему-то успел подумать он. А потом сознание погасло. Когда он пришёл в себя, было уже темно. Не совсем. Где-то слева горела приглушённая лампа, и её свет делал белизну больничного крыла ещё более холодной. Пахло зельями, чистыми бинтами и чем-то горьким, что неизменно сопровождало мадам Помфри. Гарри моргнул. Попробовал пошевелиться. И тут же очень ясно понял, что это была плохая идея. Правая рука лежала на подушке в тугой фиксирующей повязке от кисти до плеча. Под бинтами тянуло, ныло и дёргало так, будто кость ещё помнила удар и была глубоко оскорблена тем, что её заставляют срастаться обратно. В голове гудело. В груди тоже побаливало — видимо, ушиб. — Лежите смирно, если не хотите снова познакомиться с моими обезболивающими, — раздался голос мадам Помфри из темноты. Она возникла у кровати почти бесшумно, проверила его взглядом и кивнула сама себе. — Очнулся. Хорошо. Сознание ясное? — Кажется, да, — хрипло сказал Гарри. — «Кажется» — это не ответ для пациента, который решил, что метлы придуманы для слабаков, — сухо отрезала она. — Вас доставили без сознания. Перелом предплечья, сильный ушиб плеча, ссадины и магическое истощение. Благодарите школьные защитные чары, мистер Поттер. Если бы поле не смягчило удар, мы бы сейчас говорили совсем иначе. Гарри сглотнул. — А... матч? Мадам Помфри посмотрела на него так, будто решала, стоит ли привязывать его к кровати заранее. — Гриффиндор победил. У него вырвался неровный выдох. Слишком слабый, чтобы назвать это смехом, но достаточно живой, чтобы губы всё-таки дрогнули. — Значит... стоило. — Не вздумайте повторять это при мне ещё раз, — сказала мадам Помфри. — Или я сама наложу на вас запрет на полёты до конца школы. Она ещё раз проверила повязку, напоила его чем-то отвратительным и заставила лечь ровнее. — Спать, — велела она. — И без героизма. Сегодня у вас лимит исчерпан. Она ушла, и тишина больничного крыла обрушилась сразу. Только где-то вдалеке скрипнула ставня. Свеча тихо потрескивала. За высокими окнами плыл лунный свет. Гарри закрыл глаза. Открыл снова. Спать не получалось. Стоило провалиться хотя бы на секунду, как в теле вспыхивал отголосок падения — тот короткий момент пустоты, когда метла уже ушла назад, а земля летит навстречу. — Сссс... Шёпот пришёл не через уши. Он пришёл под кожу. Гарри повернул голову и увидел на краю кровати знакомое серебристое тело. Мерта скользнула из тени так тихо, будто всегда была здесь. Подросшая, холодная на вид и почему-то бесконечно родная. Она подняла голову и уставилась на него так строго, как умеют смотреть только очень маленькие существа, которым ты причинил большой страх. — Мерта, — выдохнул Гарри. — Не говорите так, будто это приятно, хозяин, — прошипела она. — Я зла. — Я заметил. — И правильно. Она забралась ближе, но аккуратно, обходя бинты, будто уже понимала, где у него болит сильнее. — Вы упали. — Да. — С высоты. — Да. — Нарочно. Гарри поморщился. — Не совсем нарочно. Мерта приподняла голову ещё выше. — Вы оттолкнулись от метлы в воздухе и полетели в землю за блестящей штукой. Это и называется «нарочно». Гарри невольно прикрыл глаза. Даже в таком состоянии он понял, что спорить бессмысленно. — Я должен был поймать снитч. — Вы должны были жить, — отрезала Мерта. — Ссс... связь рванулась так, будто вас выдернули из меня крюком. Потом — пусто. Тихо. А потом боль. Я не люблю, когда вы делаете из себя тишину. Эти слова ударили неприятно точно. Гарри отвернулся к окну. — Прости. Мерта долго молчала. Потом подползла ближе и осторожно коснулась холодной мордой его здоровой руки. — Я не люблю, когда вы забываете, что вы не один, — прошипела она уже тише. — Не только люди боятся за вас. Гарри посмотрел на неё. В горле вдруг стало тесно — не от боли, а от чего-то другого. Тёплого и стыдного одновременно. — Я не хотел тебя напугать. — Но напугали. — Да. — И Гермиону. — Наверное. — И Лонгботтома. — Тоже, наверное. — И женщину-лёд. Гарри моргнул. — Кого? — Дафну, — нетерпеливо прошипела Мерта. — Она пахнет холодом и словами, которые режут. Несмотря на всё, у Гарри вырвался слабый смешок. — Это очень точное описание. Мерта свернулась у него под боком, уже не сердито, а по-хозяйски. — Спите, — велела она. — Я буду слушать. Если вам снова вздумается падать, я укушу вас раньше земли. — Успокаивает, — пробормотал Гарри. — И правильно. На этот раз, с Мертой рядом, сон пришёл мягче. Без падения. Утро ворвалось в палату голосами. Гарри проснулся не сразу. Сначала услышал спор — приглушённый, яростный, знакомый. Потом чьи-то быстрые шаги. Потом шорох занавески. Он открыл глаза. У его кровати стояли Невилл и Гермиона. Невилл выглядел так, будто не спал половину ночи. Волосы торчали ещё хуже обычного, мантия была застёгнута криво, а в руках он мял край собственного шарфа с такой силой, словно тот лично был виноват в произошедшем. Гермиона выглядела хуже. Не растрёпанно — Гермиона вообще редко позволяла себе выглядеть растрёпанной. Но под глазами у неё залегли тени, губы были сжаты в тонкую линию, а взгляд... взгляд был таким, что Гарри сразу понял: лучше бы он проснулся позже. Несколько секунд никто не говорил. Потом Невилл выдохнул: — Ты живой. — Очень наблюдательно, — хрипло сказал Гарри. — Не шути, — резко перебила Гермиона. Он замолчал. Гермиона шагнула ближе. — Ты понимаешь, что сделал? Это было сказано тихо. Почти ровно. Но Гарри уже знал этот тон. Такой голос у неё бывает не перед вспышкой злости, а когда злость уже прошла глубже. — Поймал снитч? — осторожно предположил он. Невилл зажмурился. Гермиона не моргнула даже. — Ты сорвался с метлы, Гарри. Сознательно. На полном пикировании. Ты не просто рискнул — ты сделал всё, что нормальный человек делать не должен. — Нормальный ловец тоже, наверное, — попытался он. — Я не шучу. — Я тоже. Это была ошибка. Потому что Гермиона побледнела ещё сильнее и вдруг шагнула к кровати вплотную. — Нет, — сказала она. — Не надо. Не надо сейчас делать вид, что это просто один из твоих «манёвров». Я видела, как это было. Видела, как ты оттолкнулся от подножки и исчез из-под метлы. Видела, как ты летел вниз вообще без опоры. Ты хоть понимаешь, как это выглядело с трибун? Гарри невольно отвёл взгляд. Он и сам не хотел думать, как это выглядело. Невилл сглотнул. — Я... я сначала даже не понял, что ты сделал, — признался он тихо. — Мне показалось, ты просто сорвался. А потом увидел, что у тебя рука со снитчем... и ты не встаёшь. Гарри почувствовал, как что-то неприятно стягивается в груди. — Защитные чары поля... — Не смей, — перебила Гермиона. Он поднял глаза. — Что? — Не смей прикрываться чарами поля, как будто это всё меняет. Ты всё равно падал. Всё равно ударился. Всё равно сломал руку. Всё равно потерял сознание. И если бы что-то пошло хоть немного хуже... Она осеклась. Невилл посмотрел на неё, потом на Гарри, потом опять на неё. — Гермиона... — Нет, Невилл, — сказала она быстро. — Нет. Пусть услышит. Гарри уже не пытался шутить. Он просто лежал и слушал. Гермиона сделала вдох. — Ты не имеешь права вот так исчезать у нас на глазах, — сказала она, и голос у неё дрогнул ровно на одном слове — у нас. — Не после всего. Не потому, что «надо было выиграть секунду». Не потому, что Вуду нужен кубок. Не потому, что трибуны кричат. Понимаешь? Это всё... всё это не стоит того, чтобы ты разбивался о землю. Гарри очень тихо ответил: — Я думал, успею. — Конечно, думал, — почти сердито выдохнула Гермиона. — Ты всегда думаешь, что успеешь. Что удержишь. Что рассчитаешь. Что у тебя получится ровно на грани. А потом лежишь здесь. Невилл, до этого молчавший, вдруг кивнул. — Она права, — сказал он, и в его голосе не было упрёка, только усталость. — Ты... ты очень хороший на метле. Наверное, лучший из тех, кого я видел. Но это же не значит, что тебе можно всё. Гарри посмотрел на него. Невилл смутился под этим взглядом, но не отступил. — Когда ты ушёл вниз за снитчем, — признался он, теребя шарф ещё сильнее, — я решил, что сейчас ты выровняешься у самой травы. Как всегда. Ну... как почти всегда. А потом ты... ты просто... — он беспомощно махнул рукой, не находя слова. — И я понял, что ничего не могу сделать. Вообще ничего. Гарри сглотнул. Это было хуже, чем если бы на него кричали оба. Потому что Невилл говорил очень спокойно. И от этого становилось особенно ясно, сколько в нём было страха. — Простите, — сказал Гарри. Гермиона тут же вскинула голову. — Нет. Не этим отделываются. — Я не отделываюсь. — Тогда пойми, что я не злюсь на тебя из-за правил! — резко сказала она. — Я не сижу тут с мыслью: «О, Поттер нарушил технику безопасности на метле». Мне плевать на правила! Я... — она запнулась, сжала кулаки, заставляя себя договорить. — Я испугалась, ясно? Очень. Так, что мне было плохо дышать. И когда мадам Помфри сказала, что ты без сознания, я... Она замолчала. На этот раз совсем. Гарри увидел, как у неё дрогнула нижняя губа, и только тогда по-настоящему понял, что всё это время Гермиона держалась на одном упрямстве. — Гермиона... — начал он. Она мотнула головой. — Нет. Просто... не надо, ладно? Не говори сейчас ничего такого, из-за чего я опять начну кричать. Невилл осторожно коснулся её локтя. Это и стало последней каплей. Гермиона резко отвернулась, будто хотела спрятать лицо, но не успела. В глазах у неё блеснули слёзы — злые, обидные, совсем не похожие на «тихое поплакать». Она быстро вытерла щёку ладонью, словно сама на себя злилась сильнее всего. — Отлично, — сказала она неровно. — Замечательно. Теперь ещё и это. — Гермиона... — Я приду позже, — отрезала она, не глядя ни на кого. — Когда... когда смогу говорить как нормальный человек. И, развернувшись, почти выбежала из палаты. Невилл остался на секунду, растерянно переводя взгляд с двери на Гарри. — Я... пойду за ней, — сказал он. Потом шагнул ближе и добавил совсем тихо: — Но ты правда больше так не делай, ладно? Мы не всегда успеем испугаться и увидеть, что ты всё-таки дышишь. С этими словами он тоже ушёл. Гарри остался один. Комната вдруг стала огромной. И тихой. Слишком тихой. Он смотрел в потолок и чувствовал, как в груди ворочается что-то тяжёлое и тупое. Не только боль от падения. Не только стыд. Что-то хуже: понимание, что он действительно умеет считать риск только с одной стороны — со своей. Дверь открылась через пару минут. Вошла мадам Помфри с подносом зелий и сразу же недовольно поджала губы. — Ну наконец-то, — сказала она. — Я уж думала, эти двое приросли к вашей кровати. Гарри повернул голову. — Они давно тут были? — С рассвета, — сухо ответила она. — Мистер Лонгботтом ещё хотя бы сходил умыться и принёс себе завтрак, который, разумеется, не съел. А мисс Грейнджер... — мадам Помфри покачала головой. — Я еле заставила её ночью отойти от вашей кровати. Она буквально сидела здесь, пока вы не очнулись хотя бы на минуту и не выпили восстанавливающее зелье. Потом я почти силой отправила её поспать на несколько часов. Гарри моргнул. — Она... всю ночь? — Мистер Поттер, — сказала мадам Помфри строже, — иногда полезно замечать, как сильно вас любят, до того, как вы начинаете проверять пределы чужих нервов падением с высоты. Он покраснел. — Я не... — Знаю. Именно поэтому вы и лежите у меня не в первый и, подозреваю, не в последний раз. Она протянула ему чашку с зельем. — Пейте. Гарри послушно выпил. Вкус был омерзительный, но он не рискнул жаловаться. Мадам Помфри смягчилась на полтона. — Кстати, пока вы изображали из себя героически сломанную статую, к вам заходили ещё. — Кто? — Половина Гриффиндора хотела ворваться скопом, но я их не пустила. Мистер Вуд пытался заявить, что как капитан имеет право. Я объяснила ему, что как капитан он имеет право успокоиться и не мешать пациенту срастаться. Близнецы просили передать, что вы «сумасшедший, но с пользой». И... — она прищурилась, вспоминая, — мисс Гринграсс тоже заходила. Гарри чуть приподнялся. — Дафна? — Именно. Очень вежливо. Очень холодно. Очень быстро. Сказала, что не собирается нарушать режим, положила записку и ушла раньше, чем я успела предложить ей стул. Уголок губ мадам Помфри дрогнул. — Вот. Держите. Она достала из кармана сложенный вчетверо кусок пергамента и вложила Гарри в здоровую руку. Пергамент был маленький. Аккуратный. Без подписи. Гарри развернул его. Там, ровным, безупречно чётким почерком, было написано всего два слова: Ты идиот. Он уставился на записку. Потом, против воли, фыркнул. Потом улыбнулся. Не широко. Не весело. Но по-настоящему. Мадам Помфри заметила это и только покачала головой. — Приятно видеть, что даже в вашем кругу общения способны выражать заботу хоть в какой-то форме. — Это и есть форма, — пробормотал Гарри. — Не сомневаюсь. Она поправила его подушку, проверила повязку и уже у двери обернулась: — Отдыхайте. И когда ваши друзья вернутся, попытайтесь, пожалуйста, не доводить мисс Грейнджер до новых слёз. Я лечу переломы. С подростковыми драмами разбирайтесь сами. Дверь за ней закрылась. Гарри остался один — но теперь уже не в прежней тишине. На тумбочке лежала записка Дафны. Под боком, свернувшись на одеяле, дремала Мерта, одним глазом всё равно следя за ним. Где-то за дверью, в коридоре, наверное, ходили Невилл и Гермиона — один неловко молчал, другая злилась на собственные слёзы. И оба всё равно были здесь. Гарри ещё раз посмотрел на записку. Ты идиот. Очень по-дафновски. Он аккуратно сложил пергамент и убрал под подушку. Потом перевёл взгляд к окну. Над школьными башнями стояло ясное утро, такое же светлое, как перед матчем. Только теперь Гарри чувствовал его иначе. Вчера небо было ареной. Сегодня — просто небом. Высоким. Спокойным. Почти невинным. И всё же он знал: когда рука заживёт, он снова сядет на метлу. Потому что иначе не сможет. Но, может быть, в следующий раз, прежде чем оттолкнуться от железной подножки в пустоту ради одной секунды, он всё-таки вспомнит не только снитч. А тех, кто потом сидит у его кровати всю ночь. И тех, кто пишет на дорогом пергаменте два колких слова вместо признания, на которое не готов. И маленькую серебристую змею, которая ругает его за то, что он превращает связь в тишину. Гарри закрыл глаза и впервые с утра позволил себе выдохнуть по-настоящему. Они выиграли матч. Он остался жив. И, кажется, именно второе было важнее, чем он привык думать.