Ты мне сейчас очень нужен

Хёнджин сидел за кухонным столом, обхватив кружку ладонями. Кофе цвета сгнившего дерева давно остыл, оставив во рту горькие шершавые прожилки и трещины. Он держал его не для тепла, а просто чтобы было за что уцепиться. Пальцы едва заметно дрожали, и он чувствовал эту дрожь как тонкую трещину в стекле, что вот-вот пойдёт дальше, разветвляясь паутиной, пока не разобьёт всё внутри. Феликс всё ещё был здесь. Сидел напротив, ел банан и улыбался такой сверкающей улыбкой, что хотелось прикрыть глаза. Он что-то говорил, но Хёнджин не слушал. Вернее, он не слушал слова, он слушал голос. Низкий, бархатный, пробуждающий слишком много звуков внутри — эхо вчерашнего вечера, шёпот кожи, стоны свои и чужие. Всё это кружилось, мешалось на палитре вчерашнего дня: золото, рубин, тёмно-вишнёвый, персиковый. Но, смешиваясь, всё превращалось в грязный серый цвет сегодняшнего утра. Он не сразу понял, что что-то изменилось. Просто звук внезапно стал другим — ослепил, как мигнувший сквозь листву луч солнца. Но это всего лишь пришёл Чанбин. Просто Феликс среагировал как всегда слишком ярко. Бросился к нему, обнял крепко, прижался всем телом. Хёнджин смотрел, как они смеются, как Феликс хлопает старшего по спине, как Чанбин хмыкает что-то про «проиграл всухую». Всё это было так естественно, так правильно. И так больно. Потому что он знал: через минуту Феликс уйдёт. И свет, пусть даже слепящий, уйдёт вместе с ним. А он не хотел оставаться в заполняющей его одинокой темноте и одновременно желал, чтобы всё поскорее закончилось. Пытаясь хоть как-то отгородиться от света, упрямо пытавшегося осветить прячущуюся в темноте его уродливую изнанку, он закрыл глаза. Но свет нашёл его и здесь. Он почувствовал на плечах маленькие руки Феликса, а затем щеку обожгло прикосновение мягких губ — тёплых, чуть влажных, пахнущих ярко-жёлтым бананом. И это снова запустило калейдоскоп из осколков вчерашнего вечера: запах розового геля, вкус вина на языке, дрожь под пальцами, когда тело выгибалось навстречу. Хёнджин зажмурился сильнее, пытаясь удержать хотя бы один осколок. Но они ускользали, как слишком жидкая краска, что стекает с кисти, оставляя за собой только уродливые разводы. В реальность вернул голос Чанбина. — Доброе утро, Хёнджин-а. Хёнджин поднял взгляд. И выдохнул — то ли от сожаления, то ли от облегчения. Феликса нигде не было. Перед ним стоял Чанбин. Усталый, с тёмно-пепельными тенями под глазами. И в них было то, что Хёнджин никогда не хотел видеть после таких ночей, но отчаянно в этом нуждался. Любовь, заботу и какое-то совершенно безграничное принятие. Стало противно от самого себя, а темнота внутри стала липкой. От такой не отмыться. — Доброе утро, — ответил он тихо. Голос не слушался, дрожал и хрипел. Хёнджин уткнулся взглядом обратно в кружку. Он не помнил, когда налил себе кофе. А может, это и не он вовсе был? Хотелось, чтобы это кто-то другой сидел здесь, держал кружку и ждал, пока свет уйдёт. Чанбин подошёл ближе. Наклонился, положил руки ему на плечи — тяжёлые, тёплые, живые — и чмокнул в макушку. Ощущение, как будто накрыло тяжёлым одеялом, согревающим, но мешающим дышать. Чанбин сел напротив. Внимательно заглянул в глаза. Таким чёрным, острым взглядом, что казалось, видит его насквозь, до самого дна, где копилась вся эта грязная, липкая тьма. Стало стыдно. Захотелось спрятаться, сжаться в комок, исчезнуть под столом, как тень, которую никто не заметит. Хёнджин вцепился в кружку ещё сильнее, будто она могла удержать его от падения внутрь самого себя. — Джинни, всё хорошо? — Всё хорошо, — кивнул он. Ложь вышла легко. Потому что сказать «нет» было бы слишком больно. А он слишком труслив, чтобы признать свою боль. Чанбин не поверил. Хёнджин видел это по тому, как его брови чуть сдвинулись, как руки на столе дёрнулись, будто он пытался удержать движение. Но, вздохнув, Чанбин просто забрал кружку из его рук. Пальцы Хёнджина дрогнули без опоры, и он сцепил их в замок, чтобы было не видно, как они дрожат. — Ты опять эту гадость пьёшь? Хёнджин пожал плечами. — Кофемашина меня не любит. — Она тебя не любит, потому что ты её не любишь, — Чанбин усмехнулся и пошёл к кофемашине. — Я же оставил тебе инструкцию. — Твой почерк ужасный, — Хёнджин попытался улыбнуться. Получилось криво, но получилось. — Я ничего не понял. Чанбин громко рассмеялся. Так искренне, так по-настоящему, и Хёнджину на секунду показалось, что царапающая его вина спрятала свои грязные когти. Пока машина жужжала, Хёнджин смотрел на широкую, надёжную спину Чанбина. Спину человека, который всегда был рядом, всегда поддерживал, даже если самому было больно. И вина снова стала расползаться по его телу масляным, чёрным, липким, несмываемым пятном, с привкусом вчерашнего вина и розового геля. Он подошёл сзади, обнял, положил подбородок на плечо. Чанбин замер, мышцы под футболкой стали твёрдыми. Хёнджин почувствовал, как тепло проходит сквозь пальцы, медленно, как нежная пудровая краска, что впитывается в ткань, но теряет свой бархат и оставляет только грязные разводы. — Джинни, правда всё хорошо? — Я просто хотел сказать тебе спасибо, — прошептал Хёнджин ему в шею. — Я рад, что ты у меня есть. Чанбин развернулся, прижал его к себе, уложил голову себе на плечо. Мягко, осторожно провёл рукой по волосам. От чего по телу пробежали мурашки и захотелось плакать. — Что за пафосное нытьё? — ответил старший, но в голосе не было раздражения. Только тепло. — Конечно, я рядом. Куда я денусь? Мы живём вместе. Хёнджин улыбнулся — надеялся, что искренне. В отличие от него самого Чанбин всегда умел прятать свои чувства. Или они были другого цвета, невидимого для глаз спектра, которые Хёнджин различать не умел. Кофемашина пискнула. Чанбин отстранился, усадил его за стол и поставил перед ним стакан с айс-американо — холодный, горький, именно такой, как он любит. От этого стало ещё хуже. Он не понимал, почему Чанбин заботится о нём. После всего, что он делает. Сегодня, всегда, каждый раз после Феликса. От этого имени, даже просто в мыслях, закружилась голова. Внутри всё снова пришло в движение и скрутилось тугим, болезненным узлом запёкшейся крови. — У нас есть время до расписания. Давай сходим поедим, что ли? Давно никуда не выходили. Слова Чанбина снова выдернули его из водоворота боли. Чёрная вязкая жижа растекалась медленно по венам, от чего сердце буксовало, пропуская удары. Хёнджин покачал головой. Сил идти на улицу не было. Сил вообще не было. — Я никуда не хочу. Давай просто отдохнём. Чанбин кивнул. Хёнджин был рад, что тот не стал настаивать. Потому что рядом с ним вина просачивалась внутрь с воздухом, затекала в горло и перекрывала дыхание. Хотелось уже поскорее уйти, спрятаться. Он сделал глоток любимого кофе, но даже не почувствовал вкус. Сказал «спасибо» и трусливо убежал к себе. Закрыл дверь, сел на кровать. И только тогда позволил себе сломаться. Слёзы было больше не удержать — они полились сами, горячие, солёные. Всхлипы накатывали волнами, каждый раз заставляя всё тело вздрагивать, как будто внутри кто-то дёргал тонкие нити. Стакан выскользнул из пальцев, не разбился, но кофе чёрной кляксой выплеснулся на пол и, как в замедленной съёмке, растекался по полу чёрной кровью. Хёнджин замер, глядя на это пятно. Пришлось поставить стакан на стол — руки дрожали так, что он едва не уронил его снова. В лужу он кинул снятую с себя белую футболку. На ней тут же проступили бурые грязные пятна, насмехаясь над его попыткой скрыть свою неблагодарность. Ничего другого под рукой не было. Но выйти из комнаты казалось чем-то невозможным. Хуже всего, что он слышал Чанбина — тот наводил порядок в доме. Стук посуды, звук воды, шаги. И всё это было таким обычным, таким тёплым цветом, что от этого становилось ещё хуже. Виноват он — он один. Чанбин за ним ухаживает: варит любимый кофе, убирает квартиру, волнуется и заботится. А Хёнджин даже выйти помочь не может — только сидит здесь, запечатанный в липкий кокон вины и брошенный на дно без возможности сделать хоть один нормальный вдох. Хёнджин встал и посмотрел в зеркало. На него смотрел сгорбленный уродец с красными глазами, опухшим лицом и спутанным комком чёрных волос. — Ненавижу, — прошептал он. Указал пальцем в своё отражение и повторил громче. — Я… тебя… ненавижу! — Ненавижу! — выкрикнул он и тут же, закрыв рот ладонью, посмотрел на дверь. Оттуда доносились неразборчивые слова. Чанбин что-то пел, как делал это всегда, каждый день. Хёнджин выдохнул — старший не услышал. Он снял с вешалки наушники, которые висели на ней как игрушки на ёлке. Когда-то это казалось интересной дизайнерской находкой, а сейчас он видел только уродливую вешалку и громоздкие дурацкие наушники. Включил на телефоне плейлист и упал на кровать. Но тело не желало расслабляться. Грудь сжималась всё сильнее, как будто кто-то медленно затягивал верёвку вокруг рёбер. Он обхватил себя руками, пытаясь удержать хотя бы то, что ещё не рассыпалось. Но внутри всё равно продолжало беззвучно рушиться. Так осыпается старая картина, на которой краска облупилась слоями, обнажая голую уродливую основу. Вскрывая всю правду. Он был плохим певцом — голос дрожал, срывался, не держал ноты, как кисть, что не может провести ровную линию. Плохим другом — потому что не умел быть рядом, когда нужно, только брал и брал. Плохим соседом — потому что оставлял за собой беспорядок. Плохим парнем — потому что не умел любить чисто, без этой липкой тьмы, что всегда вытекала наружу после Феликса. Он заметил, что плачет, когда в наушниках заиграла "Wash Away" (Geeks). Но слёзы теперь текли тихо, без всхлипов. Вычерчивая дорожки на темноте и оставляя после себя пустоту. Хёнджин понял, что в комнату кто-то зашёл, только почувствовав движение кровати. Он вздрогнул, открыл глаза и тут же был погребён в объятиях Чанбина. Тяжёлых, плотных, пахнущих домом и чуть по́том после домашних дел. Это было так правильно и так нужно, но при этом так стыдно и больно, что Хёнджин вжался в него сразу, вцепился в футболку пальцами, спрятал лицо у того на груди, где оглушающе билось сердце. — Прости… прости… прости… — шептал он, не в силах остановиться. Голос дрожал и ломался от слишком большого напряжения. — Я знаю, что я эгоистичная сволочь. Я тебя не заслуживаю. Чанбин прижал его сильнее, зарылся пальцами в волосы. Хёнджин почувствовал, как эти большие сильные руки скользят по затылку, медленно, осторожно и слишком нежно. Он так не заслуживал. — Ты знаешь, что мне не нравится, когда ты так говоришь, — сказал Чанбин тихо, — Я люблю тебя просто потому, что ты есть. Таким, какой ты есть. Я всегда буду рядом. Я никуда не уйду и никогда тебя не брошу. Чанбин тепло целовал его в макушку и медленно гладил ладонью по спине, будто хотел разгладить все складки, все трещины. Хёнджин чуть приподнялся и всмотрелся в Чанбина. Но не нашёл в нём ни капли осуждения, только обеспокоенность. Это одновременно и грело его самого, и кормило его липкую вину. — Спасибо, — сказал Хёнджин тихо. — Мне нужно было это услышать. Чанбин тепло улыбнулся и янтарной точкой поцеловал его в лоб. — Всё, Хёнджин-а. Всё хорошо. Хёнджин понял, что тот собрался уйти. Захотелось кричать — чтобы Чанбин не оставлял его одного. Один на один с его темнотой, его виной, его страхом — чёрными, липкими, густыми, мешающими думать, дышать, жить. Он сам не понял, как схватил его за руку, когда тот хотел встать. Положил ладонь себе на шею и сдавил своей поверх. И только сейчас понял, насколько это правильно. Только так. Ему нужна боль. Только она заставит темноту исчезнуть, раствориться, как краска в воде, оставив только лёгкий серый след. — Не уходи, — пробормотал он. — Ты мне сейчас очень нужен. Чанбин замер. На секунду закрыл глаза — ресницы легли тенью потемневшего пергамента. А когда открыл — на Хёнджина смотрели глаза тьмы, в которой он увидел своё отражение. Сильные пальцы грубо сжали шею. И тут же губы, язык и зубы, всё сразу, яростно, жёстко, нахлынули тяжёлой лавиной и погребли под собой. Хёнджин ответил мгновенно, вцепился в футболку Чанбина и попытался притянуть того ближе. Пальцы скользили по ткани, цеплялись, тянули. Но Чанбин отстранился. Жёстко надавил большим пальцем на подбородок, отвернул лицо в сторону и обжёг горячим дыханием шею. — Я вернусь через три минуты. К этому времени ты будешь ждать мой член задницей кверху. Слова ударили горячей густой кровью возбуждения. Хёнджин дёрнулся всем телом. Но Чанбин только сильнее сжал пальцы на челюсти, скривился, как от чего-то мерзкого, и резко отбросил, оставляя после себя фантомные следы. — А это милое личико тебе лучше заткнуть подушкой. Я не хочу слышать твой скулёж. Хёнджин остался один. Слова Чанбина пульсировали в висках, скатываясь через горло в сердце, текли по венам тёмной смолой и концентрировались в паху. Он застрял в этой смоле и не сразу сообразил, что нужно сделать. А когда дошло — подскочил, заметался по комнате. Запутался в штанах, снимая их, споткнулся, чуть не упал. Сел на кровать и резко, до боли сжал запястье и закусил губу, чтобы боль подтвердила реальность происходящего. Он снял наконец трусы. Забрался на кровать. Повернулся лицом в подушку, встал на колени, прогнулся в спине до хруста в позвоночнике. И застонал, ухватив зубами подушку. То, что он увидел в глазах Чанбина, слова, которые тот сказал, тон голоса, жёсткие пальцы и сама эта поза в ожидании, — всё это накатывало волнами возбуждения и отступало пенными мурашками по всему телу. Всё это чувствовалось таким правильным сейчас. Ощущалось, что так должно быть. А главное, от такого Чанбина вина скукоживалась, становилась меньше, старалась уползти плесенью в самый дальний и тёмный угол. Время тянулось бесконечно. Член давно стоял, а кровь так шумела в ушах, что он пропустил момент, когда вернулся Чанбин. Просто в какой-то миг голову резко развернуло, и Хёнджин упал щекой на кровать. Чанбин выдернул из-под него подушку. — Нефиг нежиться, — голос прошёлся напильником, — Не принцесса. Обойдёшься без подушки. Хёнджин сглотнул. Прямо перед лицом покачивался стоящий член Чанбина. А рядом, в руке, мелькнула красная верёвка. От догадки, что будет дальше, сердце резко скакнуло в горло, член дёрнулся, а его самого повело так сильно, что ноги задрожали и попытались разъехаться. — Руки за спину. Голос раздался из-за спины — таким тоном, что Хёнджин моментально послушался, скрестив запястья на пояснице. Кожу на запястьях неприятно стянуло верёвкой. Хёнджин не смел даже пошевелиться. Замер, чувствуя, как голос Чанбина вползает в уши: — Ты такой послушный сегодня, Джинни. Лежишь, течёшь, ждёшь, когда мой член тебя трахнет. Слова ударили Хёнджина. Внизу завязался до стона болезненный нервный узел. А затем последовал удар ладонью по ягодице. Вернее, сначала Хёнджин услышал резкий звук шлепка. И только за ним почувствовал, как кожа вспыхнула горячей, алой болью. Чанбин его не жалел. Кожа зажглась и на второй ягодице. Ещё раз. Ещё. На каждый удар Хёнджин судорожно делал вдох, но не успевал выдохнуть. Новый удар, и он рефлекторно снова втягивал воздух. Закружилась голова. А дальше накрыла боль. Чанбин врезался в него членом. Хёнджин резко выгнулся всем телом, и воздух сам криком вырвался из лёгких. Времени привыкнуть Чанбин не дал. Продолжил толкаться, с каждым разом выходя почти полностью и погружаясь всё глубже и глубже. Хёнджин старался расслабиться, пытался отпустить, но не получалось. Боль пылала жгучим раскалённым металлом, медленно и вязко заполняя тело и выжигая на своём пути все следы вины, ненависти и ощущения потери. — Нравится? — слова Чанбина плыли издалека. — Нравится, когда растягиваю тебя членом?.. Хёнджин потерялся в спирали времени, всё превратилось в ритм, с которым синхронизировалось сердце. Но боль дальше не двигалась, начиная постепенно остывать. Этого было мало. Чанбин что-то говорил, но Хёнджин не слушал. Он пытался ухватить последние угольки затихающей боли. Но они тухли один за другим, разрешая тьме снова поглощать всё внутри. Он уже хотел умолять вернуться, когда почувствовал, как Чанбин выворачивает его связанные руки наверх. Боль вернулась, и вместе с ней мир обрёл резкость и звук. — Будь послушным мальчиком, покричи сегодня для меня, — услышал он. И в следующую секунду оказался прижат к кровати тяжёлой каменной ладонью, которая почти не давала разрешения вздохнуть, подчиняя и забирая контроль. А потом Чанбин сменил угол, и в тело ворвалось перламутровое удовольствие. Оно смешивалось с тёмной болью в замысловатые узоры. Превращаясь в море чёрных жемчужин, в котором Хёнджин позволил себе утонуть. А затем резко всё прекратилось. Чанбин вышел, и моментально накрыло холодом, до боли пробираясь льдом под кожу. Хёнджин всхлипнул. — Не скули, — услышал он, — Я ещё не закончил. А следом все чувства вернулись разом. Чанбин с силой дёрнул Хёнджина за ноги, и тот, потеряв опору, упал на матрас и проехался по простыне членом. Который впервые за это время наконец получил такую необходимую стимуляцию. Из горла вырвался то ли стон, то ли крик. А перед глазами на перламутровом небе закружились искры огоньков боли, разгораясь всё сильнее и сливаясь друг с другом с каждым толчком, пока не взорвались сверхновой оргазма. Хёнджин не сразу понял, что Чанбин не остановился. Тот держал его крепко, продолжая вбиваться снова и снова. — Ты думал, я тебя отпущу? Мне плевать, кончил ты или нет. — услышал он, — Попроси, Джинни… Тебе всего лишь нужно попросить. Тело возвращало ощущения постепенно, как будто кто-то медленно поворачивал ручку громкости. Запястья саднило, вернулась боль в плечах, заныла шея. Каждый новый толчок утверждал права на его тело, порождая боль, выбивая дыхание, вынуждая подчиниться. И Хёнджин подчинился. — Бин… пожалуйста… — прошептал он и испугался, что Чанбин его не услышит. Но тот услышал. Толкнувшись особенно глубоко ещё два раза, кончил с хриплым стоном и завалился сверху на его связанные руки. Было больно, но то, что он услышал следом, того стоило. — Ты мой, — прошептал Чанбин, тяжело дыша, — Ты можешь спать с кем угодно. Но я тебя никогда не отпущу. Последние остатки вины растворились вместе с выскользнувшим из него членом. А когда перекатившийся на кровать Чанбин развязал верёвку — Хёнджин вытянул руки и вдохнул полной грудью чистое, незамутнённое ни единым оттенком счастье. — Ты в порядке? — услышал он и открыл глаза. Чанбин лежал напротив и обеспокоенно вглядывался в него. В глазах больше не было тьмы. И Хёнджин подумал, что он никогда не сможет нарисовать настоящего Чанбина. Потому что нельзя показать обе его стороны одновременно, как нельзя смешать краски, не потеряв их первоначальный цвет. Хёнджин повернулся на бок, кивнул и улыбнулся. — Всё хорошо, — сказал он. Лицо Чанбина разгладилось, но привычная любимая Хёнджином улыбка так и не появилась. Значит, тот снова винит себя, хотя они уже столько раз обсуждали вопрос кинков в сексе. Кстати, о кинках. Хёнджин прищурился и указал на Чанбина пальцем. — Ты ходил к Минхо? Старший фыркнул. — Тебе понравилось? — Ты шутишь? Я так давно прошу тебя об этом. Конечно, мне было хорошо. Хёнджин потянулся и завалился на спину, раскинув руки и ноги в стороны. Ему и правда было хорошо. В какой бы уголок себя он ни заглянул, от тьмы не осталось даже маленькой кляксы, и всё было покрыто лёгкой слепящей глаза пыльцой перламутра. — Ты извращенец, — услышал он от Чанбина и улыбнулся. — Да. Но ты сам говорил, что любишь меня таким, какой я есть. — Люблю, Хённи, — ответил тихо Чанбин. А потом усмехнулся: — И ради того, чтобы правильно тебя трахать, я даже готов учиться у ещё большего извращенца. Хёнджин рассмеялся — искренне, легко. — Я бы на это посмотрел. Чанбин шутливо ткнул его в бок. — Ай, — Хёнджин насупился, погладил рёбра, но потом посерьёзнел. — Я знаю, что тебе такое не нравится. Но я благодарен, что ты делаешь это для меня. Чанбин фыркнул, завалился на спину. — Сейчас расплачусь от милоты. Иди уже в душ, я за тобой. У нас расписание через два часа, а нам ещё поесть надо. Хёнджин встал, обернулся. — Я готов принять твоё предложение и сходить с тобой куда-нибудь вкусно поесть. Но платишь ты. Чанбин рассмеялся во всё горло. — Вот наглый паршивец. Трахаю тебя я, плачу за тебя я, а ты что? — А что я? Я красивый, харизматичный, сексуальный и вообще идеальный. Тебе со мной повезло. — Что есть, то есть, — улыбнулся Чанбин. Хёнджин махнул рукой и пошёл в душ. Но на самом деле это именно Хёнджин думал, что ему повезло иметь такого друга, коллегу, парня, который готов ради него нырять в тёмную глубину собственных страхов и отдавать себя, зная, что ничего не сможет получить взамен. И возможно, когда-нибудь именно Чанбин сможет стереть цвета Феликса с его души и нарисовать там новыми красками. И почему-то казалось, что они обязательно будут перламутровыми.