Забытый сын

      Спина горит огнём, немеет. И он кричит от боли, что по существу разливается по нему. Обнимает свои плечи, такие же израненные, звёздами усыпанные. Неподалёку стоят братья. Тянутся к нему. Но он только и может, что смотреть на белоснежное сияющее пятно впереди. — За что, Отец? — хрипит он.       Голос отца раздаётся, словно гром среди ясного неба. И само небо полыхает, гремит точно так же. Небо темнеет, клубится той самой мглой, что его душит. — За что, за истину, что я вещал тебе? Крылья горят и пылают. Лопатки сводит от боли.       В конце концов гром вновь полыхает в небе, ибо голос его сердит и яростен. Ибо взгляд его такой же пасмурный, как облака, и обжигающий, как холодный свистящий ветер.       В конце концов он пал.       И крылья его сгорают до самого конца. Дин кашляет, распахивает глаза да обхватывает себя руками. Отчего-то его трясёт, отчего-то лопатки сводит яростной неумолимой болью, ещё более сильной, чем раньше. Он ругается, пытаясь сползти с постели, но только задыхается сильнее. На глазах появляются слёзы.       Чёрт побери. Эти сны преследовали его с самого подросткового возраста. И теперь невнятные образы словно становятся сильнее. Словно бы дышать ему не дают. Из ночи в ночь напоминают о себе, призраком преследуют неупокоенным. Да, наверное, никогда и не упокоятся.       Суть снов Дин никогда не понимал. Но видел одно и то же падение, один и тот же огонь и гром, грохочущий в небе, точно хлыст, раздирающий кожу. — Вот же сука, — всё же хрипит он.       Раскидывает руки, только до спины не добраться никак. Всё ещё болит адски. Рядом раздаётся шорох. Скрип. Но Дин не дёргается, почти не замечает, если честно, слишком уж оглушённый вспышкой ноющей боли. — Эй, эй, Дин, ты как? Опять? — рядом присаживается Сэмми, осторожно кладёт холодную руку ему на спину, и это вроде даже помогает. Холод ладони отрезвляет, унимая боль.       Дин только кивает, постепенно пытаясь расслабиться. — Тебе что-нибудь нужно? Может, массаж? Мазь? Вроде тот отвар, что сделали ведьмы, помогал тебе.       Дин усмехнулся. Вот до чего он докатился, чтобы пользоваться ведьминскими приблудами. И это не более чем стыд для него как для охотника. Отец бы не одобрил. Хотя если уж говорить об отце, его давно нет. Чёрт возьми, он бросил их с Сэмми давным-давно, да и, наверное, просто умер. Не иначе. Честно признаться, Дин по нему не то чтобы скучал. Временами вспоминал, временами ощущал тоску тянущую, но не более. В конце концов, без упрёков отца жить оказалось проще. Больше не следовать чужим указаниям, больше не ощущать себя никчемным мальчишкой всякий раз, когда ему не удаётся защитить брата. Более не испытывать тот гневный разочарованный взгляд на себе, так и прилипающий к коже. С тех пор охотиться проще. Правда, всё ещё напрягает нахождение брата рядом. Ибо привычка никуда не делась. Ему всё ещё необходимо видеть, где он. Ему всё ещё необходимо защищать его, ибо так поступил бы старший. И сколько Сэму не говори, сколько не отправляй его жить обычной жизнью, младший упирается. Да так насупливается смешно, что противиться его желанию быть рядом и сил нет. — Я хотел уйти с тобой. В нормальную жизнь. Но без тебя… Если ты решишь продолжать охотиться, то я с тобой. В конце концов, кто-то же должен прикрывать тебе спину, — всегда с жаром говорил брат.       Дин качал головой, вспоминая, сколько раз Сэмми пытался от них с отцом сбежать. Сколько раз просил Дина пойти с ним. Чуть ли не моля его. Дин же отказывался, не хотел оставлять отца одного. Тогда думал, что любит его и что отец без него не справится. В какой-то момент Сэмми всё равно ушёл, бросил их с отцом. И Дин не признается никогда, как ему было больно от этого. Как было непривычно не слышать голос брата, как непривычно было не видеть его патлатую голову и как ему было одиноко в то время, когда они путешествовали с отцом. Ибо тогда не с кем было обсудить охоту, просто пошутить и посмеяться. Нельзя было ощутить в полной мере, что спина всегда прикрыта… Нельзя было ощутить тот самый комфорт, что Дин ощущал с братом всегда. Охота с отцом подразумевала другое: подчинение, строение и точность. С отцом не поговорить, точно не пошутить, не поймёт и осудит. Но, в конце концов, и бросить его Дин не мог. Правда, как оказалось, Джона это не касалось совершенно, раз он так легко бросил его однажды на одной из чёртовых миссий, где ему чуть глотку не перегрызли, если бы не появившийся вовремя Сэм. И если бы ни его видения, одолевающие последние месяцы, Дин бы, наверное, был бы просто мёртв. В конечном итоге Сэмми признался, что учиться нормально не мог, зная, что Дин с отцом. Что его съедало беспокойство, а потому теперь не бросит его. И это было даже лестно.       А сейчас… Сейчас уходить из охоты не имело смысла. Это у него под кожей пришито нитками стальными. Не отодрать. Отец постарался на славу: вбил знания, вбил цель и суть его. Перешил всё на свете.       Теперь бросать охоту смысла не было. Дин пытался. Но ощущения не те. Словно бы он теперь чужой для нормальной жизни и для нормальных людей. Словно бы он был чудовищем в человеческой шкуре. Старик постарался отлично, что ещё сказать. Иногда Дин думал, так выражалась отцовская любовь или же это была ненависть? К ответу он так и не пришёл, да, наверное, и не хотел его попусту знать. Порой легче жить, не ведая правды.       Но у него был Сэмми, а значит, справятся со всем. Тем более Дину нравилось ощущать те искорки благодарности, когда он спасал людей. Ему нравилось ощущать азарт от битв, а после дни отдыха, когда они с Сэмми пытались отойти от произошедшего, шутя и переругиваясь из-за всякой ерунды. В конце концов, ему нравилась жизнь в дороге и запах её свободы. Когда ты можешь быть везде и нигде сразу. Когда машина мчится по трассе и ты видишь, сколько было пройдено и как далеко ты можешь уехать. Он выныривает из воспоминаний, когда руки касаются его щёк. Сэмми выглядит ещё более испуганным, его губы дрожат, а на глазах вот-вот выступят слёзы. Вот же чёрт.       Дин слабо улыбается. — Всё нормально, Сэмми.       Брат яростно качает головой: — Не правда.       Дин только губы поджимает и рукой машет. Не правда. Разумеется, не правда. Разумеется, не правда, потому что спина всё ещё огнём горит, там где лопатки. Словно крылья прорезаются. А может, и вовсе отвалились, а потому так больно. На миг Дин представляет себя с этими самыми большими неповоротливыми крыльями. Что ж, зрелище это воистину отвратительное и устрашающее. Не сдержавшись, он смеётся хрипло, тут же ловя недовольный и настороженный взгляд брата. — Болит так, словно у меня крылья вырастут. Как думаешь, какие, как у летучих мышей или как у птиц? — всё же не сдерживается, за что тут же получает толчок в бок. — Придурок, — но в словах брата нет ничего, кроме ласки и нежности. И Дин не верит этим словам ни капли. — Сучка, — только отвечает он. — Тащи свою мазь. Иначе буду ощущать себя столетним дедом. Хотя, наверное, уже поздно.       Сэмми глаза закатывает, но с постели встаёт. Вскоре возвращается обратно и начинает втирать дурно пахнущую мазь. Пахнет действительно отвратно, какой-то блевотиной, если честно. Но действенная до ужаса. А потому запах придётся потерпеть. А там… Им всё равно скоро выезжать.       Дин наблюдает, как за окном расцветает красное зарево. Как лучи солнца ползут в комнату, лениво так, точно коты потягиваются. А сам думает, чем же он так провинился, что ни одна ведьма ни врач помочь ему не могут в этой беде?       В конце концов, ощущать себя по утрам старым — отвратительно.       В итоге они больше не спят. Сэмми помогает ему одеться, они собирают вещи и выходят из мотеля. — Что ты там говоришь, куда нам нужно ехать? — Канзас, — только и говорит Сэмми унылым, совсем серым тоном.       Дин его понимал. У самого внутри всё сжималось от этого слова. Но ничего не поделать. Канзас так Канзас. Когда-нибудь они должны были вернуться в родные края.

***

      Беспокойство. Вот что ощущал Дин последние несколько дней. Беспокойство зудело под кожей, елозило и вибрировало, точно ждало чего-то. Беспокойство в его мозгу шевелилось, отчего каждую ночь сны становились ещё более яркими и болезненными, чем прежде. Он и вовсе даже начал запоминать их ещё лучше и чётче.       И беспокойство съедало его сейчас, когда он сидел за рулем своей горячо любимой малышки и смотрел вперёд на трассу в не менее родной город. В Канзасе всё началось, и сейчас они едут в это пекло памяти и траура. Что ж, весьма не радостная перспектива. Но работа не ждёт. Да и отец не одобрил бы его трусость… Если бы узнал. В конце концов, он пытался воспитать хорошего охотника, защитника, но не слюнтяя и тряпку.       Но ощущать тревогу сейчас… Было странно. Казалась она какой-то иррационально сильной.       Дин вздохнул, покрепче сжал руль. Головная боль вновь вернулась. Возможно, было плохим решением ехать не выспавшись толком. Но и спать после кошмаров он более не мог. — Эй, Дин, ты как, в норме? — Брат, разумеется, всё заметил. Всегда замечал всё. Вот же мелкий наблюдательный засранец. И ведь иногда эта его внимательность коробила Дина, точно с него кожу снимали, обнажая увечья и травмы. Ощущение обнаженности ему не нравилось. Но Сэмми был мастером рентгеновских взглядов, а ещё если учесть его экстрасенсорную чуйку и видения… Так вообще, его стоит бояться в первую очередь. — Я в норме, Сэмми. Не парься.       Так они проехали, пожалуй, с час, прежде чем пустынное поле не сменилось поредевшим леском, сквозь который сочился яркий солнечный свет.       Пожалуй, в норме Дин не был. Его голова начала пульсировать сильнее, так что в какой-то момент ему начали чудиться неразборчивые голоса… Словно пение, окутавшее сознание. От неожиданности он ругается, пытаясь затормозить, но перед глазами всё плывёт. Сэмми вовремя хватается за руль, выравнивая машину.       Глаза у Дина слезятся. Горячие слёзы стекают по щекам, и он с какой-то отстранённостью думает о том, что вместо слёз может быть кровь.       Почему-то эта мысль казалась ему до боли забавной и весьма неожиданной… А ещё почему-то правильной. — Нет, давай я поведу. Это не обсуждается.       Дин только смог кивнуть, потирая виски. Отголоски пения всё ещё терзали его голову.       В конце концов, это было началом странностей…       Но кто же знал, что их будет ещё больше?

***

      Город Лоуренс встречает их тишиной. Какой-то странно благоговейной. Город Лоуренс встречает их отдалённой тоской, что в сердце клубится, памятью и чем-то слишком болезненным.       А ещё до ужаса странными людьми. Дин напряжённо смотрит на эти улыбающиеся лица, слишком приветливые, с почти блаженным выражением. Смотрит в глаза пустые, светлые, словно туманной дымкой застланные. И внутри что-то сворачивается неприятным узлом. Становится интереснее, когда в полицейском участке никто не в курсе о пропавших людях.       Становится почти до тревожного смешно, когда один из полицейских всё же говорит: — То был грех, и за грех они поплатились.       "Вот же блядь", — подумал тогда Дин, переводя взгляд на такого же не понимающего Сэма.       Они пытаются разобраться в этом дерьме целый день, прежде чем Дина в край не заебывают эти отсутствующие лица, словно кукольные. Осталось только покрыть лаком глянцевым, чтобы все эти люди были похожи на статуэтки. — И какие ваши варианты, Шерлок? — устало спрашивает Дин, откупоривая бутылку пива.       Он морщится, когда делает глоток. Головная боль не проходила целый день, а к вечеру и вовсе стала более сильной, будто бы его приложили пару раз об асфальт. А такое, к сожалению, случалось слишком много раз, чтобы забыть, каково это, когда думаешь, что череп трещит по швам. Да и этот странный зуд под кожей, не дающий покоя, странно знакомый, а потому пугающий этой знакомостью.       Он вновь смотрит на Сэмми, что взгляда от него не отводил. И по его лицу можно прочесть сразу, насколько он обеспокоен его состоянием. Дай бог, сейчас начнёт ещё лекцию о здоровье читать. — Может, тебе не стоит… — и правда начинает.       Дин отмахивается слишком устало. — Слушай, мне просто жизненно необходимо это пиво. Я на эти рожи вдоволь насмотрелся, в кошмарах будут сниться. Честное слово, это напоминает мне дело с культом, ну помнишь то, где люди поклонялись богу просветителю, а на деле все просто укурились трупным прахом. Правда, здесь всё это возведено в абсолют.       Брат поджимает губы, в его взгляде всё ещё читается неодобрение, но, если честно, Дину всё равно. Лучше было бы пойти в бар и выпить… Но видеть этих блаженных не хочется, жутко становится даже ему. Да и как представит, что у этих святых и пиво под запретом может быть, ибо грех, становится ещё более не по себе. — Так что думаешь?       Сэмми мнется, бросает ещё один взволнованный взгляд, а после вздыхает, да ещё так тяжело и горестно. — Не знаю, Дин. Попробуем понаблюдать завтра. Может, стоит проверить местную церковь… Чаще всего окультисты любят такое… Сам знаешь.       На том и порешали.       Ночь выдаётся безоблачной, слишком длинной и мрачной. Ночью Дину снятся сны, которых он не понимает. Кажется, небо разразилось грозой, кажется, из его горла вырвался болезненный крик, и кто-то пытался за него ухватиться, он видит белоснежное пятно впереди.              Но в конечном итоге разум поглощает тьма.       На утро лопатки сводит ещё сильнее, и Дин задыхается от боли, пугая брата до чертиков.       Разумеется, Сэмми обвиняет во всем этом алкоголь. Чертов умник.       Через пару дней всё кажется возводится в абсолют. И с каждым чёртовым часом, проведённым в городе, Дину всё труднее становится сосредоточиться. Внимание рассеивается, распыляется, а потом тут же концентрируется на боли в голове. — Дин, перестань. Поехали отсюда, — в сотый раз взволнованно говорит брат, прижимая холодную руку к его пылающему лбу. — Это чёртово место тебя убивает. Я чувствую это.       Дин головой качает, ему отчего-то хочется зарычать, но из горла вырывается мат от очередного приступа. — Сперва закончим это дерьмо, а уже после уедем.       Он молчит о том, что готов костьми лечь, лишь бы завершить начатое. Не в его это характере оставлять дело незаконченным, не в его приоритетах ставить себя выше других. Не так его отец учил и воспитал. Отец воспитал его солдатом, человеком, кто может вытерпеть боль как душевную, так и физически. Человеком, который будет думать сперва о Сэмми, после о других, и где-то на заднем плане о себе. Потому что подохнуть нельзя, ибо тогда покажешь себя слабым. А Дин слабым никогда не был. Потому теперь эта мысль о том, чтобы уехать, бросить всё, показав свою некомпетентность, выводит его из себя.       А потому они продолжают, роют что могут, расспрашивают одурманенных, совершенно укуренных, походу, жителей. Ибо не может быть у людей всё быть хорошо… По крайней мере у всех разом. Люди по своей сути нестабильные и эгоистичные, каждый по-своему. Уже множество раз видел, как мёртвые доставали живых, а живые — мёртвых. Как порой живые проклинают друг друга из ненависти и обиды, а иногда, что ещё хуже, из любви. Он много раз видел один и тот же сценарий, где родной человек предаёт другого. А потому видеть это всеобщее счастье странно и отвратительно, инородное оно, неправильное.       Они роются в книгах, пытаются найти следы присутствия ведьмовства. И ничерта не находят. Даже экстрасенсорные способности Сэмми молчат. — Я чувствую, что дело нечисто, но не понимаю в чем дело, — сокрушался брат.       Дин молчал. У самого нутро от злости сводило. А еще сны эти дурные, с каждым днем все ярче становились. И теперь он помнил и крылья большие белые, и глаза синие, в которых пламя полыхало, и ощущение предательства, сжигающее его изнутри.       В итоге все эти раскопки приводят в церковь. В конечном итоге тварь, что им встретилась, не похожа на тварей, что была раньше. Уродливая, худощавая и чёрная, напоминающая дым. — Дементор что-ли, — шутит Дин, получая толчок под ребра от брата.       Шутку о Гарри Поттере явно не оценили. Очень зря. Ибо Дину было смешно до чертиков. Особенно тогда, когда ни одно из оружий не работает, и ни одна из молитв не помогает против этой твари. Зато она цепляется за него мёртвой хваткой, своими длинными тонкими костяными руками, и кажется, пытаясь вытянуть душу.       Шутка о Дементоре была пророческой…       Дин даже успел саркастически подумать, а не экстрасенс ли он сам.              Ну мало ли, все это дерьмо по родословной передаётся. Не только же Сэмми крутым гонять со своими сверхспособностями.       Холод пронзает его до костей. Где-то рядом находится Сэмми, испуганный, явно пытающийся его отодрать от тела существа. Кажется, он даже звал его. Дин, честно, не слышал. Только и мог, что барахтаться, пытаясь не задохнуться, и ощущать сковывающий тело холод.       Умирать так скоро он не планировал. Хотя знал, что скорее всего сдохнет на охоте. Только он-то и думал, что сдохнет на одиночной охоте, чтобы Сэмми не видел этого позора, чтобы не переживал боль потери вновь.       Сейчас он тоже, конечно, не собирается подыхать. Иначе, если он сдохнет, тварь ринется к брату, заберет и его. Допустить этого Дин не может, а потому барахтается из всех сил, пинается и пытается укусить то, чего укусить не может по сути, выплюнуть заклятие или молитву хоть одну. Но язык не поворачивается, кажется, примерз к нёбу. Он и может, что хрипеть…       Душа держится на ниточке. Он ощущает это. И в этот самый последний, как ему казалось, вдох, происходит сразу несколько вещей: комната сияет ослепительно белым светом, заставляя его закрыть глаза; тварь громко рычит, отпуская его на пол; и мир точно схлопывается, размазываясь по периферии сознания.       Дин отлетает в сторону, больно ударившись о каменную стену. Сперва даже не может сообразить, что происходит. Не тогда, когда чужие руки касаются его лица, как кто-то всхлипывает, прижимая его к груди. — Сэмми, — понимает он. И язык всё ещё неповоротливый, замёрзший.       Перед глазами всё плывёт, но со временем проясняется. Сперва он видел потолок теперь уже разрушенной церкви, после заплаканное перепуганное лицо брата, а уже потом замечает фигуру в паре шагов от них, в том самом месте, где была эта тварь.       Человек выглядит странно и в тоже время это самое нормальное, что видел Дин за последнее время. Даже их с Сэмом лица за последние дни потеряли краски и перестали быть такими привычными что раньше. Два трупа не иначе.       Человек кажется ему высоким. У него длинный бежевый плащь, растрепанные тёмные волосы и глаза яркие, синие-синие как водная гладь в зените Солнца. А может и как небо. Его лицо спокойное, даже чересчур спокойное и флегматичное. На первый взгляд. Дин же вздрагивает когда смотрит на него. —Кто ты, черт возьми?—выплевывает Дин.       Сэмми приподнимается , наконец тоже замечает незнакомца, а потому прижимает Дина к себе сильнее, напрягается, точно готовится закрыть его собой если понадобится. А Дину смешно с этого. Думает, что брат у него глупенький. Что не должен он его защищать. Что это Дину как старшему положено. Но кто его будет слушать разумеется?       Минутная нежность сменяется вновь настороженность.       Незнакомец смотри сперва на свои руки, после вновь на Дина. Глаза его расширяются. —Мне не показалось. —только и говорит он, делая шаг вперед.       Они с братом напрягаются сильнее. Сэмми и вовсе оттаскивает его к стене, кажется нащупывает демонический клинок, но незнакомец не обращает на это внимание. Он протягивает руку, но не касается. —Даниил... —говорит он странным мелодичным голосом. Мелодичным и точно бы искажённым.       Церковь вновь заливается светом и Дин кричит. Он усмехается, наблюдая за тем как младший ангел хмурится. Как его черты лица смещаются, становясь ангельскими. Как его множество глаз недоуменно моргают, а сущность трепещет. Ладно...Он не выдерживает и смеется громко, заливисто, откидываясь на рядом стоящее дерево райского сада.       Ка#+₽эль недовольно моргает, взмахивает крыльями, почти в обиде. И демонстративное отворачивается от него. — Ну же, прости меня, брат мой. Но вид твой слишком забавен. — Он вытирает глаза от выступивших слез. И вновь улыбается мягко. Протягивает руку к сияющему слепящему существу, наблюдая как это великолепное и огромное создание тут же льнется к нему, одаривая тёплый ласковым следом. — Раслабься. Ты слишком стараешься быть похожим на меня. А нужно стать самим собой. Таким каким ты себя ощущаешь. Но сперва выдохни, без этого форму не обрести. А ты же хочешь стать таким же как все братья, верно?       Ка#+₽эль моргает, его глаза вспыхивают голубым светом, и Он вновь ласково смеется, приподнимаясь с Земли и расправляя огромные белоснежные крылья. Подлетает ближе, нежится в чужой любви и ласки. — Ну, давай же. Повторяй за мной. И не расстраивайся если у тебя не получится. Для этого есть я. И я не уйду пока мы с тобой не решим эту маленькую проблему. Правда же?       Младший, недавно рождённый брат, трепещет крыльями.       Они продолжают тренироваться. И Он ощущает себя до ужаса счастливым.       Приходить в себя оказывается тяжело. Голова тяжелая, но по крайней мере не болит, как было до этого. Но отголоски сна тревожат сознание. Словно что-то надорвалось в голове. Но вот что Дин пока не понимает, уж слишком ощущает себя раздавленным если не убитым.       Он стонет, пытаясь пошевелиться и рефлекторно приподняться. Но его тут же останавливает движение рядом, нечто давит на грудь, заставляя его лечь на спину. — Не двигайся. Лежи. — Голос хриплый и уставший. Измотанный даже.       Дин приоткрывает глаза, и прежде всего их слепит яркое солнце. Уже проморгавшись, он видит рядом сидящего Сэмми. Лицо у него серое, с синяками под глазами. И в глазах страха столько, что Дину становится не по себе. Точно пучина морская, в которой нечто тёмное и древнее колышется и ждёт своего часа, то нечто, что колышет верхние воды и отчего поверхность моря тревожно раскачивается. — Ты как, Сэмми?       Брат хмурится сильнее. Сжимает челюсть на миг, вздыхает резко и тяжело. Кажется, он просто в ярости. — И ты спрашиваешь меня об этом? Это из тебя выбивали всю дурь! Меня почти не тронули. И, черт возьми, Дин! — В конце концов он просто машет рукой, совсем обессиленный. Молчит какое-то время, давая Дину возможность осмотреться.       Они в номере. В их номере, неплохо. Вот неподалёку стоят собранные сумки, вот на комоде стакан воды, а окна раскрыты нараспашку, и из них струится солнечный свет. — Знаешь, что самое странное? — вновь подаёт голос Сэм. Дин оборачивается, сосредотачиваясь. — Что тебя швыряли из стороны в сторону, били, как боксёрскую грушу, и пытались… Не знаю, что сделать, душу высосать, может, действительно… Ты выглядел, как дерьмо, пару часов назад… А теперь на тебе ни царапинки. Это хорошо, это правда хорошо… Но я не понимаю ни черта.       Весь запал брата сдувается. Дин видит это. А потому всё же поднимается, на пробу шевелит рукой, правда, не ощущая боли, просто тяжесть в теле. Тянется рукой к руке брата и легко сжимает её. — Ну… Это же хорошо, да? — сперва ухмыляется он, но беспокойство тоже его съедает. Сам не понимает, что за хрень произошла и была ли она вообще. А еще этот человек… На ум приходит его образ: эти странные синие глаза и то ощущение спокойствия, которое Дин на миг ощутил тогда. Он нахмурился сильнее, припоминая имя, сорвавшееся с чужих уст, то, как трепетно и благоговейно оно звучало тогда, — Он назвал меня Даниил.       Сэмми вновь нахмурился. — Дин… Я не понял ни слова из того, что он сказал. Для меня это была какая-то тарабарщина.       Вот же блядь…

***

      Лицо у Сэмми недоуменное, смущённое и возмущённое вместе взятых. И Дин усмехается, глядя на него. А после замечает большую бархатную коробку в виде сердца, а потому и его брови ползут от удивления вверх. Коробочка-то выглядит очень даже дорогой.       Он присвистывает. — Что, Сэмми, наконец, появилась поклонница? — а после озорно усмехнулся, добавив: — Или поклонник. Тоже неплохо.       Лицо брата перекашивается сперва от смущения, после от отвращения. Да такого ярого, что Дин усилием воли пытается сдержать смех. Одним только взглядом Сэмми мог подпалить их чёртов номер. — Фу. Прекращай… Мне не нравятся парни. Я не против… Этого, но нет…       Дин лишь добродушно усмехается, пожимая плечами. — Ну… Знаешь, если когда-нибудь ты придешь и скажешь, что у тебя появился парень, я не буду ругаться… Как отец. Он бы с нас содрал шкуру только за одно упоминание педиков. Сам знаешь.       Сэм закатывает глаза, но не спорит. Знает, что бесполезно. Но в то же время на его лице проскальзывает такая тоска и боль, что Дину тошно становится. Зря это он отца упомянул. Не стоило. Но его язык без костей, вылетит — не воротишь. Он было хотел перевести тему в другое русло, залить все шутками своими дурацкими или спросить про дело, сто процентов бы всё это сработало бы. Но не успевает. — Ты никогда не был как отец. Ты был лучше. Ты же знаешь это?       Ну, началось. Поучительный серьёзный тон, не менее серьёзный взгляд. Дин усмехается не менее тоскливо. Разумеется, не как отец. Может быть, чуть лучше. Всего лишь брат, который периодически не справлялся с одной единственной задачей — защищать младшего. Всего лишь брат, которому было радостно и тоскливо от того, что Сэмми наконец вырвался из этого дерьма, что заживёт спокойной нормальной жизнью, как то и должно быть… Быть может, только больно было оставаться одному… Слышать вечное недовольство отца, его порицание. Но это ничего, правда? Справлялись и не с таким дерьмом. Только вот каждый раз он боялся быть таким же, как отец. Боялся, что из его уродливой души вырастет нечто ещё более уродливое и безобразное. — Дин. Прекращай, — голос тёплый, но в нём проскальзывает боль. Он подходит ближе. Протягивает руку вперёд и по-дружески взъерошивает волосы. Дин на миг ощущает себя подростком, а не старшим братом. Вот же Сэмми и его огромный рост, и если бы не миловидное, всё ещё по-детски пухлое лицо, никто бы не сказал, что это Дин старший. — Ты воспитал меня и был лучшим в моей жизни. Так что прекращай. — Ладно-ладно, дружище. Ты прав. Не стоит раскисать. Тем более, что это у тебя там в коробке. Дай посмотреть, — а после легко выхватывает из чужих рук.       Сэмми, впрочем, не противится, но закатывает глаза.       Что ж… В коробке оказались конфеты. И Дин, на пробу, нюхает одну из них. Запах чрезмерно сладкий. И лицо у него тут же морщится. — Лучше бы алкоголь положили.       Сэм хмыкает, но ничего не говорит.       Но о конфетах они быстро забывают, когда раздаётся телефонный звонок. Дело никогда не ждёт.       О конфетах они забывают, не едят их, хотя ядом ни одна из них не пахла. Проверяли. Даже парочку экспериментов провели на выявление токсинов. И то ли яда действительно нет, то ли конфеты и правда были подарены от чистого сердца. Там уж и не важно. Забыли и забыли, в первый раз что-ли?       Зато отправитель, видимо, не забывает о них. На следующий же день, когда они заваливаются в номер, прямо перед дверью стоит ещё одна такая же коробка конфет. Лишь с единственным отличием — маленькой запиской с аккуратным каллиграфическим почерком: "Для Дина Винчестера".       Тогда-то они оба напрягаются, смешно оглядываются по сторонам и тут же скрываются за дверью номера. Но напряжение никуда не уходит, когда Дин открывает коробку и ощущает стойкий запах ликёра… Надо же, а ведь он недавно сказал, что лучше бы здесь был алкоголь…       Но, черт возьми, что это за шутки такие? Кто мог знать, что они здесь? А их настоящие имена? Их имени знать-то никто не должен, кроме разве что других охотников. — Дин, меня это напрягает, — только и выдавил Сэмми.       Дин кивнул. Его тоже это напрягало до усрачки. Но, впрочем, удержаться от того, чтобы не съесть хоть одну конфетку, не смог. — Ну, во всяком случае, конфеты зачёт. На вид как богатство, и на вкус тоже.       На ошарашенный и недоуменный взгляд брата Дин не обратил внимание. Ну а что, раз подарили такую роскошь, грех не попробовать. Другое дело, если он умрет от одной несчастной конфетки… Но что-то ему подсказывает — не в этот раз. — А вдруг там яд, Дин! — Вот и проверим.       Конфетная эпопея, впрочем, не остановилась. Порой они находили их в бардачке машины, на столах в гостиничных номерах, в которых теперь не останавливались больше чем на один день. Но сладости они не ели, рассматривали, как-то уже устало вздыхали и раздавали детям. (Разумеется, удостоверившись, что в сладком нет ни яда, ни чего ещё… Вдруг это реально маньяк какой.)       А однажды Дин и вовсе нашел одно единственное золотое перо, спрятанное в горе сладкого. Они с братом долгое время смотрят на это перо, не понимая чьё оно. Явно не обычной птицы. Слишком большое и аккуратное, а ещё золотое и блестящее. Где можно ещё увидеть такие перья? — Может, Феникс? — задаётся вопросом Дин, крутя перо в руках. — Нет. У них перья красные, — тут же отвечает Сэм.       Вот дела. Их тайный почитатель — какой-то непонятный птичий оборотень. Дожили.       Перо же Дин почему-то не выбрасывает, оставляет себе, пряча в том же бардачке машины. Почему-то выбросить его показалось кощунством.       С того самого дня конфетная атака прекратилась. И братья выдохнули. Наконец-то, господи боже, эти конфеты уже некуда было девать, да и люди начинали странно коситься на них. Непорядок, одним словом.

***

      На ярмарочной площади было многолюдно. Везде располагались большие и богато украшенные шатры, мимо проходили люди в различных костюмах. Да и в общем-то царила праздничная атмосфера. А уж запах какой стоял везде! Сладкий, аппетитный, у Дина даже в животе скрутило от голода. Им просто обязательно нужно будет поесть. Желательно бы найти пирог. Самый большой кусок… Пожалуй.       А после он подумал о том, что давненько у них с Сэмми не было таких спокойных дней. Когда никуда не нужно спешить и некого спасать. Когда можно просто понаблюдать за другими людьми и просто побыть всего лишь зрителем чужой жизни, а не её необходимой составляющей. Таких дней у них с Сэмми было немного с самого детства. Отец в принципе никуда их не водил, чаще просто запирал брата одного в номере, когда как Дина тащил с собой.       Когда Дин подрос, он старался устроить младшему праздник. Хоть небольшой. Вывести на прогулку в парк в его день рождения, испечь пирог на Рождество, да и просто наполнить его одинокую жизнь маленькими радостями. Ну, по крайней мере, настолько, насколько вообще хватало самого Дина. А он правда старался.       Но теперь же… Такие моменты вызывали зуд под кожей. Правда, с чем он связан, Дин не понимал. То ли оттого, что сидеть без дела ему было трудно, привык уже мотаться по стране и убивать всяких чудовищ, то ли потому, что всё дело в тоске по тому, что у них могло быть спокойное и размеренное. В конце концов, он никогда о причинах не думал. Не желал.       Вздохнув, он вновь посмотрел вперёд на мельтешащую фигуру брата у одного из прилавков с едой. Улыбнулся, замечая, как солнце падает на его фигуру, окрашивая волосы золотистым. А après нахмурился, заметив потрепанную рубашку. Гардероб его брата явно нуждается в обновлении. Придётся заняться этим.       Из размышлений его вывело знакомое ощущение взгляда. Но взгляда не злобного и опасного, что обычно иголками кожу колол, а чего-то до ужаса эфемерно-тёплого.       Дин обернулся, замечая рядом с собой мальчишку. У мальчишки были светлые, всклокоченные от ветра волосы, внимательные серые глаза, отдающие голубизной. И на миг Дину показалось, что эти глаза стали ярче, словно бы глубже и необъятнее. Но, быть может, всё это лишь причудливая игра солнца. — Приятель, ты потерялся? — добродушно улыбается он, уже прикидывая, как бы помочь пацану найти родителей.       Мальчик как-то слишком ласково улыбнулся, от улыбки этой повеяло непонятной тоской, которой не должно быть у обычных детей. Но разве Дину размышлять о нормальности? У него и детства-то не было. — Не могу поверить, что Кэсси сказал правду. Я-то подумал, он наконец научился шутить.       Дин непонимающе уставился на ребенка. Что, простите? Слова были сказаны… Явно сказаны, но тогда почему чужие губы не открывались ни разу? — Э, приятель. Повтори, что ты сказал?       Мальчик улыбнулся шире, подался вперёд и вдруг всучил ему нечто в руки.       Дин моргнул, смотря на маленькую плюшевую игрушку утконоса. А после перевёл взгляд на мальчика… Которого уже не было. Что за черт?       Вскоре подошел Сэмми, протягивает ему свежевыпеченный пирог и с недоумением глядя на игрушку в его руках. — Я ни черта не понимаю, неужели я выгляжу настолько жалко, что дети начинают мне дарить игрушки?       Сэм ничего не отвечает, но глаза его блестели от веселья.       Вот же, сукин сын.       Этой ночью ему снится сон. Он ложится в сознание более мягко, ласково. Словно плед, укрывающий от печали и защищающий от подкроватных монстров, которых, впрочем, Дин давным-давно знает, как убить.        Он улыбается, смотря на своего нового подопечного. Маленький ангелочек болтлив, задорен. И так живо напоминает ему Л_ + ₽-;₽ра. Только тот был хуже в два раза, ещё более непоседливый, чем Г#₽@₽ль.       Лицо у Г#₽@₽ля сосредоточенное, с высунутым кончиком языка. Но крылья выдают его нетерпение и азарт — подрагивая. — Чем же ты занят, брат мой? — ласково спрашивает Он, присаживаясь рядом с юнцом.       Брат младший глаз не поднимает, долепливает последнюю деталь своего творения, а после гордо вскидывает руки вверх, протягивает ему довольно большое существо, с длинным телом, продолговатым клювом и хвостом. — Вот. Это будет утконос! —города говорит брат, и глаза его светятся весельем.       Он улыбается, беря в руки существо и смотрит долго, внимательно. Оценивает… хотя, впрочем, больше делает вид, что оценивает. — Что ж… довольно необычно. Думаю, отцу понравится, — наконец изрекает Он, поднимая глаза на Г#₽@₽ля.       Тот только кивает и тут же тянется ближе, неотрывно смотря в глаза. — А… тебе. Тебе нравится? — и в голосе столько надежды плещется…       Он любовно улыбается, поглаживая брата младшего по волосам и одаривая его светом своей благодати. — Мне очень нравится, брат мой. Продолжай творить и дальше.       На земле свистел ветер. Он подхватывает громкий счастливый смех, разнося его по округе. Одинокий, пока ещё не до конца сформированный мир наполняется ещё одним существом и счастьем маленького ангела.       Дин просыпается, хватаясь за грудную клетку. Дышать вновь слишком больно, словно от него взяли и оторвали нечто важное. Словно бы нечто важного ему не хватает. Он старается прийти в себя, дышать более размеренно. Старается унять свою ноющую боль и не разбудить брата. Хватит с него бессонных ночей.       В ту ночь он более не спит, просто лежит в кровати, свернувшись калачиком до самого рассвета.

***

      Приглушённый, почти интимный свет, людской гомон и хорошенькая девушка-официантка — по мнению Дина, это рай.       А потому он без зазрения совести ухмыляется, разглядывая прелести чужой фигуры. Да и не то чтобы кто-то против. Эта прелестная дама сама улыбается шире, наклоняясь к нему и спрашивает томным, соблазнительным голосом: — Чего желаешь, милый? — Что у вас здесь самое лучшее? — в тон отвечает Дин, подмигивая.       Официантка смеётся, её черты лица размягчаются, но глаза озорно блестят. Вот чертовка, Дин бы поспорил, что парни к её ногам штабелями падают. И понять их не то чтобы сложно. Очень даже можно.       Рядом сидящий Сэмми фыркает, не глядя можно определить, что он закатил глаза. Дин же не остаётся в стороне, пинает его ногой под столом, ухмыляясь. Сперва провожает взглядом официантку, после поворачивается и видит недовольное и раздражённое лицо брата. — Сэмми, расслабься. Иногда это очень даже полезно.       Брат снова фыркает, настороженно поглядывает по сторонам. Его лицо на миг становится взволнованным, прежде чем смениться на раздражённое. И Дин знает, что в голове этого умника давно уже составлен план на случай чрезвычайной ситуации, ну, или точнее, на случай, если Дину вновь плохо станет. Знает, что умник этот прошлой ночью не сомкнул глаз, всё по клавиатуре стучал и шарахался от каждого шороха, как испуганная лань. Знает, потому что сам не спал ничерта, слишком уж был взволнованным и уставшим от вновь вернувшихся снов. Но волновать брата правда не хотелось. Но получалось.       Дин знал, что за всей этой напускной бравадой Сэмми не до веселья, хотя ранее никогда не отказывался от пива и баров. Всё это так. Фарс.       Дин понимает, но ни разгребать дела, ни тем более сидеть с трезвой головой он более не может. Ощутить бы хоть лёгкую дымку опьянения, чтобы выветрилась из тела и головы вся та тяжесть, что осколками каждый раз звенела. Словно у него не тело, а банка с битым стеклом, вот правда. И звенит оно, громыхает, стоит ему только вздохнуть. Чего уж говорить о движении.       А потому проще отмахнуться. Сделать вид, что это не его поехавшая кукуха и что не мистическая болезнь, ибо по-другому всё это дерьмо не описать. Сколько с Сэмми по больницам протаскались, по колдунам и ведьмам — ничерта не помогло. Осталось только к демонам заглянуть, но, пожалуй, не в этот раз. Вот прижмёт совсем сильно, тогда можно и подумать. А пока и так справятся. — Давай, расслабься хоть сейчас. Мне уже тошно видеть твоё угрюмое лицо, Сэмми.       Брат губы поджимает, взгляд отводит на миг, но кивает. Да так решительно и быстро, что Дин на миг ощущает себя ошарашенным. Надо же, и никаких протестов о том, что выпивка вновь подорвёт его здоровье?       Музыка гремит в баре. Дин провожает взглядом красивых девиц, но присоединиться ни к одной не хочется.       А после замирает, когда сталкивается с пристальным взглядом какого-то парня. Парень светловолосый, глаза правда у него какие-то странные, тёмные и глубокие, блестящие чем-то инородным. По крайней мере, создаётся такое впечатление. И он неотрывно смотрит на него…       Мать вашу. Дин не гей. И геем никогда не был. Знает по себе, пробовал целоваться с парнями, не понравилось. Не то что мягкие губы девушек.       Он отводит взгляд, делает глоток своего пива. Только вот ощущение наблюдения не пропадает, к коже его прилипает будто бы совсем. Да так, точно оплело всё его тело в кокон.       Дин вновь смотрит на того же парня, и глаза незнакомца блестят пуще. Он поднимает губы… Словно бы в волнении. — Сэмми, за нами наблюдают, — почти не шевеля губами говорит Дин, вновь отворачиваясь.       Сэм напрягается тут же… Впрочем, тут же и расслабляется, стараясь сделать всё тот же невозмутимый вид. А сам незаметно оборачивается, подзывая официантку рукой. Хотя на деле не более чем отвлекающий жест.       Дин тоже поглядывает боковым зрением. Ухмыляется, откидывается на спинку стула. — Что добавки захотел? Очень на тебя не похоже, братишка, — незнакомец хмыкает.       И у Дина создаётся впечатление, что он всё слышал. Что он всё знает, каждую их уловку. Ну ничего, они тоже не лыком шиты. И не такое видали. Уж сколько раз их самих хотели поймать. Что чудовища, что люди. Ничего же, выбирались. И тут справятся.       Только вот Дину не давала покоя одна до воли важная деталь — пресловутое ощущение. Знакомое, родное. То самое, что в груди его словно бы светом разливалось и грело. То самое, что появлялось до этого точно ещё дважды.       Это ощущение волнует и в то же время угнетает. Ибо не понимает его природу.       В какой-то момент Дин моргает. Видит, как незнакомец исчезает из того самого угла. И что-то заставляет его самому подняться, проскочить вперёд, мимо ошарашенного брата, и тут же затеряться в толпе. Вдруг это самая пульсация в груди усилилась, потянулась вперёд. Словно Дину жизненно необходимо было что-то понять и увидеть.       Совсем скоро он оказывается у чёрного хода. А там, на улице, Дин лихорадочно осматривается по сторонам. А у самого на сердце ещё тяжелее вдруг становится. Неужели упустил? — Брат мой, — слышится выдох совсем рядом.       Дин тут же оборачивается, удивлённый тем, что рефлексы его на этот раз не сработали.       И тут смотрит в уже увиденное ранее лицо. Тот самый мужчина. Тот самый мужчина, чьи глаза теперь горят ещё ярче, на чьей коже расползаются странные пятна, а губы кривятся в улыбке, на удивление довольно нежной. — Что тебе от меня нужно?       Незнакомец не отвечает, закладывает руки за спиной. Неспешно делает шаг вперёд. И хитрые прищуренные глаза впиваются в него с ещё большей силой. — Ещё раз спрашиваю, что тебе, черт возьми, нужно?! —Дин нащупывает демонический клинок. Готовится, если что, бежать или атаковать. Пока ещё не решил, что будет лучше.       Мужчина же качает головой. — Наш дражайший Отец так сильно искалечил тебя, — мужчина кривится, выплёвывая эти слова ядовитые и в то же время нарочито мягкие, обманчивые в своей ласке, — но даже так твоя душа прежняя, всё ещё сияющая. — Теперь же голос и правда мягкий и тоскливый.       Дин напрягается. В голове у него вновь стучит и бьётся нечто, чего понять и вспомнить он пока не может. Но за что вот-вот схватится. — Наши братья были против, чтобы я приходил к тебе. Но разве это справедливо, что я не могу увидеть тебя, как увидели они? Разве справедливо то, что Отец возомнил, что мы посмеем предать того, кто был для нас… как там сейчас говорят люди… семьёй? Как наивно с его стороны.       Позади мужчины что-то клубится, распахивается. Ползёт по стенам, но Дин не ощущает угрозы. Просто ярость… Яростная защита, недовольство. Гнев на этого непонятного отца. — Ещё раз спрашиваю, кто ты, черт возьми?       Мужчина наклоняет голову ниже, почти по-птичьи. Губы его растягиваются в весёлой, широкой ухмылке. И он вдруг смеётся коротким, хриплым смехом. — Я предпочитаю — дьявол. Черт — довольно низкое и весьма недостойное звание.       Терпение у Дина никогда не было железным. Напротив, он всегда стремился в бой. Он не Сэмми, что привык обдумывать по сто раз одно и то же.       В один момент происходит три вещи: Дин кидается вперёд, железная дверь запасного выхода распахивается, явив запыхавшееся и обезумевшее от страха лицо Сэмми, и мужчина вновь смеётся, раскрывая руки, словно желая обнять.       А нет, четыре. И он вдруг распадается на множество багровых перьев.       И в этот же миг Дина вновь накрывает.       Он парит в пространстве и смотрит на яркие, яркие небесные тела, подмечает новые и ещё более впечатляющие. Нутро и сущность его трепещут от гордости, от любви к своему милому ученику, столь увлечённому своим делом.       У Л#₽+&ра творить получается так же хорошо, как и баловаться. Ох, не раз они с Га! _-₽ем попадали в передряги, а эта гонка с тем, кто создаст более странное существо?       Но даже так Он любил младшего брата, так же как любил всех прочих младших братьев, никого не выделяя никогда. Ежели ему была дана любовь, то для того чтобы направлять и наставлять младших. Для того чтобы понимать их лучше, чем они могут понимать себя. — Брат мой, посмотри!       И Он смотрит на разверзнувшуюся огромную стяющую дыру, от неё исходит холод всепоглощающий.       Его брат выглядит расстроенным, он поджимает губы, недовольно сводит брови к переносице. Из-за чего черты его лица могли показаться более неприятными и отталкивающими. Но Ему это было не важно. Он улыбается лишь, подлетает ближе и прикрывает маленькое тело своими большими крыльями. — Что такое, брат мой? — голос у него учтив и мягок. Впрочем, как и всегда.       Л#₽+&р сжимает кулаки. Он злится. Ещё немного и существо из него выберется из оболочки. — Я не знаю, что произошло. Я хотел создать небесное тело, как делаешь это ты… А оно взорвалось.       Он хмыкает, подлетает ближе к дыре, рассматривая её слишком пристально. — Я не вижу здесь ничего плохого. Выглядит очень интересно. — Правда? — в голосе брата слышится неуверенность. Ах, кто бы мог подумать, что этот шалун может быть столь робок? Возможно, никто, кроме него, самого старшего. Того, кто воспитал каждого из своих братьев, подарил частичку себя. Ему никогда не сложно видеть в чужом озорстве браваду. В конце концов, все его братья нежные души. — Правда. И я думаю, смогу помочь тебе улучшить это создание. Ты мне позволишь, брат мой? — Всегда!       Он приходит в себя на земле, похолодевший, задыхающийся. И стоит только открыть глаза, как перед ними вновь образы вспыхивают. Дин хватает ртом воздух, цепляется дрожащими руками за рубашку Сэмми, что прижимает его к себе крепко. — Дин,… Ты как? — голос у Сэмми надорванный, словно трещит по швам.       Дину, впрочем, тоже кажется, что он сам трещит по швам, ударь посильнее — и как выпадет сюрприз. Правда, вместо конфетти будут органы и всё прочее дерьмо. Дин пытается вздохнуть, но в голове не проясняется. Не может он ничего с собой поделать, не может сдержать безумный, какой-то совсем умалишённый смех, клокочущий в горле.       Сэмми пугается. Наверняка пугается, ибо жмется к нему ближе. Шепчет что-то о том, что все будет хорошо. Дин в эту чушь честно никогда не верил. И сейчас не собирается верить, но для виду кивает.. —Пойдем отсюда, — только и выдает он.       Брат тут же соглашается, тут же ставит на ноги, чуть ли не несёт его на своих плечах, потому что ноги у Дина ватные и непослушные.       Дин вновь закрывает глаза. Жмурится сильнее, сжимая в руке очередное чертово перо. И как только там оказалось? Его он на этот раз не разглядывать, лишь ощущает то насколько оно кажется тощим и плешивый, насколько острые у него края, но даже так они и не ранят руку.       "Возвращайся скорее "— слышится тот же самый знакомый голос...       Возможно у него наконец начались галлюцинации. Дожили. Хотя... Рано или поздно этот должность было случится.       Пожалуй, с такими припадками ему и до гроба недалеко.       Пожалуй, с каждым таким разом он ощущает себя ещё более сумасшедшим.       Ибо если же он не безумец, то почему ему все время кажется, что все это правда?       Все то, что снится — это не более чем правда? След памяти. Да что угодно! Дин вновь смеется, откинувшись на спинку кресла малышки. И его щеки тут же сжимают две большие ледяные от страха ладони.

***

       И взгляд отца его струится лучами, греет кожу. И Он улыбается мягко, тянется существом своим вверх, туда где творец его восседает. Крылья его тоже трепещут, разнеженные лаской родной.       Отец молчалив. Он взирает на мир с любовью и гордостью. И Он взирает на мир с такими же чувствами, возведенными в сто раз. О, как чудесен был этот мир! И как хотелось ему разукрасить его новыми картинами, новыми творениями. Такими же прекрасными, как звёздное небо, над которым он так усердно работал. Но в тоже время этот мир был одиноким и пустым. Ему порой так не хватало ещё кого-нибудь, помимо творца своего.       Голос творца вспыхивает, полыхает в небе ясностью и благодатью. И Он вновь тянется к ней, расправляет крылья, подбирается. На губах царит улыбка — это было спокойствие и счастье…       А после наступает падение. Ветер свистит в ушах, сознание бледнеет, сказывается. И в голове все еще стоят крики, знакомые, но теперь уже давно далекие. Огонь расползается по спине. Сжигает. Ранит.       Он падает вниз, объятый огнём, сгорая.       Когда тело достигает земли, его более нет. Есть только раздробленное сознание и не менее раздробленное существо.       А еще боль. Великая и острая.       Боль остаётся с ним вовек. И каждый раз, когда он открывает глаза, существо знает, что такое боль, даже если не помнит себя… прошлого. Душа всё ещё рваная и неказистая помнит каково падать.       Звон разносится по ванной, зеркало трескается и осыпается. Дин не обращает на это внимание. Дышит загнанно, устало, и смотрит в разбитое отражение ошалело так. Теперь видения преследуют его и в жизни. Теперь его травят не просто сны, а реальность.       Из горла вырывается смех. Злой и хриплый. Он вновь бьет кулаком по остатку зеркала. Ранится, но боль эта по сравнению с внутренней — пустяк. Словно просто погладила. Боль на душе в сто раз хуже, острее. И это невыносимо. — Да чтоб тебя, блядь! — хрипит, заваливаясь на раковину.       Со стороны двери доносятся торопливые шаги. Совсем скоро дверь распахивается. И в ванную влетает запыхавшийся брат. Его глаза широко распахнуты и, кажется, его тоже трясет. Он подлетает к лицу, мимолетно скользит по его должно быть побледневшему лицу.       "Лицо мертвого", — язвительно думается Дину. И правда, теперь его лицо не такое красивое, даже девчонки не ведутся. Скорее болезненное. Теперь если кто и ведется, так на байку о том, что он смертельно болен. И с каждым днем ему кажется, что это даже не байка. Вполне себе правдой может оказаться. — … Ин… Дин! Эй. Ты слышишь меня? — Сэмми паникует. Его вновь трясет. Дин заторможенно моргает, кивает, горло саднит пуще. Говорить сил нет. Зато хотелось бы заорать, потому что эта ебанина извела его. Если раньше он просто не мог спать, то теперь ему тяжело жить.       Сука. Кто придумал это дерьмо? И кто бы подсказал, что это за небесная вакханалия ему снится? Да еще такая правдивая, что смеяться хочется. Потому что… Ну это явно слишком удачная шутка. Еще скажите, что ангелы реально существуют! Ага, как же. Дин все детство этим тварям молился, хоть бы один ублюдок услышал его мольбы! Что уж там.       Как он оказывается в комнате, укутанный в плед Дин не знает. Да ему плевать, честно говоря, его все еще трясет.       В глаза брату тоже смотреть тошно. Не может видеть этот страх, спрятанный на дне зрачков, словно труп на дне колодца. — Прекрати трястись! — все же рявкает. Нервы сдают окончательно. — Лучше уйди…       Уйди дальше от меня. Покинь меня. А лучше похорони. Хочется сказать ему. Но Дин молчит, поднимает под себя ноги, позорно прячется под тёплым пледом, смотрит перед собой.       Сэмми все еще рядом. И взгляд у него, как у побитой собаки. Такой жалостливый, болезненный, что Дину отныне и мышление тошно становится… Но уже от себя и своей мудачистости.       Брат касается его плеча, осторожно. Словно он раненый зверь. Ну да, теперь в голову лезут только такие сравнения. Отец бы не обрадовался, видя его таким побитым. Но отца здесь нет, а есть лишь Сэм. Что обниматься лезет, к груди точно ребенка прижимает. И Дин бы воспротивился в любое другое время, ибо ну розовые сопли никогда не любил. Но слова замирают, кислотой отдают и сворачиваются в узел. Слова не вырываются наружу, потому что объятья эти разъедают их. И Дин сам жмется ближе к груди, слушает стук сердца. И правда ведь становится лучше. Сердце это словно бы за двоих бьется. Потому что в груди Дина давно биться нечему. Выжгли все к черту.       Он вздыхает, прикрывает глаза и проклинает бога и всех чертей.       Это становится уже ничерта не смешно.       Кошмары доканали его в край. Дин ощущал себя изможденным, высушенным точно кленовый лист осенью. Сэм все время находился рядом, и был не менее бледным и осунувшимся от беспокойства.       В конце концов они перепробовали все. И ведьм, и знахарей, и даже колдунов, и неврологов. Лишь к психиатру пока не ходили. Но было такое ощущение, что психиатр Дину и нужен был, если учесть, что никто другой помочь не мог. Состояние не улучшалось, напротив, словно бы ухудшалось… Все сильнее и сильнее. Пока однажды Дин и вовсе не свалился в обморок.       Теперь он лежал, прикованный к больничной койке, с капельницей в венне и туманной, тяжёлой головой.       Что ж. Если он так сдохнет, будет не удивительно. Разве что смерть позорная. Ладно бы умереть во время битвы, за благое дело. Но истощение… Это даже для Дина смешно. Но выбирать не приходится.       Белый потолок казался расплывчатым, на нём двигались солнечные лучи во всем странном эпилептическом припадке. Дин зажмурил глаза. К горлу подступила тошнота.       Черт бы их побрал. Все эти сны и галлюцинации. Неужели и правда сходит с ума?       Сэм рядом, побледневший еще сильнее. Дин на него не смотрит, не может видеть этот затравленный испуганный взгляд. Жалостливый. И слово это "жалость" сыпется песком на язык. Неприятно и тошно.       Он жмурится, а перед глазами пятна белые пляшут.       Голос Сэма доносится рядом, но слов он не слышит. Они кажутся далёкими, как из под толщи воды.       В этих пятнах мелькают очертания, ландшафты, люди… Существа. Тени, знакомые его душе, но не мозгу. И это становится еще более невыносимым, тяжёлым.       Дину хочется заорать, раскрошить свой череп, чтобы образы пропали наконец. Хочется обычной жизни без этих галлюцинаций. Без того, чтобы каждый день ловить настороженно заботливые взгляды брата. И в какой то момент он даже пожалел ведь, что Сэмми вернулся. Что Сэмми рядом. Не было бы его рядом, не видел бы такого Дина, слабого и изнеможденного. Все было бы иначе.       Только Дин со своими проблемами, как оно и должно быть. Как и учил отец когда то.       Голову сжимает сильнее. Дину кажется, что это чьи-то руки сдавливают черепок. Вот вот и лопнет, как Пеньята.       Руку сжимает большая дрожащая ладонь. Дин на миг цепляется за это ощущение.       Но, впрочем, оно тут же исчезает, стоит очередному далёкому видению завладеть им.       Ему кажется, что он умирает.       Ему кажется, что свет заполняет всю комнату, делая её совсем белой. Возможно, это и не свет, а видение. То самое предсмертное. Докатился. Вот же сука жизнь. Умереть в двадцать четыре — это явно не то, чего желал Дин. Но вот свет ползет ближе, обнимает его со всех сторон и даже… Ластится, словно кот? Что?       В миг свет исчезает, и комната становится прежней… Разве что более серой и блеклой. Разве что… На Дина падает тень. Он пытается проморгать слезящиеся глаза. Скосить их вбок, но без толку. Не видит ничего, кроме чёрного костюма.       Сэмми рядом не двигается. Его рука холодная, замершая. Словно бы все замерло, кроме них… Но кого их?       Некто наклоняется ближе. И вскоре Дин видит смуглую тонкую руку… Явно женскую. Она ложится ему на глаза, тёплая и мягкая. И почему-то сопротивляться не хочется, хочется вбирать в себя это странное потустороннее тепло.       Ладонь нагревается сильнее, сияет золотом. И Дину кажется, что под кожей этой ладони плещется свет.       Некто ничего не говорит, прижимает ладонь ближе к глазам, и боль облегчается. Уходит. Дин резко вздыхает от растекающегося по телу холодного блаженства. Вторая рука незнакомца невесомо касается его волос, едва заметно. Больше похоже на касание ветра. — Прости нас, — шепчет незнакомка… И видение тут же растворяется.       Боль утихает.       И Дин прикрывает глаза, погружаясь в долгий приятный сон. И если же это было видение… То было оно весьма приятным и мягким. Почти что исцеляющим.        Древо жизни раскинулось над миром широкими толстыми ветвями, отчего напоминало купол. Сквозь его пышную листву проникал золотой солнечный свет.       Райский сад цвел благоговением, уютной тишиной. Райский сад, ибо то было пристанище всех творений мерно пел и шептал о чем-то далеком.       Он прислонился о ствол. На губах появилась улыбка, мягкая и любящая. И все его существо тоже пело под этими чувствами.       Брат его младший сидел неподалёку, в окружении самых разных цветов. И белых, и синих, и даже красных. Брат его младший смотрел на все это с трепетом, легко касался нежных бутонов рукой. Дай бог, что совсем недавно обрел форму, а теперь с любопытством осматривал окрестности.       А Он, как хороший старший брат, сопровождает младшего. Сам понимает, каково это видеть мир. Правда, в его случае, когда он был создан, мир был не такой цветущий и живой, а совсем уж голый и одинокий. Тогда - то им с отцом пришлось постараться, чтобы наполнить этот мир всяким разным.       Теперь же, когда у него появились братья, созидание и создание легло и на их плечи.       И по Его мнению это было самым чудесным, что можно было совершить.       Лицо у Ра₽-&#ила спокойное. Лишь глаза от волнения засияли голубым. Брат поднимает голову, явно уловив его взгляд. И его лицо тут же озаряется улыбкой. Он смеется ласково, поднимается с насиженного места и тянет руку к младшему. — Пойдем. Я кое-что тебе покажу.       Ра₽-&#ил безоговорочно хватается за его руку, так же следует за ним. Прямиком вниз, с небес.       И солнце сияет ярко, ласкает лучами их фигуры. И взгляд отца не менее ласковый падает прямо на них.

      "Тогда о ей, ещё не видел во мне угрозы, "— сквозь сон думает Дин. Не совсем даже понимая что это за странная мысль посетила его сознание.       По пробуждению, Дин чувствует себя слишком хорошо. Даже отдохнувше. А потому не желает находится ни единой секунды в больнице. Не любил их никогда. —Давай, Сэмми. Убираемся. Я тебе все потом расскажу.       По лицу Сэма видно, что Дину он не верит. Но против не идет. Лишь бубнит себе под нос, что если ещё такое повторится спрашивать Дина больше не будет.       Вот же зануда. И в кого у него такой брат?

***

— То есть… Ты хочешь сказать, что появился некто, прикоснулся рукой к твоим глазам и излечил тебя? — Сэмми разхаживал из стороны в сторону, заложив руки за спину.       Дин вздохнул, равнодушно пожав плечами. Этот разговор его утомил. Да и, честно говоря, он до сих пор считал, что всё это могло быть не более чем воображением. — Сэмми, возможно, и даже более вероятно, это было… Ну, не знаю, галлюцинацией.       Сэмми нахмурился, в очередной раз прошёлся вперёд-назад, и, наверное, если бы мог, протоптал бы паркет примерно пять циклов назад. Но паркет пока держался, лишь похрипывал устало и недовольно. И Дин прекрасно его понимал! Насколько вообще можно было понять паркет! — Слушай, чувак, я не знаю, что это было, но оно мне помогло.       Брат кивнул, вновь прошёлся, резко остановился. И вдруг его лицо озарилось каким-то странным, трепетным волнением. Это волнение Дину ни в коем случае не нравилось. — А вдруг это был ангел?!       Что ж… Ему стоило усилий не рассмеяться в голос и не свалиться со стула. Да… Ангелы. Ну, ничего себе, только ангельской дряни им не хватало. … Хотя, если честно, … Если вспоминать того самого первого человека… За спиной которого была тень в виде крыльев… Теория словно имела место быть. Но всё же… Поверить в то, что на земле есть ещё и ангельские создания, Дину было сложно.       Быть может, потому что его маме никто из них не помог? Быть может, потому что их с Сэмми жизнь мотала из стороны в сторону и никакой ангельской чуши не было до сих пор? Быть может, потому что каким бы правдивым и правильным это допущение ни казалось, оно было глупым, явно упирающимся в разрез его собственным уверениям?       Верить в ангелов не хотелось от слова совсем. — И почему же они решили явиться именно сейчас? И из всех людей решили помочь именно мне?!       Словно помогать было больше некому. Ну да, конечно, всё ради Дина Винчестера. Разумеется. Только в детстве… Когда он оставался один с пьяным отцом, почему-то никто не спешил ему помогать. И сейчас бы он обошёлся бы без помощи. (Хотя если уж сходить с ума, ему тоже не нравилось, но и принимать факт того, что это были ангелы, Дин не намерен. Так что это была палка о двух концах).       Сэмми вздохнул, потёр переносицу, одарил его серьёзным взглядом а-ля ты-достоин-спасения-хватит-принижать-себя, но вслух, к его чести, ничего не сказал. Ну и на этом спасибо. — Всё, прекращай. Голова уже болит от этих разговорах о крылатых таварах, — Дин цыкнул на брата, когда увидел, что на его лице вновь проступали признаки беспокойства, — нет. Это не видения, ни какая-либо подобная дрянь, просто головная боль. И вообще прекращай беспокоиться по пустякам. И даже не начинай мне говорить, что я не пустяк! Я в курсе!       На том и порешили. И временно этот разговор был приостановлен.       Впрочем, весь оставшийся вечер прошёл благополучно, ни одного дрянного видения или же галлюцинации Дин так и не увидел. И даже головная боль не одолевала его вплоть до нескольких дней. Ну, именно та самая головная боль, а не обычная мирская…

***

      На столе валялись газеты, рядом очередная кружка кофе, чёрного и горького… Пятая, если так смотреть. И включённый ноутбук.       Из рядом находящегося окна струился солнечный свет, нежными лучами касаясь этого самого стола.       И Дин абсолютно точно желал взвыть от безделья. И кто бы мог подумать, что в мире не будет ни одной сверхъестественной твари! Ни одного хоть мало-мальски фальшиво-настоящего намёка на сверхъестественное! Но всё было подозрительно тихо. И это, пожалуй, напрягало больше всего. Как, возможно, напрягало и то, что с того времени видения его не преследовали. Возможно, снилось что-то странное. Просачивалось в сон, как тонкие лучи солнца. Но уже не так болезненно и остро. Но теперь Дина это не волновало. Было да прошло. И отлично.       А вот Сэмми это волновало слишком сильно, до сих пор пытался выяснить, что за чертовщина происходила с Дином. У Дина же была трагедия иного уровня — не было ни одного намёка на работу. Ни единого! Особенно тогда, когда он больше всего на свете желал работать! — Нет. Ну, быть такого не может! — в очередной раз сокрушался он, глотнул остывший невкусный кофе. Кофе-то он пил редко, лишь в те немногие часы, когда скука и стресс совсем одолевают его. Как сейчас.       Сэм рядом вздохнул, как-то странно усмехнулся. — Да ладно тебе, Дин. Это же хорошо. Мы можем отдохнуть. Расслабиться. — Только скажи мне, с каких пор всякая дрянь решает устраивать нам выходной? Для меня это слишком подозрительно.       Сперва Сэм ухмыляется, после хмурится, кивая.       Дин вновь просмотрел новостные статьи. Тяжело вздохнул. И решил, слишком резко и поспешно: отлично. Отдых так отдых. Он даже подумывал взять прямо сейчас рыболовные снасти и пойти на ближайшую речку. И ведь речка как раз была здесь недалеко. Весьма приличная. — Ай. К чёрту. Твоя взяла, — было поднялся со стула, похрустел спиной и коленями, и под подозрительный взгляд Сэмми направился было….       Комнату заполонил яркий ослепительный свет. … В очередной раз.       И Дин замер на месте, более не сделав шагу.       Зато опомнился Сэм и тут же схватил его за руку, отталкивая дальше и закрывая глаза.       Что ж… Видно, отпуск отменяется. На миг даже стало жаль. Он почти смирился с этой угнетающей мыслью.       Но что Дина больше всего удивило, так это то, что этот слепящий глаза свет не причинял ему боли. Кажется, даже ластился, и ощущение это было так ему знакомо. Его затопило чувство родства. Чего-то до боли знакомого и далёкого. Настолько близкого, словно бы он и этот самый свет был из одного теста слеплены. Или… из одних атомов, что более вероятно.       И в это время вернулась головная боль. Пока она была незначительна, как лёгкий звон.       Сэмми вцепился ему руку сильнее, его грудь быстро поднималась. И Дин попытался его успокоить, похлопать по плечу. Но не смог пошевелиться.       Когда свет иссяк, они оба, обессиленные, словно не просидели два дня за столом, а бежали как минимум от гончих псов, повалились на пол.       Дин проморгался, выругался сквозь сжатые зубы, вытирая слезящиеся глаза. А после вздрогнул, когда увидел неподалёку человеческую фигуру. Это был молодой высокий мужчина. С чёрными волосами и голубыми как лёд глазами. Причём глазами весьма знакомыми. Одет он был довольно специфично, в чёрный строгий костюм и берет. Словно из фильма про острые козырьки вылез.       Он застонал, потёр разгорячённый висок. — Кто ты, чёрт тебя дери, — прохрипел он, приподнимаясь и закрывая собой брата. Сэм же вцепился в его руку, попытался было встать перед Дином, но тот на него лишь цыкнул. Не время играть в героев.       Незнакомец не моргал. Смотрел спокойным, таким же холодным взглядом в глаза. Его лицо в принципе-то было довольно невыразительным, словно это была статуя, а не человек. И Дина всё больше это нервировало. Какого хрена? — … Были правы, — прошелестел голос. Нежный и в то же время далёкий, странно успокаивающий. Дин напрягся сильнее, потянулся рукой к пистолету и замер, когда мужчина шагнул ближе. — Не подходи, ублюдок!       Мужчина остановился. По-птичьи склонил голову набок и нахмурился, совершенно расстроенный. Создавалось впечатление, словно бы его глубоко ранили грубые слова, слетевшие с языка Дина. — Отец совсем поиздевался над тобой, брат мой. Пусть душа твоя такая же сияющая, но она уже не та. Потрепанная перерождениями.       Что ж. Это ещё один псих. И слова-то донельзя знакомые. Всё ясно, они заодно с тем типом… И, возможно, с другими тоже. — Я спросил, кто ты такой и что тебе нужно от нас?!       Мужчина вновь вздохнул. Его голубые глаза потемнели, их словно заволокло печалью. — Ангел Господень. Его второй сын, его некогда верный солдат, но, более того, верный брат. И я пришёл лишь для того, чтобы вернуть справедливость.       В животе зароилось нечто пугающе противное. Какое-то подозрение. Некая истина, что вот-вот откроется ему. Только вот истина эта была слишком страшной и пугающей на его вкус.       Всё произошло быстро. Дин выругался в очередной раз, рефлекторно выстрелил из пистолета, но пуля не причинила незнакомцу вреда, ну, как должна была. Прошла мимо, ранила даже, но рана тут же затянулась. В один миг Сэмми отталкивает их в сторону, в другой же незнакомец уже возвышался над ними…. И коснулся кончиками пальцев лба Дина.       И свет вдруг вновь заполонил всю комнату.       Сознание затопило множество сцен. Множество жизней, множество лиц и сказанных слов.        Он наблюдал, как его новорождённый брат машет мечом с усердием воина. По крайней мере, отец желал, чтобы Михаил был именно таким — доблестным военным, солдатом. Тем, кто мог бы защитить небеса, когда пришло бы время.       Но Даниил знал другую правду. Более горькую. Более резкую. Он вновь посмотрел на спокойное холодное лицо брата младшего, на его сияющие глаза и вздохнул. Правда была иной. Отец их был расстроен своим вторым творением. Слишком холодным тот показался ему, слишком неживым. Не таким, как хотелось бы Творцу. Даниил знал это, покуда он был первым верным сыном, он был первым советником отца и слушателем его. Он знал, что и сам он не вышел таким идеальным, каким должен быть. Был слишком бушующим, словно шторм. Был слишком непостоянным. Слишком… как Творец его назвал это, эмоциональным. Но тем не менее Михаил отца расстроил явно больше. — Отец мой, не суди его. Я уверен, Михаил ещё покажет себя, стоит только твоему великому замыслу свершиться, — так говорил он Творцу.       И второй прислушивался.       Но теперь же, смотря на родное лицо младшего, Даниил испытывал лишь печаль.       Им столько нужно было совершить, но семя горя, поселившееся в его существе, мешало всем их планам.       Он вздохнул, расправил крылья. Тут же спрыгнул вниз, ближе к брату и подхватил его одной рукой за шкурку, отвлекая от тренировок. — Всё. Тебе пора придаться покою, брат мой. Нечего изводить себя. — Мы не устаём, — спокойно заметил он. — Верно. Но это не значит, что нужно всё время только тренироваться и работать.       Даниил усмехнулся, подкинул брата на ближайшее пуховое облако, самое его любимое, и устроился рядом, небрежно развалившись на нём. — Лучше погляди вниз. Не правда ли, красота?       Брат кивнул. Но он всё ещё был напряжён. Даниил похлопал его по плечу, окутал на миг своей благодатью, и только тогда ощутил, как сущность брата младшего тоже расслабилась. Начала ластиться к нему. — А теперь смотри и наблюдай.       В конце концов, наблюдать за миром в те тихие утренние часы в перерывах между созданием и просвещением было их самым любимым занятием. И как бы Михаил ни противился, смотреть на мир он любил. Так же как и создавать. — Даниил… — Михаил присаживается рядом на корточки, гладит его рукой по лбу, делясь своей благодатью, успокаивая и залечивая изъяны души.       Дин хрипит. Его голова заполнена всем и ничем сразу.       Сэмми где-то рядом, всё ещё цепляется за него. Кажется, даже пытался огрызнуться на архангела, но тот не повёл и бровью. … Впрочем, как и всегда. Михаил всегда был самым спокойным из них всех. — Брат мой, — Михаил говорит обеспокоенно, тяжело даже.       И Дин закрывает глаза, уставший и совсем обессиленный.       Теперь свет умирает, теперь всё заполняется тяжёлой и холодной тьмой.       Он уже не видит, как два человека и не очень бросаются ближе к нему, ловя его тело у самого пола. Как один из них ругается таким благим матом, каким не слышал со времён живого Джона. А второй хмурится, явно обеспокоенный.       И во тьме память укладывается по кирпичику.       Во тьме каждая прожитая жизнь являет себя во всей красе. И то проклятье, что было наложено на него веками, рассеялось, оставляя после себя горький привкус пепла.