Вселенная Гарри Поттера

***

Тильда Блэкстоун была идеалом, высеченным из многовековых традиций: чистокровная волшебница из древнего рода, чей кодекс чести был прописан не чернилами, а ледяной водой горных источников и сталью фамильных клинков. Ее помолвка с Теодором Миньярдом была не браком по любви, а союзом двух звезд на строгом небосводе их мира. Идеальным, предсказуемым, безупречным. Но сердце, даже самое дисциплинированное, — не камень. Постепенно, под слоями условностей, расцвело нежное, трепетное чувство к Теодору. Его улыбки, редкие, но искренние, его взгляды, полные скрытого тепла, — все это она, с опаской и надеждой, принимала как ответные знаки. Ее мир, строгий и упорядоченный, стал окрашиваться в золотые тона ожидания. Седьмой курс в Хогвартсе был подобен финальному аккорду перед началом главной симфонии ее жизни — свадьбой. В тот день, после пары по трансфигурации, Тильда вспомнила, что одолжила книгу по древним рунам пуффендуйке Элинор Ридж. Девушка обещала вернуть её после занятий, но так и не появилась. Легкое раздражение, как назойливая муха, заставило Тильду направиться в башню Пуффендуя. Поднявшись к двери в девичьи спальни, она постучала. Секунды тянулись, превращаясь в вечность, отмеряемую стуком ее каблуков о каменный пол. Нетерпение пересилило воспитание. Шепотом произнесенное "Oculus Reparo" щелчком открыло замок. Дверь отворилась, и мир Тильды рухнул в одно мгновение, без звука, словно под действием немого заклинания. Напротив нее, в луже разбросанных пергаментов, у камина, стоял Теодор. Его руки сжимали почти оголенные плечи Элинор, их губы были сплетены в страстном поцелуе, а шеи украшали свежие, багровые следы. В ушах Тильды зазвенела тишина, а перед глазами поплыл кровавый туман. — Теодор! — ее голос прозвучал чужим, хриплым. — Я разрываю нашу помолвку. Считай, что наш союз расторгнут. Навсегда. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что, казалось, содрогнулись камни башни. Она не бежала — она плыла по коридорам, как призрак, не чувствуя под собой ног. Только в прохладной, извечной тишине подземелий Слизерина, за своим письменным столом, к ней вернулось ощущение реальности. Чернильница, перо, белоснежный лист… Она собралась с духом, чтобы написать отцу. И тут в комнату ворвался он. — Тильда, дорогая моя, ты всё не так поняла! — Теодор был бледен, его волосы в беспорядке. — Эта… эта Ридж! Она подлила мне зелье! Любовный отвар! Я не ведал, что творю! — Не ведал? — холодно отрезала Тильда, не поднимая глаз. — Я не слепая, Теодор. Я видела, как ты ее обнимал. Видела твои руки. Он стремительно приблизился, опустился перед ней на колени. Его пальцы, нежные и теплые, обвили ее ледяные ладони. — Любовь моя, это отвратительное недоразумение, — его шепот был бархатным, пропитанным искренним раскаянием. — Если не веришь, мы найдем ее, заставим сознаться. Ты можешь лично ее допросить. Я был одурманен, я не виноват… Его губы коснулись ее шеи в том самом месте, где он когда-то клялся в вечной верности. В его глазах плескалась такая бездонная мука и мольба, что лед вокруг ее сердца дал трещину. Она глупо, по-детски всхлипнула, и он прижал ее к груди, ласково гладя по волосам, шепча утешения. Она растаяла, позволив себе поверить в сказку о коварной обольстительнице и невинной жертве. Инцидент был исчерпан. Элинор, под давлением, "созналась" в использовании зелья. Мир вернулся в идеальное русло: блестящая свадьба, заголовки в "Ежедневном пророке", восхищенные взгляды, предсказания о рождении наследников. Но что-то сломалось. Осколки склеили, но трещина осталась. Когда через две недели после свадьбы Тильда узнала, что беременна, ее охватила робкая радость. Она ждала, когда жизнь внутри окрепнет, чтобы преподнести новость Теодору как самый дорогой дар. Но ждать пришлось слишком долго. Теодор изменился. Его ласки стали редкими и расчетливыми, словно ритуал. Он все чаще пропадал "по делам", возвращаясь под утро с запахом чужого парфюма и огненного виски. Тильда закрывала глаза, убеждая себя, что это просто трудности начала совместной жизни, что все наладится с рождением ребенка. Тот вечер был тихим. Тильда сидела у камина в гостиной их лондонского особняка, ее рука лежала на едва округлившемся животе. Пламя потрескивало, отбрасывая танцующие тени. Внезапно огонь в очаге позеленел, и из него, с грациозным изяществом, вышла девушка. А следом за ней — Теодор. Он не видел Тильду. Его руки обняли незнакомку, а губы нашли ее губы со страстью, которую Тильда не видела уже много недель. В этот миг внутри нее что-то оборвалось. Не гнев, а нечто более холодное и решительное — абсолютное, бесповоротное понимание. Она поднялась и подошла к ним. Звук ее пощечины Теодору был сухим и громким, как выстрел. Девушку, которую она теперь узнала — ту самую Элинор Ридж, — она отшвырнула прочь, вцепившись в ее волосы. — Мы женаты, Теодор! У нас будет ребенок! — ее голос не дрожал, он звенел, как лезвие. — А ты клялся, что тогда был одурманен! Лжец! — Ребенок? — изумление на лице Теодора выглядело карикатурно. — Ты беременна?! — Да! И если бы ты хоть раз взглянул на меня, а не на своих шлюх, ты бы знал! Она выгнала Элинор, а затем повернулась к мужу: — Мы разводимся. Сегодня же. В своей спальне она с яростью выводила письмо родителям. Теодор ворвался через несколько минут, пытаясь обнять ее, говорить о ошибке, о глупости. — Проваливай! — она вырвалась, и ее второе движение было инстинктивным, сильным, от всей души. Кулак со всего размаху врезался ему в лицо. Он отшатнулся, кровь брызнула из его носа на дорогой персидский ковер. Тильда смотрела на него без тени жалости. — Вон. Из моего дома. Родители, хоть и скрепя сердце, встали на ее сторону. Но мир, который она так старательно оберегала, обрушился на нее с другой стороны. "Ежедневный пророк" выступил с первой полосой: "Развал брака Миньярдов: Истеричная Блэкстоун или невинная жертва обстоятельств?". Статья была откровенно предвзятой: намеки на ее "холодность", "неспособность удержать мужа", истории от "однокурсников" о ее высокомерии. Общественное мнение, как стая пираний, учуяло кровь. Даже консервативные круги, обычно защищающие институт брака, винили ее — за то, что не смогла, не сумела, вынесла сор из избы. Давление стало невыносимым. Родители, хоть и поддерживали, постоянно твердили о "сраме". Шепоты за спиной, колкие взгляды на улицах Волшебного Лондона… Она была в своей тюрьме, выстроенной из предрассудков и лжи. Решение созрело в одну бессонную ночь. Оно было отчаянным, безумным, абсолютно немыслимым для чистокровной волшебницы — и оттого единственно верным. Под покровом темноты она посетила Гринготтс, сняла приличную сумму — свой личный вклад, наследство бабушки. Затем, с помощью надежного менялы, конвертировала галеоны в магловскую валюту. Ее последней точкой в волшебном мире стала пустая аллея, откуда был виден купол Министерства Магии. Она не оглядывалась. Взяв чемодан с несколькими бесшумными волшебными артефактами и пачкой фунтов стерлингов, Тильда Блэкстоун-Миньярд растворилась в утренней толпе магловского Лондона. Шум машин, запах асфальта после дождя, отсутствие узнающих взглядов — это был ее новый, горький, но свободный воздух. Она разрывала не только с неверным мужем, но и со всем миром, который предпочел видеть жертву в палаче, а не правду в глазах оскорбленной женщины. Где-то там, под землей, оставался ее дом, титул и история. А здесь, на сыром туманном ветру, начиналась жизнь Тильды. Просто Тильды. И ребенка.

***

Лондон встретил Тильду не дождем, а безразличным осенним солнцем, что светило одинаково на вековые соборы и стеклянные небоскребы. Деньги, конвертированные в фунты стерлингов, открывали любые двери. За неделю она сняла светлую двухэтажную квартиру в элегантном Кенсингтоне с видом на частный сквер. Мебель выбирали дизайнеры, холодильник наполняла служба доставки, а документы — щедро оплаченный юрист, оформивший ей новую, магловскую легальность под именем Матильды Блейк. Все было готово для новой жизни. Кроме нее самой. Беременность, которая должна была быть тихой радостью, превратилась в затяжную битву. Ее тело, привыкшее к легкости магии, стало чужим, тяжелым, непослушным. Утренняя тошнота не ограничивалась утром, она была вероломным спутником всего дня. Гормоны устраивали в ее душе бури: безудержный плач сменялся ледяным оцепенением, а приступы паники накатывали на ровном месте, в тишине идеальной квартиры. Она стояла перед зеркалом в ванной, гладя еще неочевидный для посторонних изгиб живота. "Это они, — шептала она про себя, глядя в свои запавшие глаза. — Мстители. Наследники предателя". Но тут же чувство вины накрывало с новой силой. Она боролась, успокаивая себя, как мантрой: "Это просто беременность. Это пройдет. Они мои. И все будет хорошо". На восьмом месяце воды отошли посреди ночи, застав ее врасплох тихой, теплой волной. Боль была не магическим проклятьем, а чем-то примитивным, вселенским, сгибающим позвоночник. В больнице, среди гулких коридоров и запаха антисептика, время спуталось. Схватки шли слишком быстро и хаотично. Голос врача звучал издалека: "Ягодичное предлежание… двойня… стресс…". Последнее, что она помнила перед тем, как маска анестезиолога коснулась ее лица, — это ослепительный свет операционной и тихий, механический голос: "Кесарево сечение. Сейчас все будет хорошо". Очнулась она в полумраке палаты. Тело было ватным, не своим, а в низу живота тлела тупая, всепоглощающая боль. Медсестра, улыбаясь, подкатила к кровати прозрачный кувез на колесиках. Внутри, запеленатые в белые одеяльца, лежали два крошечных существа. "Ваши сыновья, мисс Блейк-Миньярд. Поздравляем. Аарон и Эндрю". Сердце Тильды не забилось чаще от нежности — оно сжалось, будто в ледяных тисках. Первый младенец, Эндрю, был живой миниатюрой Теодора. Тот же овал лица, тот же разрез глаз, даже легкая ямочка на подбородке. Второй, Аарон, был ее отражением: ее блондинистые волосы, ее острый, "блэкстоуновский" подбородок, ее бледная кожа. Это было сюрреалистично — видеть свои черты, отделенные от себя и воплощенные в хрупком теле сына… сына того, кто ее предал. Она протянула палец, дрогнув, погладила Аарона по крошечному лобику. Дети, почувствовав незнакомое, холодное прикосновение, сморщились и закричали. Не жалобно, а пронзительно, требовательно. Этот звук не пробудил материнского инстинкта. Он, как иглой, вскрыл в ней что-то темное и безумно уставшее. Он прозвучал как эхо всех тех криков, обид, предательств, что привели ее сюда, на больничную койку, в одиночестве. Врач, заглянувший в палату, спросил деловито: "Когда планируете первое кормление? Медсестра поможет приложить их". Тильда посмотрела на него пустым взглядом. Слова долетели до нее с задержкой. Кормить? Прикладывать? Эту плоть от плоти ее и человека, которого она ненавидела? — Я… — голос сорвался. — Я не могу. Я отказываюсь. От них. Оформите отказ. Тиф настроения в палате сменился мгновенно. Появилась соцработница, мягкая, но настойчивая. Приходила психолог. Даже суровая старшая медсестра пыталась втолковать ей "величие материнства". Они показывали ей детей, говорили о шансе, о помощи, о том, что "все наладится". Но Тильда была непоколебима. Каждое их слово лишь укрепляло ее в убеждении, что она — испорченный сосуд, неспособный дать любовь. Что она спасет этих детей от себя самой. Дрожащей рукой она подписала бумаги. Когда кувез увезли, в палате воцарилась оглушительная, стерильная тишина. Последующие дни были не жизнью, а существованием в вакууме. Она возвращалась в пустую квартиру, где каждый угол кричал о ее решении. Ей снились не дети, а их плач, смешанный со смехом Теодора и шепотом газетных колонок. Она видела, как Аарон и Эндрю вырастали с ее холодностью в глазах или, что было еще страшнее, с его подлой улыбкой. Она не ела, не спала, просто смотрела в окно на осенний парк. Перелом случился банально. Она уронила чашку. Фарфор разбился с невыносимо громким, живым звуком, разлетевшись на сотни осколков. И она, стоя посреди этого хаоса, внезапно поняла: она уже разбила две жизни. Или у нее есть шанс — пусть кривой, уродливый, болезненный — попытаться склеить их. Не из любви. Пока — только из ответственности. Из упрямого, блэкстоуновского "я должна". Она вернулась в больницу через две недели. Без цветов, без улыбки. Бледная, в темном пальто. — Я здесь, чтобы забрать своих сыновей, — сказала она администратору, и ее голос звучал, как скрип ржавых ворот. Первые месяцы были адом, выкованным из бессилия, крика и запаха подгузников. Дети плакали на два голоса, требуя еды, тепла, внимания, которого она не могла дать. Она двигалась как автомат: стерилизовала бутылочки, меняла пеленки, качала люльку, внутри которой бушевала буря. Иногда, среди ночного рева, она сама плакала, тихо и безнадежно, покачиваясь с одним близнецом на руках, в то время как второй заходился в кроватке. Но выживание — великий учитель. Постепенно хаос стал обретать черты распорядка. Она научилась различать их плач: требовательный баритон Аарона и более тонкий, нервный визг Эндрю. Она обнаружила, что Эндрю успокаивается от монотонного гула стиральной машины, а Аарон затихает, если носить его столбиком, глядя в окно. Она не испытывала при этом взрывов нежности. Это была сложная, утомительная работа, которую она выполняла с отчаянной, молчаливой добросовестностью. Годы текли, сменяя подгузники на ползунки, ползунки на первые крошечные джинсы. Эндрю рос крепким, наблюдательным с острым цепким взглядом был безэмоционален мимика практически отсутствовала или была слабо выражена. Аарон был так же тих как и Эндрю, но у них так же были различия цепкий взглядом, любовью к книгам, которые он мог листать, еще не умея читать и самое отличительное беззаботная улыбка, которая так пугающе напоминала отцовскую, но в его глазах была открытая, солнечная непосредственность. Любовь пришла не сразу. Она прокрадывалась незаметно: в момент, когда она ловила себя на том, что ищет в толпе на детской площадке именно их две головы — обе светные блондинистые ее. В смутной тревоге, когда у Аарона поднималась температура. В странной гордости, когда Эндрю, в два года, заступился за брата, оттолкнув более крупного мальчика. Она не стала "мамочкой" в общепринятом смысле. Она была "Тильдой" — строгой, иногда отстраненной, но абсолютно надежной скалой в их мире. Она строила для них не замок из сказки, а крепость из реальности: с четкими правилами, уроками самозащиты (и магловской, и, тайком, волшебной), с холодной, но честной справедливостью. Она изгнала призрака Теодора, запретив себе сравнивать сыновей с ним, видя в них только их самих. Десять лет пролетели, как один долгий, изматывающий день. Аарону и Эндрю Блейк сегодня исполнялось одиннадцать. Но в их светлой, некогда идеальной квартире в Кенсингтоне не пахло выпечкой и не было слышно смеха. Воздух был густым, пропитанным старым дымом, пылью и молчаливым ожиданием очередной бури. Они жили обеспеченно — остатки наследства Тильды все еще обеспечивали крышу над головой, еду и дорогие школы. Но мальчики научились экономить на карманных деньгах, откладывая каждую монету. Это было не из бережливости, а из инстинкта выживания. Их мир вращался вокруг циклов, ужасающе предсказуемых в своей разрушительности. Раз в три-четыре месяца наступала "Фаза". Тильда — уже не строгая, отстраненная, но надежная "Тильда" их раннего детства, а бледная, нервная тень с горящими изнутри глазами — начинала метаться по квартире. Сначала это был тихий, бессвязный шепот, направленный в стену. Потом шепот перерастал в крик, обрушивавшийся на мальчиков за любую, самую мнимую провинность: не так поставленную чашку, слишком громкое дыхание, "его" взгляд в глазах Аарона. А потом приходила Ярость. Это было не человеческое бешенство, а что-то первобытное, стихийное. Казалось, не она крушила всё вокруг, а невидимый великан хватал ее тело и размахивал им, как дубиной. Она опрокидывала книжные шкафы, драгоценные фолианты летели на пол. Разбивала вазы и зеркала, осколки которых потом неделями находили в самых неожиданных местах. Кулаками и ногами она била в стены, оставляя вмятины в гипсокартоне. В эти часы квартира превращалась в поле боя, а они — в двух маленьких солдат, залегших в самой дальней комнате, за баррикадой из матраса, прислушивающихся к грохоту и воплям. Аарону, чья беззаботная улыбка и сходство с отцом будто бы служили для Тильды особым раздражителем, доставалось чаще. Ее руки, хрупкие на вид, хватали его за плечи, трясли, швыряли о мебель. Синяки под одеждой стали частью его взросления. Эндрю, более замкнутый и осторожный, отчаянно пытался заслонить брата, но его вмешательство часто лишь перенаправляло гнев на них обоих. После шторма наступало затишье — страшное и мертвое. Истощенная Тильда запиралась в своей спальне. Оттуда доносился запах дешевого виски и чего-то едкого, химического. Она могла не выходить сутками. А когда выходила, это была уже не их мать. Это была кукла с ее лицом. Дыхание сбивчивое, прерывистое. Глаза — стеклянные, красные по краям, с огромными, темными, почти не реагирующими на свет зрачками. Она смотрела сквозь них, будто они были призраками, и молчала. Это состояние — "Туман" — с каждым разом длилось все дольше. А деньги, которые Эндрю научился осторожно проверять в ее старом бюро, таяли с пугающей скоростью. Он, в свои одиннадцать, уже понимал слова "доза", "ломка", "торчок". Понимал и боялся. Одиннадцатый день рождения В их одиннадцатый день рождения "Туман" накрыл Тильду с утра. Она сидела в гостиной среди былой роскоши, теперь потускневшей и побитой, и смотрела в одну точку. В комнате витал сладковатый, наркотический запах. Мальчики молча получили от нее конверты с деньгами — единственная традиция, которую она соблюдала даже в этом состоянии. Аарон, всегда более импульсивный и до сих пор жаждущий хоть какого-то тепла, робко приблизился, чтобы попытаться обнять ее. Она резко дернулась, ее стеклянный взгляд на мгновение сфокусировался на нем. И в этом взгляде Эндрю, наблюдавший из дверного проема, увидел не любовь и не злость, а что-то куда более страшное — алчный, животный интерес. Рука Тильды, быстрая и цепкая, как змея, схватила Аарона за запястье. — Не надо бояться… — ее голос был хриплым шепотом. — Я знаю, что у тебя внутри тоже все болит… Я могу помочь. Сделать так, чтобы не было больно… Совсем… Она потянула его к себе, другой рукой роясь в кармане халата. Эндрю замер. Ледяная волна ужаса смыла все остальные чувства. В ее глазах он увидел намерение — не накормить, не утешить, а заразить. Сделать Аарона таким же, как она. Поделиться своим ядом. Время замедлилось. Эндрю не думал. Его тело двинулось само. Он пересек комнату за три огромных шага, и его кулак, собравший в себя всю ярость, страх и отчаяние одиннадцати лет, со всей силы врезался Тильде в щеку. Звук был тупым, влажным. Она отшатнулась, отпустив Аарона, и с немым удивлением прижала ладонь к лицу. — Не смей! — крикнул Эндрю, и его голос, обычно тихий, гремел, разрывая мертвую тишину квартиры. — Не смей трогать его! Все, что принадлежит мне — принадлежит МНЕ! Он — мой! Он не кричал на мать. Он устанавливал закон джунглей, который она сама и создала. Закон территории и своего стаи. Он оттащил ошеломленного Аарона за руку, как драгоценный трофей, и увел в их общую комнату, наглухо захлопнув дверь. Там, дрожащими руками, он осмотрел брата, заглянул ему в расширенные от страха глаза, проверил руки. Никаких следов уколов. Пока. — Ты… мой, — прошептал Эндрю уже без злости, срывающимся голосом, обнимая Аарона в жестком, неуклюжем объятии. — Ты понял? Мой. Никто, даже она, не имеет права тебя трогать. Никто. Аарон кивнул, не в силах вымолвить ни слова. В ту ночь баррикада из матраса у двери казалась им обоим ненадежной как никогда.

***

Через несколько дней после дня рождения начали приходить письма. Не по электронной почте и не открытки — странные, тяжелые конверты из пожелтевшего пергамента, адресованные густыми черными чернилами: "Мистеру Аарону Блейку. Спальня на втором этаже, дом №… Кенсингтон, Лондон". И такое же — Эндрю. Первый конверт привел Тильду в дикую ярость, вырвавшую ее из "Тумана". Она вырвала его из рук почтальона, и мальчики видели, как она, бормоча проклятия, сжигала его на кухонной плите, не распечатывая. Пламя было странного, изумрудно-зеленого цвета и пахло серой и осенним лесом. Письма приходили снова и снова. Каждое, которое она находила, немедленно уничтожалось тем же зеленым пламенем. Ее паранойя достигла пика: она дежурила у почтового ящика, рыскала по их комнатам. Но любопытство и инстинкт, что это что-то ВАЖНОЕ, пересилили страх. Они выработали тактику. Эндрю отвлекал ее, Аарон в это время проверял ящик. Через неделю писем стало так много, что она не успевала их все перехватить. И вот, в один пасмурный вторник, когда Тильда, наглотавшись таблеток, погрузилась в тяжелый сон, Аарон, крадучись как индеец, принес в комнату толстый, шершавый на ощупь конверт. Они заперлись в ванной, единственном месте, где не было окон в ее комнату. Сердце бешено колотилось. Эндрю, его тонкие пальцы дрожали, аккуратно сломал сургучную печать, на которой был вытиснен какой-то герб: лев, орел, барсук и змея вокруг буквы «H». Внутри лежал лист плотного пергамента. Эндрю развернул его и начал читать вслух, голосом, прерывающимся от волнения: ***"ХОГВАРТС Школа Чародейства и Волшебства Директор: Альбус Дамблдор (Кавалер ордена Мерлина I степени, Великий волшебник, Верховный чародей, Президент Международной конфедерации магов) Уважаемый мистер Блейк…"*** Он замолчал, переводя взгляд с письма на бледное лицо брата. В воздухе, пахнущем плесенью и страхом, висело невысказанное: все кусочки мозаики их странной жизни — вспышки нечеловеческой ярости матери, эти странные зеленые всполохи пламени, ее ужас перед письмами — вдруг начали сходиться в единую, невероятную, пугающую картину. Письмо дрожало в его руках. За окном гудел магловский Лондон, но для Аарона и Эндрю Блейк только что рухнула стена, отделявшая их от целого другого мира. И они стояли на краю обрыва.

"Продолжение следует "