One last kiss

Второе сентября, час дня. До конца уроков три часа. Уилл Байерс всегда старался прилежно учиться, не подводить маму, приносить только хорошие результаты по тестам. На уроках никогда сильно не отсвечивал, но руку поднимал, когда был уверен в ответе на сто процентов. Идеальная середина. Баланс, что был так сложно пойман после Изнанки и всего того пережитого ужаса. И что теперь? Второй год в старшей школе начинается с прогула. Да ещё и с Борисом! Откуда он вообще взялся? Скажи ему об этом месяц, нет, хоть неделю назад — Уилл бы ни за что не поверил и ничего не понял. Он предполагал, что успеваемость может немного скатиться из-за отвлекающего фактора в виде Майка. Но никак не был готов к тому, что будет шататься по городу, с грязным с ног до головы новым знакомым. Борису, на вид, вообще всё равно, идёт сзади Уилл или нет, но он идёт, не поспевая за широким и быстрым шагом парня, чуть отстаёт. — Эй, а мы куда? — задаёт вопрос Байерс будто в пустоту. — Борис? Парень указывает пальцем на супермаркет, что виден вдали. Он всегда такой немногословный? Обычно Уилл молчит, с интересом слушая истории друзей. Например Джейн, даже о чём-то бытовом, может болтать часами. Лукасу только дай свободные уши — сразу сядет трещать о баскетболе и своих успехах. Почти аналогичная ситуация с Дастином, но хуже раз в сто со всей этой сай-файной темой. А Майк… как же он интересно делится своими впечатлениями от прочитанного комикса или нового фильма. Как на его лице живо плещутся эмоции, вкупе с сияющими глазами. Уилл мог слушать его до бесконечности, каждый раз очаровываясь по новой. Парень запинается, возвращаясь в реальность. — Майк, — говорит Уилл. Борис вопросительно мыкает, придерживая сползающий рюкзак. — Мой друг. Он Майк, а не Марк, — почему-то, вспомнив о Уиллере, захотелось поправить парня. — И что? — Тебя же не называют… — пытается придумать, отводит глаза в сторону и вертит рукой, — Бари. Вот. — Потому что Борис и Бари не похоже, — он достаёт сигарету из-за уха. — Майк и Марк — это как горшок и домашнее животное. Подкуривает. — Ты меня щас питомцем назвал? — Уилл поднимает брови, слегка шокированно улыбаясь. — Заметь, это ты себя так называл, — он наконец слегка наклоняет голову на не поспевающего за ним Уилла и ухмыляется. — Ну конечно, Боб, — шатен не сдаётся. — Вообще мимо, — оценивает парень, чуть замедляя шаг, сравниваясь. — Борай? — Ты его придумал, что ли? — он задирает голову, разглядывая облачное небо. Затягивается, через пару секунд выдыхает — Байерсу в нос бьёт ментоловый горький дым. Он морщится, чуток отодвигаясь. В голову ничего не лезет. Уилл аккуратно дотрагивается до ушиба. Шишка отвечает ноющей, тупой болью. — У тебя просто имя сложное, нет никакого прям похожего. Твои родители болгары? Бориса как-то слегка передёргивает от вопроса, словно от не самых хороших воспоминаний. Не спешит с ответом, курит, всё стряхивая и стряхивая пепел. — Мой отец украинец, а мама была полькой, — тяжело заканчивает. — Была? — Уилл ойкает, наконец понимая, что к чему, резко замолкает. Повисает ощутимо тяжёлая для двоих пауза. Интересно, какого это — жить без матери и её особого вида любви? Уиллу кажется, что ни один человек не сможет принять тебя так, как принимает мама, и полюбить просто за то, что ты есть. Хоть он сейчас может и груб со своей, он бы ни за что не справился без её стряпни, доброго словечка или лишнего объятья. Тепло, излучаемое мамой, самое животворящее, дающее стимул и лечащее. Может, поэтому Борис такой? Другой. Уилл не знает как объяснить это отличие себе же. Стыд сжимает в тиски. — Прости. — Забей, ты же даже не знал, — Борис выбрасывает бычок на чей-то ухоженный газон, правильного до мозга костей шатена корёжит, но он молчит. — И прекрати извиняться, это уже какое за день «прости»? Двадцатое? — Было ещё «извини», — тихо шутит, пытаясь скрасить ситуацию, украдкой поглядывая на Бориса. — О, ну точно, — он фыркает и закатывает рукава пиджака. Тонкая кожа на солнце кажется совсем белой, без болезненно жёлтого, чуть розоватая на локтях, с выпирающими синими венами. Уилл, как самопровозглашённый художник, восхищался аристократичной бледностью — она правда шла людям, которых он встречал. Борис не был исключением, наоборот, являлся самым ярким примером. Какой он фактурный: острые скулы, тихий взгляд с прищуром, утончённые губы, тёмные контрастные брови, чёрная копна расслабленных кудрей, выпирающие ключицы и длинные худощавые ноги, с вульгарно выпирающими коленными чашечками. Красиво, бесспорно красиво. Немногие обладают такой холодной, даже лунной, внешностью. Борис имеет природный магнетизм — вот и понятно, почему Уиллу так плохо от его прямого взгляда. Он ещё раз оглядывает парня с ног до головы. — И часто ты так прогуливаешь? — Уилл теребит ногтями лямки. — Ну, впервые за этот учебный год, — смеётся Борис, всё больше напоминая шатену рептилию. Он бы даже не удивился, увидь у того раздвоенный язык. — А если нас к директору вызовут? — нотка беспокойства пробивается в голосе Байерса. — Да всем насрать, успокойся, Горшочек. В прошлой школе я неделями не появлялся — как видишь, живой стою. — Неделями? — удивляется. — Тебя не хотели отчислить? Уилл в целом и не казалось, что Борис прилежный ученик и гордость школы, но чтобы пропустить даже пару дней без веской причины, нужно иметь смекалку или полное отсутствие инстинкта самосохранения. — Не знаю, думаю, хотели? Мне как-то не до этой всей игры в систему было, — отмахивается , ведёт рукой вдоль кустовой изгороди. — Я закончил одиннадцатый класс, послал всех там нахуй, и вот я в старшей школе Хоукинса, прям перед тобой. — Ты что, ещё и в двенадцатом сейчас? — у Уилла поднимаются брови. — Так тебе вообще нельзя прогуливать, как ты будешь сдавать экзамены, а подготовка к колледжу? Может, назад повернём? Быстро предлагает Уилл и останавливается. Борис непонимающе смотрит. — У нас с тобой травмы, какая учёба? Пойдём, пока я от жажды не помер. И Уиллу действительно хватает этой причины — он и сам-то подсознательно не особо хотел возвращаться. Объясняться Майку, друзьям и каждому встречному учителю. Просто считал это правильным. По его же вине Борис сейчас не на уроках. — Как говорится, — начинает он по-английски, — делу час, а потехе время. Дальше Уилл ничего не понимает. Неизвестный язык трётся об уши, напоминая наждачку своей резкостью. Борис ухмыляется как-то совсем довольно. — Ты сейчас что-то плохое сказал? — Да, говорю то, что ты мамина умница, — продолжает он, наклоняя голову ближе. — Что это за язык? — Это русский, Горшочек, андерстэнд? — сейчас он звучит ещё высокомернее, чем обычно, намеренно произнося последнее с акцентом. — Горшочек? — пытается повторить Уилл, из-за новизны звучит жёвано и больше похоже на набор звуков. — Да, Горшочек, это ты, — Борис тыкает на Байерса, усмехаясь. Руками показывает округлую форму. — Горшочек. — Сам горшок! — слегка пихает Бориса от себя, в недоумении пытается найти хоть одно знакомое или похожее слово. — Я у тебя про язык спрашивал. — И сразу с кулаками лезть, ни стыда, ни совести у тебя, вот они, американцы! Нахалы! — излишне драматично тараторит Борис, да и в целом жестикулирует и выражает эмоции куда активнее, чем обычно. Уилл подхватывает — широкая улыбка сама лезет на лицо. Продолжает толкать парня. — Говори по-английски, по-английски! — чуть повышает голос. Парень отрицательно машет головой, отодвигая достающего Уилла за плечи. — Не знаю я английский! Что это за язык? Айм нот андерстэнд! Туфта, а не язык! — Понимаешь ты всё, идиот! Громкие голоса разливаются по спальному району, доверху утыканному домами. Наконец из облаков проглядывает солнце, освещая тусклый городок. Уилл уже давно просто так не гулял — без цели и особого смысла. Они прогуливают школу, идут в магазин, но это скорее побочное задание, нежели квест по спасению мира со стоэтапным планом: со слежкой, выяснением информации, угрозой жизни и подготовкой к убийству босса. В Леноре это всё казалось таким далёким, нереальным. Уиллу иногда даже думалось, что Хоукинса вообще никогда не существовало и это маниакальный бред. Но наличие сводной сестры и ночные кошмары, пропитанные ужасом детских воспоминаний, возвращали его на землю. Конечно, есть ещё множество факторов, подтверждающих творившийся потусторонний мрак: заметно поседевшая мама, тремор рук Джонатана, непереносимость холода у самого Уилла — и так далее по списку. Но вот он здесь, в аномальном Хоукинсе, спокойно бредёт, не обременённый проблемами, что точно не подходили под его возраст. Уилл думал, что, вернувшись, будет переживать и пережёвывать произошедшее по кругу, но пока ничего такого. Может, из-за Бориса? Видно невооружённым глазом, как он выделяется. Уилл заметил это ещё на школьном дворе. Его притягательная новизна, вкус другого штата, повадки, свойственные только жителям больших городов, необычный для провинции стиль — местные так и липнут взглядом, дай волю, сожрали бы. Парни наконец доходят до супермаркета. Мощно работающие кондиционеры вмиг остужают согретое солнцем тело, механический холодный свет режет глаза. Всё кажется искусственным: и люди здесь, и продукты. Уилл недовольно оглядывается, протискивается через тележки, торопясь за Борисом, который проворно скачет меж полок. Они наконец останавливаются у напитков. Поскорее бы выйти на улицу — чувствует себя Уилл здесь как в картонных декорациях. — Гавно местечко, да? — говорит Борис, впервые за день сам начиная диалог. Точнее и не скажешь. Байерс угукает, незаинтересованно разглядывая бутылки с химией. — Вот только здесь продаётся моя любимая газировка, капитализм победил, — он жмёт плечами и шустро закидывает несколько банок себе в приоткрытый рюкзак. Ещё и с таким непринуждённым лицом. — Ты чего делаешь? — Уилл удивлённо таращится, чувствуя себя замешанным, нервно оглядывается по сторонам в надежде не быть пойманными. — Ты сейчас намного подозрительнее меня выглядишь. Он закидывает сумку на плечо, уже не торопясь тащится по соседнему отделу. Разглядывает бутылки, дотрагиваясь пальцами. Уилл, не отошедший от мысли, что он соучастник кражи, так и стоит меж напитков, пялясь на следующие действия Бориса. Сколько его мама выплачивала из собственной зарплаты за таких воришек. Байерса помладше это всегда раздражало, а мягкосердечная мама никогда не злилась. «Уилл, в жизни бывает всякое, с возрастом ты поймёшь». И Уилл действительно понял, только ситуацию с Борисом это никак не красило. Он же не хлеб с молоком ворует. А газировку. Может, ему вообще не дают карманных денег? Уилл медленно выдыхает и наконец двигается с места. Ноги будто ватные — не от страха даже, а от странного ощущения, что он причастен, даже если ещё ничего не сделал. Он догоняет Бориса у алкогольной полки. — Ты… ты же понимаешь, что это воровство? — тихо говорит он, почти шёпотом, будто сами бутылки могут его услышать. Борис не отвечает сразу. Берёт одну, крутит в пальцах, рассматривая этикетку, потом ставит обратно и тянется за другой. — Ага, — бросает рассеянно. — И? Уилл сглатывает. Вот оно. Это «и?» бесит сильнее, чем если бы тот начал оправдываться. — И… — он теряется, понижает голос ещё сильнее. — Нас могут поймать. Меня — точно. Я… я никогда— — Не воровал? — перебивает Борис, даже не глядя на него. — Видно. Он улыбается уголком губ, но не зло — скорее устало, как человек, которому это всё давно неинтересно. Борис серьёзно хочет стащить спиртное? Уилл пробовал единожды, с разрешения Джонатана. Не сказать, что ему понравилось — отдавало привкусом жестокости и пренебрежительности, эмоциональным насилием, страхом. Если коротко — отцом. — Расслабься, Горшочек. Тут камеры — муляж. А если и нет, они смотрят на кассы, не на напитки. Он аккуратно задвигает бутылку во внутренний карман пиджака. — И охранник, ну, если что, бегаешь ты быстро, как мы сегодня выяснили. Уилл хмурится. В груди поднимается тяжёлое и липкое волнение. Ему нечем возразить Борису, кроме взываний к моральным нормам. — Это неправильно, — упрямо говорит он. — Люди за это платят. — Ты платишь за налоги, за войну, за бензин, который дорожает каждый месяц, — пожимает плечами Борис. — А за газировку — нет. Баланс, типа. Он смотрит на Уилла наконец прямо. Взгляд спокойный, ни капли стыда, но Уилл чувствует вызов в глазах — скорее даже искру игривости, будоражащую нутро. — Ты ребёнок, идиот. Вообще ещё ни за что не платишь. Парень закатывает глаза в манере Майка и скрещивает руки на груди. — Душнила, — говорит он на другом языке. — Ты можешь просто постоять в стороне. Я тебя не тяну, — Борис, как фокусник, заставляет бутылки исчезать, кажется, в бездонном пиджаке. — Взять тебе чего-нибудь? — Я не… — он запинается. — Я не хочу быть соучастником. — Тогда отвернись, — легко говорит Борис и уже делает шаг в сторону выхода. Вот это задевает. Байерс не хочет просто стоять в стороне, чтобы за него опять что-то делали, чувствовать себя обязанным. Ему надоела эта извечная позиция слабенькой принцессы, нуждающейся в защите. В горле встаёт ком. Уилл замирает. Если сейчас ничего не сделать, то всё так и останется. Может, сдать Бориса? Что-то вроде кармы за всех тех наглых воришек, что таскали из маминого магазинчика. Секунды тянутся мучительно долго. Где-то пищит касса. Скрипуче едут тележки. Кто-то смеётся слишком громко, орут дети, совсем рядом кашляют. А что скажет Майк, если узнает об этом? А он точно узнает — ему врать сложнее всего. Стоит Уиллеру чуть надавить, парень лопнет в первую секунду, вывалив оголённую, стыдную правду. А может, просто попробовать? Планета же не взорвётся от ещё одного импульсивного решения Уилла. Возможно, не взорвётся — сегодня их как-то чересчур много. — Ты вообще понимаешь, что если нас поймают… — начинает он и осекается. Борис останавливается. Не оборачивается. Выглядит он слишком надуманно и пафосно — от этого сильнее цепляет Уилла. Вот ему вообще плевать, что о нём подумают. Флёр пофигизма был уловим ещё с первых минут знакомства: взъерошенные волосы, перепачканная одежда не по размеру, хищный взгляд. Уилл думает, что Борис точно уверен в каждом своём решении на сто процентов. Для этого ему не нужно советоваться ни с кем по пятьдесят раз — сам с собой он не спорит. Борис управляет своей жизнью как хочет. Уилла колет зависть, пробирается под кожу. — Понимаю, — спокойно говорит Борис. — Горшочек, мне всё равно. И вот тут что-то внутри Уилла щёлкает. Всё равно. Ему — ровно на всё. Не криво и не косо, не рвано — ничего не путается. Одна сплошная линия. Уилл хочет так же. Он смотрит на полку, на банки, на яркие цвета — слишком ненастоящие. И вдруг делает шаг вперёд. Переступая границу. Берёт одну — холодную, скользкую. Почему одни могут, а другим суждено вечно чего-то бояться? Надоело. Сердце ударяет так сильно, что, кажется, его слышно. Должно быть всё равно. Ровно. — Я… — он быстро кидает банку в свой рюкзак, тут же жалея: всплывает тысяча последствий. — Это не потому, что я согласен. Борис поворачивается. Смотрит на него секунду, оценивая. Потом ухмыляется — Уиллу даже кажется, что это подобие улыбки. Так притягательно, необычно живо; от него это кажется наградой. — Конечно, нет, — говорит он. — Ты просто хотел пить. Мама была права. Уилл понял с возрастом. Парни обходят кассы. Борис тупит у сладостей, будто это у Уилла полные карманы наворованного. Но сейчас и та жестянка, взятая наобум, кажется непосильной ношей, давящей на мозг. Не даёт чётко мыслить, отдавать отчёт. — Пошли уже, — торопит шатен, мнётся, не зная, куда себя деть. — Мы же с тобой не пожилая пара, можешь один выйти, — говорит патлатый, разглядывая новые упаковки — точнее, небольшие баночки, вмещающие куда больше жвачки, чем обычно. Но он не может. Уверен — так его точно поймают. Слишком уж вид испуганный, провинившийся. Уилл хватает три заинтересовавших Бориса бутылька и, торопясь, суёт себе по рукавам. — Теперь мы уйдём? — психует шатен. Борис смеётся, но плавно качает головой. Аккуратно кладёт ладонь ему на спину, подталкивая к выходу. — Ты главное глаза свои обосранные спрячь, а то и тупой догадается, — шепчет, наклоняясь к нему чуть ближе. Уиллу кажется, что все смотрят только на них. Что они всё знают. От этого шаг дёрганый, совсем неестественный, как бы он ни старался. Он ждёт окрика. Руки тянутся вспотевшими пальцами к лямкам рюкзака. Жвачка внутри бьётся друг о друга, издавая характерный звук. Уилл не знает, что делать, дыхание учащается. Их точно поймают — по тупости Уилла. Но ничего не происходит. Автоматические двери раздвигаются, и тёплый воздух улицы накрывает их обоих. Только тогда Уилл осознаёт, что улыбается, быстро дышит, адреналин ударяет в голову. Парень начинает глупо хихикать. Не может стоять на месте — скачет вокруг Бориса, пытаясь сбросить напряжение. — Это было так тупо, — говорит он. — Это очень тупо! Нас чуть не поймали! Ты же видел, как девушка за кассой смотрела? Какой ужас! Уилл машет руками у лица, всё так же нервно посмеиваясь. — Добро пожаловать в клуб, — отвечает Борис и щёлкает банкой, открывая её. — Первый раз всегда самый стрёмный. — О нет, это был единственный раз, — Уилл открывает рюкзак, достаёт свой трофей, задерживает на нём взгляд. Он доказал себе всё, что хотел, теперь ему это ни к чему. — Я к тому же не пью. Он протягивает кудрявому банку. Тот с издёвкой косится на Уилла, всем видом показывая, что не верит. — Конечно. Первый и последний. А жвачку себе всю зажмотил, да? Байерс усмехается, вытряхивая из рукавов баночки. Они отходят от входа, присаживаются на низкий бетонный бордюр у парковки. Асфальт ещё чутка мокрый, солнце снова выглядывает из-за облаков. Уилл жмурится, закрываясь ладонью. — Зачем мне воровать, если я могу купить? — спрашивает он. — А ты разве не кайфанул от этого чувства безнаказанности? — Борис ставит перед Уиллом газировку. Тот тянется, чтобы взять, но отмалчивается, ехидно улыбаясь. Кудрявый резво накрывает жестянку ладонью, сверлит острым, но ленивым взглядом. — Кайфанул же? — Ни капельки, — отвечает Уилл, игриво уводя глаза в сторону. — А если хорошо подумать? — Ты мне не веришь? — Я же вижу, что понравилось. — Да, ты много чего видишь, — говорит Уилл, осторожно постукивая пальцем по банке, прощупывает почву. Он намекает на случай в столовой, что до сих пор прозрачно витает в воздухе. — Например? — Борис закуривает. — Не вынуждай меня говорить. Уилл щёлкает язычком, открывая банку, что недовольно шипит. Они пристально смотрят друг на друга. Парень никогда не был хорош в разговорах на выносливость — ему не нравятся все эти игры с намёками. Сейчас он не может говорить прямо — опасно, он совсем плохо знает собеседника. — Ты много на себя берёшь, — Борис усмехается, затягивается глубже. — Вчерашний день ты себе явно приукрасил. Собеседник сидит, развалившись, будто это место принадлежало ему задолго до их прихода. Он опирается локтями на колени, но спина при этом не сутулится — скорее лениво выгибается, удерживая равновесие на каком-то внутреннем, хищном спокойствии. Одну ногу он вытянул вперёд — носок цепляется за асфальт. Другая согнута, колено чуть выше, создаёт ощущение небрежной асимметрии, как у человека, которому неудобство просто не приходит в голову. — А как ты тогда понял, что я о вчерашнем? — парирует Уилл, отмахиваясь от едкого дыма. — Подловил. И что ты хочешь услышать? — Борис лениво наклоняется вперёд, чуть смещая локоть, следя за движениями Уилла. — Ты знаешь. — Без понятия, — усмехается он. Дым клубится между ними, создавая почти интимное пространство. — Я о столовой. — Ты о своём стрёмном побеге? — Была причина. — О, бля, если причиной была моя улыбка, то я просто вежливый. Или вы, деревенщины, такие тонкие нюансы не понимаете? — Ты свою самодовольную ухмылочку улыбкой называешь? — Ого, с Майком ты такая же язва? — Борис играет бровями, дразнится, выдыхая терпкий дым в лицо Уилла. — Так ты видел, — Байерс закашливается. — Я видел только то, что ты сам показал, но догадаться несложно. — Это о чём же? — Не вынуждай меня говорить, Горшочек, — повторяет он, намеренно растягивая последнее слово. Уилл фыркает, отворачивается, делая вид, что слишком занят банкой. Он сдаётся первым, оставаясь всё-таки не до конца уверенным, говорят они об одном и том же или каждый думает о своём. Он делает глоток — холод обжигает горло, отвлекает ровно на секунду. Окидывает взглядом парковку, ряды машин, треснувший асфальт, будто там есть что-то невероятно важное. — Ты невозможный, — бормочет он наконец. — Мне так уже говорили, — спокойно отвечает Борис. Он откидывается чуть назад, опираясь ладонями о бордюр, запрокидывает голову к небу. Сигарета тлеет между пальцами, дым уходит вверх, растворяясь в тёплом воздухе. — И прекрати называть меня Горшком, — Уилл перебирает фенечку, сплетённую Джейн. — У тебя уже есть кличка? — Я на собаку похож? — Ну… — Борис замолкает, будто всерьёз прикидывает варианты. Уилл не выдерживает. Фыркает и, не глядя, пинает его носком кеда в голень — легко, больше обозначая движение, чем вкладывая силу. — Даже не думай, — предупреждает он, пряча улыбку и снова принимаясь теребить фенечку. Борис коротко хмыкает, переводит взгляд вниз, на ногу, потом обратно на Уилла. Лицо его выражает больше развлечения, чем упрёка. — А как тебя тогда называет Майки? — Серьёзно, Майки? — шатен хмурится, косясь на парня. — У меня и кроме него друзья есть. — Так и как же? — не унимается. — По имени, балда. — Я думал, тебя зовут Уилл. Повисает пауза. Они смотрят друг другу в глаза. Борис первым прыскает от смеха, прикрывает лицо рукой, вторую слегка вытянув внутренней стороной вперёд, будто берёт тайм-аут. Байерс хихикает как можно тише, стараясь скрыть. Он смотрит на парня, что шипит, чуть скрючившись. Как содрогается его спина, подпрыгивают кудри, звенят склянки, припрятанные в пиджаке. Сейчас он кажется совсем другим — нет той напыщенности, холода, пробирающего до костей, и иллюзорной фантомности. Он смеётся, жмурится от боли, что доставляет разбитая губа, и снова хохочет. Уилл думает, что хотел бы разглядеть его получше, запомнить точнее, чтобы нарисовать как можно реалистичнее. Передать всю ту лёгкость, несвойственную усталому на вид Борису. Он хочет быть уверен, что ему не почудилось, что он действительно это видел. Уже отходя от супермаркета, Уилл вспоминает о новой кампании, на которой вроде как обещал появиться. И что ему сейчас делать? С одной стороны, ему бы очень хотелось познакомиться с Эдди и провести время с друзьями как раньше. В легендарном подвале, где воздух плотный, ощутимо влажный, а от дивана пахнет пылью и детством. Там и фильмы ужасов страшнее, и закуски кажутся вкуснее. Можно без зазрения совести прикасаться ногой к ноге друга, а плечом к плечу, ссылаясь на тесноту, вжиматься на особо пугающих моментах и не переживать за румянец, что в темноте не увидят. С другой стороны — сегодняшняя неразбериха, которую придётся объяснять либо перед сессией, либо же после неё. Повезёт, если не во время, как в крайний раз. Может сослаться на болезнь и остаться дома. А если Уиллер и туда заявится? Сегодня он уж очень целеустремлённо искал Байерса. С годами тот становится всё более твердолобым. Мысли заставляют Уилла непроизвольно громко выдохнуть. Может напроситься с Борисом? Только если не домой, а то будет уж совсем неловко. А почему он вообще бегает от Майка? Правда ли причина только в нежелании объясняться и видеть это встревоженное лицо? Точно, Уилл обижен, вроде как. Прямо сейчас ему всё равно — не хочет и всё. Можно же побыть эгоистом. Вдали от друзей и с кем-то новым это получается особенно хорошо, пусть это, скорее всего, и разовая акция. Борис не выглядит как тот, с кем делят бранчи, обсуждают задания по литературе или вместе готовятся к экзамену по математике. Маловероятно, что они вообще здороваться будут. — А ты сейчас куда? — как бы невзначай интересуется Уилл, убрав руки за спину. — У меня вроде как дела, — жмёт плечами Борис, не сбавляя шага, вливая водку в газировку так буднично, будто это вода. Уилл наблюдает за этим слишком внимательно. За тем, как бутылка исчезает в рюкзаке, как пальцы привычно закручивают крышку. Он пытается собраться, всеми оставшимися силами отгоняет от себя мысль, что навязывается и выглядит жалко. — А если я с тобой? — выходит крайне неуверенно, поджимает губы. Борис останавливается не сразу. Делает ещё пару шагов, потом всё-таки оборачивается. Смотрит так проницательно, вернув свой утомившийся взгляд. — Зачем? А Уилл не знает, что и сказать, не получив потом от Бориса порцию шуток, приправленных сарказмом. — Просто, — Уилл пожимает плечами, избегая взгляда. — Домой не хочется. И к друзьям… тоже пока нет. Борис смотрит на него пару секунд, будто взвешивает — не слова, а самого Уилла. Потом коротко хмыкает, трясёт бутылкой с намешанным. — Это не прогулка, Горшочек. — Я понял, — слишком быстро отвечает Уилл. — Я мешать не буду. — Ты мне с самого утра мешаешь, — с усмешкой говорит Борис и отворачивается. — Вообще-то ты предложил прогулять, — аккуратно, но настойчиво подмечает Байерс. Слышится излюбленное: — И? — Возьми ответственность. Борис поворачивается, одним своим лицом говоря: «Что ты вообще несёшь?» Первое, что приходит в голову, лишь бы уговорить, как-то уломать. — По-моему, ты перекручиваешь. Будь Уилл наглее или тупее, то вцепился бы в парня, пока тот не согласится. Смирившись с не самым приятным исходом, шатен замедляется, уже не так уверенно шагая следом. Он хочет сунуть руки в карман кофты, но мешает что-то громоздкое. Точно. — Не возьмёшь меня — плеер не отдам, — блеф как последняя надежда. Конечно, отдаст, но Уиллу ничего не остаётся. — Он чё, всё это время у тебя был? — в голосе Бориса проскальзывает удивление. Уилл пожимает плечами, будто речь идёт о какой-то мелочи. — Ты его уронил ещё утром. Он достаёт чёрно-красный плеер из кармана, держит на вытянутой ладони. Пластик затёртый, с трещиной сбоку — не новый, но явно любимый. Наушники спутались, один провод перемотан изолентой. Уилл бросает взгляд на вставленную кассету, где острыми буквами выведено «SATB». Борис пристально смотрит на парня, дольше, чем нужно, от чего шатену становится не по себе. Потом усмехается, тянется, но не забирает. — Ага, а ты его, типа, как свой козырь держал? — Типа, — старается звучать как можно круче, мол, так всё и было задумано. — Ладно. Только без вопросов, — наконец говорит он и забирает плеер, засовывает в карман пиджака. Уилл, не сдерживая улыбки, активно кивает.