Узы крови (Ребилд)

Дождь в Польше шёл иначе. Не так, как в Англии, где он будто лип к коже и к мыслям одновременно. Здесь дождь бил ровно, жёстко, почти по-военному — по крыше экипажа, по чёрной земле, по голым ветвям, которые тянулись вдоль дороги, как костлявые пальцы. Хайсе сидел у окна и не смотрел наружу. Смотреть было бесполезно. Если бы он посмотрел, за стеклом всё равно не оказалось бы ни Джеймса, ни Лили, ни той комнаты, где пахло молоком, камином и детским мылом. Не оказалось бы маленькой кроватки у стены. Не оказалось бы Гарри, который сжимал пальцами край одеяла так серьёзно, будто уже тогда понимал, что мир умеет отнимать. На его пальце было кольцо. Слишком большое для детской руки, тяжёлое, холодное. Мамино. Последнее, что у него осталось не в памяти, а по-настоящему. Металл тёр кожу, но Хайсе не снимал его. Боль от кольца была понятной. Всё остальное — нет. Когда экипаж остановился, он не пошевелился. Дверцу открыл незнакомый мужчина в тёмной мантии. Лицо у него было серым от усталости и дороги. — Приехали, — сказал он тихо. Хайсе не ответил. Мужчина не стал тянуть его за руку. Только отступил в сторону. Будто знал: если сейчас дотронуться — мальчик либо ударит, либо сломается. А иногда это одно и то же. Хайсе сам спрыгнул на мокрый камень. Перед ним стоял дом. Большой. Не вычурный — тяжёлый. Из тёмного камня, с широкими ступенями и высокими окнами, за которыми дрожал тёплый свет. Дом не казался добрым. Но и чужой сказкой — тоже. Он просто стоял. Старый. Живой. Слишком настоящий для того, кто всё ещё ждал, что сейчас кто-нибудь скажет: «Ошибка. Возвращаемся». Никто не сказал. Дверь открылась ещё до того, как они поднялись по ступеням. На пороге стоял мужчина лет сорока с лишним. Высокий, сухой, с тёмными волосами, в которых уже пробивалась седина. Лицо — жёсткое. Не злое. Хуже. Сдержанное. Будто эмоции у него были, но он давно привык держать их под замком. Антони. Хайсе сразу понял, кто это. По тому, как мужчина держался. По тому, как смотрел. Не как на ребёнка. Как на проблему, которую нельзя решить мягко. И всё же — не как на груз. Это было заметно сразу. — В дом, — сказал Антони. Ни «здравствуй». Ни «мне жаль». Ни лжи, которую взрослые так любят, когда им страшно смотреть на чужое горе в упор. Хайсе шагнул внутрь. Тепло ударило в лицо так резко, что на секунду захотелось отшатнуться. В доме пахло дровами, хлебом и чем-то мясным. Пахло жизнью. И это почему-то было почти оскорбительно. Как они могут жить, когда… Он не закончил мысль. Не смог. Плащ с него сняли не сразу. Сначала он замер, готовый вырваться. Потом понял, что это не ловушка — всего лишь служанка, обычная женщина лет тридцати, молчаливая и осторожная. Она не пыталась заглядывать ему в лицо. Просто приняла мокрую ткань и исчезла вглубь дома. Антони повёл его в столовую. Там уже ждали трое детей. Два мальчика — почти одинаковых, только один сидел прямо и молча, а второй всё время будто готов был сорваться с места. И девочка. Маленькая, тонкая, с косой и очень серьёзными глазами на слишком детском лице. Все трое посмотрели на него так, как дети смотрят на внезапно появившуюся грозу: с любопытством, тревогой и тем странным молчанием, в котором больше честности, чем в словах взрослых. — Это Хайсе, — сказал Антони. Ни объяснений. Ни подробностей. Но детям, кажется, хватило и этого. — Янек. Тот, что сидел прямо, чуть наклонил голову. — Войтек. Второй вскинул подбородок, будто это было не представление, а вызов. Девочка помедлила, потом тихо сказала: — Мила. Хайсе не ответил. Он сел туда, куда ему показали. Стул был слишком мягким. Стол — слишком большим. Тарелка перед ним — полной. Он смотрел на еду и не мог заставить себя дотронуться. В голове было одно нелепое, детское, страшное: если я сейчас начну есть, это станет правдой. Всё это. Этот дом. Эти люди. То, что я здесь. То, что их там нет. Антони сел во главе стола. Некоторое время слышался только стук приборов и дождь по окнам. Потом маленький голос спросил: — Он останется у нас? Мила. Антони не сразу ответил. — Да. Ни мягкости. Ни жестокости. Просто факт. Войтек нахмурился, рассматривая Хайсе уже не как гостя, а как нечто постоянное. — Надолго? — Настолько, насколько потребуется. И снова — факт. Хайсе медленно поднял голову. — Я не останусь, — сказал он хрипло. Горло отвыкло от слов. За столом стало тихо. Антони посмотрел на него прямо. — Останешься. — Нет. — Да. — Я должен вернуться. На последних словах голос всё-таки дрогнул. Совсем чуть-чуть. Но дрогнул. Антони увидел. Конечно увидел. — Некуда возвращаться, — сказал он. В комнате что-то оборвалось. Хайсе вскочил так резко, что стул упал. Магия дёрнулась вместе с ним — лампы под потолком мигнули, в окне что-то звякнуло, по поверхности супа пошла рябь. — Не смей, — выдохнул он. — Не смей так говорить. Мила вздрогнула. Янек быстро положил ладонь ей на плечо. Войтек, наоборот, подался вперёд, как будто готов был влезть даже туда, куда лезть нельзя. Антони не встал. — Я не собираюсь тебе лгать, — сказал он. — Я не просил правду! — Нет. Но она у тебя всё равно есть. Хайсе схватил первое, что попалось под руку, — бокал — и швырнул в стену. Стекло разлетелось. Мила тихо пискнула. Служанка в дверях дёрнулась, но Антони поднял ладонь — и та замерла. Никто не закричал. Никто не сказал «как ты смеешь». Это было хуже. Хайсе стоял, дрожа всем телом, и вдруг понял, что ненавидит этот дом уже хотя бы за то, что он не пугается его. — Сядь, — сказал Антони. Хайсе не сел. — Тогда стой, — спокойно отозвался тот. — Но истерика не изменит того, что случилось. Войтек резко вдохнул, будто сам был готов взорваться от таких слов. Янек снова удержал его взглядом. Мила очень тихо спросила: — Ему можно воды? Антони посмотрел на дочь. И впервые за весь вечер в его лице появилось что-то живое. Не мягкость. Но тень её. — Можно, — сказал он. Мила слезла со стула, сама налила воду в чистый стакан и подошла к Хайсе. Осторожно. Будто к раненому зверю, который может укусить и всё равно заслуживает, чтобы к нему подошли. Хайсе смотрел на её маленькие пальцы, сжимающие стакан, и почему-то именно это оказалось невыносимым. Он взял воду, потому что если бы не взял — разбил бы и этот стакан. Мила тут же отступила. Никто не говорил больше до конца ужина. Ночью Хайсе не спал. Комната была большая, чужая и слишком аккуратная. Кровать — слишком чистой. Плед — слишком тёплым. На тумбе стояла свеча и лежала аккуратно сложенная ночная рубашка, к которой он так и не притронулся. Он сидел на подоконнике в одежде, подтянув колени к груди, и смотрел в темноту. Ветер шевелил ветви сада. Иногда где-то внизу скрипела половица. Дом дышал. Хайсе ненавидел это дыхание. Он сам не заметил, как задремал. И почти сразу провалился туда, где всё было слишком громко. Крик. Треск магии. Запах дыма. Чужой смех — высокий, ненормальный. И Лили. Не та, что смеялась на кухне и стряхивала муку с ладоней. Другая. Белая от ужаса, с палочкой в руке и с тем выражением лица, которое дети не должны видеть никогда. Беги. Он не помнил, чтобы она это говорила. Но во сне — говорила. Беги. Потом был Джеймс. Коротко. Слишком коротко. Потом — тишина. А потом — плач ребёнка. Хайсе проснулся так резко, что не сразу понял, где находится. Лицо было мокрым. Он даже не заметил, когда начал плакать. Комната давила. Дом давил. Жить давило. Он встал и вышел босиком, не думая. Коридор был тёмным. Лестница — холодной. Дверь на улицу оказалась не заперта. Конечно. Кто станет запирать дверь от ребёнка? Хайсе выскочил во двор. Дождь уже почти кончился, но земля ещё дышала сыростью. Где-то вдали чернела линия леса. За воротами — дорога. За дорогой — мир. За миром — Англия. Англия, где ещё утром всё было иначе. Он сделал шаг к воротам — и врезался в воздух. Невидимая преграда вспыхнула голубым, отбросив его назад. Не сильно. Достаточно, чтобы понять: его не просто привезли. Его заперли в безопасности. Хайсе ударил по щиту ладонью. Ещё раз. И ещё. На четвёртом ударе за спиной раздалось: — Если хочешь сломать родовую защиту голыми руками, тебе понадобится ещё лет двадцать. Хайсе резко обернулся. Антони стоял под навесом, в тёмном плаще, будто и не ложился вовсе. — Открой, — выдохнул Хайсе. — Нет. — Мне нужно назад. — Ты умрёшь раньше, чем доберёшься до границы. — Пусть. Слово сорвалось слишком быстро. И сразу стало тихо. Настолько тихо, что Хайсе услышал собственное дыхание. Антони спустился со ступеней и подошёл ближе. — Ещё раз скажешь это, когда действительно поймёшь смысл, — произнёс он негромко. — Сейчас это говорит не ты. Сейчас это говорит боль. Хайсе сжал кулаки. — А разница? — Огромная. Антони смотрел на него долго. Не сверху вниз. Не жалостливо. Тяжело. Как человек, который уже видел подобное и знает, что словами тут почти ничего не сделать. — Ты хочешь вернуться не потому, что там можешь что-то исправить, — сказал он. — А потому, что не знаешь, как жить здесь. Хайсе почувствовал, как злость поднимается к горлу горячей волной. — Ты ничего обо мне не знаешь. — Достаточно, — ответил Антони. — Ты ребёнок, у которого за одну ночь отняли дом, родителей и право быть просто ребёнком. И теперь ты ищешь способ наказать себя за то, что выжил. Хайсе ударил первым. Не палочкой — рукой. Удар был резким, почти хорошим для десятилетнего мальчишки, которого тренировали не так уж много. Антони перехватил запястье легко. Почти оскорбительно легко. Хайсе вырвался. Ударил снова — ниже, быстрее. Потом ещё. Уже не как в драке. Как в отчаянии. Антони не нападал в ответ. Только блокировал, уводил, сбивал ритм. И от этого злость становилась хуже. — Хватит! — рявкнул Хайсе. — Нет. — Ненавижу тебя! — Прекрасно. Значит, силы ещё есть. Хайсе сорвался окончательно. Магия рванула из него рывком — сырой, больной, детской. По двору пронеслось невидимое давление. В стороне лопнула бочка с дождевой водой. У стены треснул камень. Антони всё-таки достал палочку. Одно короткое заклинание — и всплеск ушёл в землю. Хайсе рухнул на колени, задыхаясь. Не от усталости. От бессилия. Антони молчал секунд десять. Потом снял с себя плащ и накинул ему на плечи. Не спрашивая, нужно ли. Не делая вид, что это жест нежности. Просто потому, что мальчик дрожал. — Слушай меня внимательно, Хайсе Тодоров-Поттер, — произнёс он. — Я не буду обещать, что станет легче завтра. Не станет. Не буду говорить, что ты обязан быть сильным прямо сейчас. Не обязан. Но одно ты запомнишь. Хайсе не поднимал головы. — Ты имеешь право горевать, — сказал Антони. — Но не имеешь права бросить тех, кто ещё жив. Эти слова ударили точнее пощёчины. Гарри. Маленький, тёплый, серьёзный Гарри с пальцами, вцепившимися в рукав. Хайсе медленно вдохнул. Антони заметил это сразу. — Вот, — сказал он тихо. — Теперь ты понял. Они вернулись в дом под утро. Хайсе ожидал шёпота, взглядов, неловкости. Но в кухне просто горела лампа, и на столе стояла кружка с горячим молоком. Рядом — хлеб, сыр и яблоко. А ещё — трое детей. Янек сидел, подперев щёку кулаком, и выглядел так, будто не спал всю ночь. Войтек крутил в пальцах ложку и явно готовился сказать что-то глупое. Мила дремала прямо на стуле, завернувшись в плед. При звуке шагов она тут же проснулась. — Ты промок, — заявила она строго, как взрослая. Хайсе почему-то не нашёлся с ответом. Войтек фыркнул: — Это потому что он решил драться с воротами. Я бы тоже проиграл. Они старше. Янек толкнул его локтем. — Очень вовремя. — А что? — буркнул Войтек. — Я пытаюсь помочь. — Получается ужасно. — Зато искренне. Мила сползла со стула, подошла к Хайсе и сунула ему в руку маленькую тряпичную куклу без одного глаза. — Это не насовсем, — сказала она быстро. — Просто… чтобы тебе было не так страшно ночью. Но потом вернёшь. Хайсе уставился на куклу. Она была смешная. Кривая. Домашняя. И от этого в груди вдруг стало больно совершенно по-другому. Не как от потери. Как от тепла, к которому ты не готов. — Спасибо, — выдохнул он еле слышно. Войтек вскинул брови. — Он разговаривает. — Не начинай, — предупредил Янек. — Что? Я констатирую факт. Антони вошёл последним, бросил взгляд на детей, на еду, на Хайсе — и ничего не сказал. Только сел, как будто так и должно быть: ночь, кухня, промокший мальчик и трое невыспавшихся детей, которые почему-то решили ждать его вместе. Иногда семья начинается не с крови. Иногда — с того, что тебя не оставляют одного в самой длинной ночи. Хайсе этого ещё не знал. Но уже чувствовал. Позже, когда начало светать, Антони отвёл его в дальнюю часть дома. Там была комната без ковров, без картин, без лишнего тепла. Деревянный пол. Стойка с тренировочными мечами. Манекен. Несколько мишеней. И ощущение, что здесь не жалеют. — С завтрашнего дня начнём заниматься, — сказал Антони. Хайсе смотрел на зал молча. — Я не хочу. — Понимаю. — Я не останусь здесь навсегда. — Возможно. — Я найду способ вернуться. — Хорошо. Хайсе резко повернул голову. — И ты меня не остановишь? Антони выдержал его взгляд. — Остановлю, если ты побежишь умирать. Не остановлю, если однажды пойдёшь спасать. Это было так похоже на разрешение и так непохоже на него, что Хайсе впервые за всё время по-настоящему растерялся. Антони продолжил: — Я не буду делать из тебя послушного мальчика. Поздно. И бесполезно. Но я могу сделать из тебя человека, который доживёт до своей цели. Хайсе сжал кольцо на пальце. — У меня есть брат, — сказал он неожиданно для самого себя. — Я знаю. — Он маленький. — Я знаю. — И если с ним что-то… Голос сорвался. Антони не подошёл ближе. Не положил руку на плечо. Не сказал «всё будет хорошо», потому что умные люди такие фразы не произносят. Он просто кивнул. — Тогда тебе тем более нельзя ломаться сейчас. Вечером, когда дом уже затих, Хайсе сидел в своей комнате на полу, прислонившись спиной к кровати. На коленях лежала кукла Милы. На пальце — кольцо. За окном шумели деревья. Где-то далеко спорили близнецы, и из-за закрытой двери доносился сердитый шёпот служанки, требующей, чтобы они наконец замолчали. Это был чужой дом. Пока ещё — чужой. Но в нём были люди, которые не отвели глаза. Не сделали вид, что его боли нет. Не стали гладить ложью. И не испугались, когда он показал зубы. Для первого дня этого было слишком много. И всё же — достаточно, чтобы не провалиться совсем. Хайсе достал из кармана старую, уже помятую колдографию. Лили смеялась. Джеймс что-то говорил ей, глядя мимо кадра. На секунду снимок дёрнулся, и в углу мелькнул крошечный Гарри — только макушка и рука. Хайсе коснулся изображения пальцем. — Я вернусь, — шепнул он. Не им. Себе. Обещание прозвучало тихо. Но в тишине комнаты оно легло ровно, как клятва. Он вернётся не потому, что прошлое можно исправить. Нельзя. Не потому, что боль исчезнет. Не исчезнет. Он вернётся потому, что где-то далеко, в стране дождя и каминов, есть ребёнок, который ещё не знает, сколько всего у него отнимут. А значит, кто-то должен успеть раньше мира. Этой ночью Хайсе уснул всё-таки на кровати. С куклой под рукой. С кольцом на пальце. С обещанием в груди. И впервые после той ночи ему не снился смех. Только маленькая тёплая ладонь, вцепившаяся в рукав.