Противовес моим страданиям

После первого дня в школе прошло несколько дней, которые тянулись для Уилла нудной чередой уроков, неловких взглядов и гнетущего ожидания. Но теперь настал тот самый день — суббота. День, когда он наконец-то сможет поговорить с Майком с глазу на глаз. Сказать всё, что накипело за эти месяцы разлуки. План, который он строил в голове, казался простым: рассказать про сны, про Векну, про этот вездесущий холод, который не отпускает. Объяснить, что он чувствует — что с его приезда всё изменилось, всё пошло как-то не так, будто кто-то подменил их дружбу. Это был его шанс всё исправить. Все утро Уилл нервно покусывал губу, мысленно репетируя фразы и тут же их отвергая. Он метался по дому, не находя себе места. Что сказать первым? Как себя вести? Куда они пойдут? Просто бродить по улицам? Сидеть в парке? Мысли крутились в голове вихрем, не давая сосредоточиться. Джойс, заметив необычное состояние сына, остановила его, когда он в очередной раз пронесся мимо кухни, словно заведённый. — Уилл, что случилось? — спросила она, вытирая руки полотенцем. — Ничего, — он попытался выровнять дыхание. — Я просто сегодня… пойду тусоваться с Майком. — Это же славно, милый! — лицо Джойс озарилось улыбкой. — Но почему ты так нервничаешь? — Просто… много времени прошло с тех пор, как мы проводили время вдвоём, — признался Уилл, опуская взгляд. Это была правда, но не вся. Джойс положила руку ему на плечо. Она знала, как важен для Уилла Майк, как он тосковал по нему в Леноре. Она отчаянно хотела, чтобы в жизни её сына, которая уже повидала столько тьмы, наконец стало больше вот таких простых, светлых моментов — дружеских прогулок, смеха, бессмысленных разговоров ни о чём. Как только часы показали четыре, Уилл начал готовиться. Процесс занял невероятно много времени. Он перемерил три футболки, долго и тщательно причёсывал волосы, пытаясь уложить непослушные пряди, дважды заходил в ванную, чтобы проверить, не осталось ли чего на зубах, и десятки раз останавливался перед зеркалом в прихожей, всматриваясь в своё отражение. В груди колотилось что-то странное — приятное предвкушение, смешанное с тревогой, похожее на покалывание. В конце концов он выбрал свои самые лучшие, на его взгляд, джинсы, любимую тёмно-синюю кофту с выцветшим принтом и аккуратно застегнул на запястье часы — недорогой, но самый ценный подарок от Джонатана. Они договорились встретиться около сквера у школы. Уилл решил, что они будут просто ходить и болтать, поэтому не стал брать велосипед. На улице было по-весеннему свежо и приятно. Воздух пах молодой листвой и цветами. Подростки, пользуясь выходными и хорошей погодой, выходили на улицу — кто с гитарой, кто с мячом, кто просто группами, громко смеясь. Уилл сел на одну из скамеек в центре сквера, под старым клёном. Он пришёл намеренно раньше, чтобы успокоить нервы и не опоздать. Солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая небо в нежные, акварельные тона. Розовые и персиковые облака плыли по небу. Уилл, глядя на них, начал понемногу отпускать напряжение последних дней. Он старался думать логично. Может, у Майка просто было плохое настроение в столовой? Может, он переживает из-за учёбы или из-за Оди? Причин может быть множество. Дело ведь не только в нём, Уилле. Эта мысль слегка успокоила его, и он позволил себе расслабиться, откинувшись на спинку скамейки. Взгляд на часы вернул его к реальности. Ровно пять. Уилл оглядел сквер. Мимо проходили мамы с колясками, компания ребят с громким магнитофоном, парочка, устроившаяся на соседней скамейке. Майка не было видно. «Ладно, опаздывает, наверное», — пронеслось у него в голове с лёгкой досадой. Он закинул голову на спинку скамейки и приготовился ждать. Минуты тянулись мучительно медленно. Небо темнело, краски заката гаснут, уступая место холодной синеве ранних сумерек. В воздухе стало зябко. Уилл ёрзал на месте, пытаясь немного согреться. Приятное ожидание сменилось беспокойством и нарастающей тревогой. «Неужели забыл? Неужели ему всё равно, и он просто не пришёл?» Мысли становились всё более навязчивыми и болезненными. Он начал нервно покусывать внутреннюю сторону щеки, а затем растирать ладони, пытаясь вернуть им тепло и хоть какое-то спокойствие. И тут его накрыло. До боли знакомое, ледяное прикосновение к затылку. Неприятные мурашки захлестнули всё тело. Голова закружилась, в ушах зазвенело, дыхание перехватило. Уилл инстинктивно вцепился рукой в холодное железо ручки скамейки, сжимая его с силой. Мысли спутались, а в такт бешено колотившемуся сердцу в висках застучал тяжёлый, монотонный бой — словно отголоски огромных старых часов из кошмара. Изнанка. Она зовет. Уилл с трудом поднял голову, переводя взгляд по опустевшему скверу. Прошёл уже целый час. Майка нет. Мысли, затуманенные страхом и физическим недомоганием, рванулись в новую панику: «А если он опоздал и придёт сейчас, а меня уже не будет? А если… если Векна здесь? Если он уже схватил Майка пока он шел к скверу?» Желание остаться и ждать, лишь бы с Майком ничего не случилось, боролось в нём с сильным страхом. Холодное покалывание в затылке усиливалось, сводя разум с ума, угрожая новым, более чётким и ужасным видением. Силы предательски покидали его. Сжав зубы, Уилл поднялся с дрожащими ногами и, почти не видя дороги от навернувшихся слёз обиды и страха, поплёлся домой. *** Он ворвался в прихожую, захлопнув дверь и прислонившись к ней спиной, чтобы отдышаться. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть. — Уилл? — из гостиной выглянула Джойс. — А вы уже вернулись? Где Оди? Уилл, всё ещё переводя дыхание, обернулся. — А что с Оди? — Как «что»? Майк час назад за ней зашёл, сказал, что идут гулять. Я думала, вы втроём будете, — объяснила Джойс, и в её голосе не было ничего, кроме любопытства. Уилл замер. Весь мир вокруг него резко затих, а внутри, наоборот, всё с грохотом рухнуло. Майк пошёл за Оди. Значит, с ним ничего не случилось. Он жив, здоров. Он просто… выбрал другого человека. Он взял Оди и ушёл гулять. Без него. Но они же договорились. Они договорились на пять. На разговор. На их время. Почему? Почему он так поступил? — Всё… всё хорошо, мам, — голос Уилла прозвучал будто чужой. — Я просто устал и раньше домой ушёл. А они… ещё немного погуляют. — Хорошо, милый, — улыбнулась Джойс, поверив в эту простую ложь, и вернулась к своим делам. Уилл не помнил, как взбежал по лестнице. Он ворвался в свою комнату, захлопнул дверь и повернул ключ. Только тогда, в полной тишине и одиночестве, он позволил осознанию обрушиться на него всей своей тяжестью. Он сел на край кровати, сжав кулаки, и смотрел в одну точку на полу. В горле стоял горячий, невыплаканный ком. Не страх перед Векной, не холод Изнанки — нет. Это было что-то гораздо более простое и оттого невыносимо горькое. Его предали. Тот, кому он доверял больше всего на свете просто забыл о нём. И Уилл остался один на один со своей болью, своими кошмарами и леденящим зовом тьмы, на который теперь, кажется, не было вообще никакого ответа. Неужели он меня совсем не любит? Даже как друга? Даже той самой простой, братской привязанности, которая была раньше, — и той больше нет? Мысли начали заполнять сознание, давя на виски, не оставляя просвета. Уилл пытался держаться. Сжимал челюсти, впивался пальцами в колени, пытаясь физической болью заглушить ту, что разрывала его изнутри. Но плотина прорвалась. Сперва это была просто влага в уголках глаз,  от чего окружение размывалось. А потом — с горечью, с которой уже не могло справиться ни одно усилие воли, — потекли слёзы. Горячие и солёные. Они катились по щекам быстрыми, беспорядочными струями.  Он не мог терпеть ощущения ткани любимой толстовки, которая ещё пахла свежим воздухом и надеждой. С рывком, полным ярости и отчаяния, он стянул её через голову и швырнул на пол, где она бесформенно смялась в жалкую тряпичную кучу. Но этого было мало. Мало, чтобы выплеснуть ту пустоту и боль. Он подошёл к шкафу и, не глядя, вцепился руками в стопки аккуратно сложенной одежды. Одним движением он вывалил всё на пол. Рубашки, футболки, джинсы — всё полетело в хаотичную груду. Потом его взгляд упал на папку с рисунками. Он выдрал её, лихорадочно листая. Вот тот рыцарь Майк, сердце их комнаты, в которого так верил Уилл. Вот набросок их старого клуба в подвале. Он схватил листы и, сжав зубы, порвал их пополам, а потом ещё и ещё, пока от тщательно вырисованных деталей не остались лишь бессмысленные клочки бумаги, падающие на пол, как пепел. Задыхаясь от рыданий, которые уже невозможно было сдержать, он пнул табурет. Тот с глухим стуком отлетел к стене и опрокинулся. И тогда силы окончательно оставили его. Он рухнул на край кровати, обхватив голову руками. Теперь он уже не сдерживался. Его трясло от беззвучных, глубоких, горьких рыданий. Каждое из них выходило из самой глубины, выворачивая душу наизнанку. Но даже в этом отчаянии оставался жалкий, унизительный контроль — он прижимал ладонь ко рту, изо всех сил пытаясь заглушить звук. Чтобы Джойс, с её вечным беспокойством, не услышала. Чтобы Джонатан, погружённый в свои проблемы, не пришёл с вопросами о случившимся . Ему не нужны были сейчас их утешения или расспросы. Он не мог вынести даже мысли о том, что кто-то увидит его в таком состоянии — сломленного, униженного, плачущего из-за того какого-то парня, который его просто бросил, как ненужную вещь. Он просто хотел, чтобы это поскорее закончилось. Чтобы боль наконец утихла. Чтобы ушла эта удушающая обида, от которой перехватывало горло. И сквозь шум в ушах и спазмы в горле пробивался самый страшный, самый детский вопрос, который жёг изнутри сильнее любого кошмара об Изнанке: «Неужели я настолько ужасен? Настолько неполноценен, неправилен, не такой как нужно,  что не имею права просто на то, чтобы меня любили? Чтобы меня выбирали?» В этом вопросе заключалась вся его боль — не только от сегодняшнего вечера, а от всех лет одиночества, странностей, шепотов за спиной. Майк был последним  доказательством того, что он, Уилл Баерс хоть что-то значит. И теперь все это рухнуло оставив его наедине с жестоким ответом: «Да. Ты не имеешь права быть выбранным. Ты — никто».