Искажённое эхо

      Заброшенный о́стов офисного центра зиял дырами окон, пронизанный ледяным дыханием ветра. В одном из пустых залов, озарённом призрачным светом фонарей, застыло зеркало — чёрная гладь, бездонный омут, поглощающий остатки света. У его подножия лежал доктор Глиф, вываленный из мешка. Дарк навис над ним. В его взгляде не было ничего, кроме отстранённого равнодушия к поверженному учёному. — Без сознания, — констатировал он бесцветно. Руж, нервно расхаживающий по залу и изучающий бессмысленные сплетения граффити, обернулся. В полумраке вспыхнуло алое пламя его пальто, напоминающее мазок свежей крови. На холёном лице играла капризная гримаса. — Спать я не приказывал, — с наигранным раздражением прошептал он, цокнув языком. — Эй, светило науки! Подъём! Пахать! Нам нужен твой гениальный ум! Он подошёл и с небрежной силой ткнул носком сапога Глифа в бок. Тело лишь бессильно подалось. — А я думал, он тебе нужен живым, — Дарк закатил глаза, демонстрируя полное разочарование. — Ах да, эти гении — хрупкие создания. Ломаются от одного дуновения ветра, — фыркнул Руж, чувствуя, как его тщательно выстроенные планы дают трещину. Он резко повернулся к Дарку, и досада в его взгляде сменилась пристальным, оценивающим интересом. — Ладно, Пёс. Походу, у нас перерыв, а значит... нужно выжать из него максимум пользы. Дарк встретил его взгляд. Алые глаза задержались на лице Ружа, улавливая малейшее изменение в его настроении. Он почувствовал сдвиг — от разочарования к чему-то более… личному, голодному. Он уже было собрался уйти, инстинкт хищника подсказывал, что нужно найти новую жертву для утех своего безумца, но Руж остановил его одним лишь взглядом. — Ну же, Пёсик, — прошептал Руж, и в его голосе появилась ядовитая, манящая сладость. — Не заставляй меня повторять. Ты же и сам всё прекрасно чувствуешь. И Дарк почувствовал. Тягостное напряжение от неудачи плавно перекатилось в другое желание — примитивное, но острое: желание доказать свою силу, свою связь, сбросить напряжение через их странный, извращённый ритуал. Он замер, и в этой неподвижности проступило ожидающее, хищное напряжение. Руж расплылся в улыбке — уже не безумной, а хищной, довольной. — А, до тебя дошло, — он протянул руку и положил ладонь на грудь Дарка, прямо над тем местом, где должно было биться сердце. Он ощущал под пальцами плотную мускулатуру под тканью. — Так чего же мы ждём? Вместо ответа Дарк молниеносно схватил Ружа за запястье, прижимая его ладонь ещё сильнее к своей груди. Вторым движением он вцепился в воротник алого пальто и резким рывком толкнул его к стене. А сам Руж позволил этому случиться, издав сдавленный, хриплый смешок, когда его спина коснулась холодной, шершавой поверхности бетона. Между ними не осталось и намёка на воздух. В этот момент обжигающе холодные и жёсткие губы Дарка прошлись по острым скулам Ружа с хищным вниманием, словно постигая самую суть его текстуры, ощущая под собой трепетную дрожь — не страха, а безудержного предвкушения. Затем он вонзился зубами в его нижнюю губу — не до крови, но с такой ощутимой властью, что тот издал рваный, захлёбывающийся звук, смесь удушенного смеха и стона восторга. И ответ не заставил себя ждать — зубы Ружа мгновенно сомкнулись на губе любовника, укус в ответ на укус, вызов принят. Сильные и неумолимые пальцы Дарка нашли застёжки тёмного жилета. Он не сорвал ткань в порыве — вместо этого, с почти зловещей неспешностью, расстегнул их одну за другой. Ткань с тихим шёпотом разверзлась, но не упала — лишь открыла вид на бледную грудь. Их плоть, сотканная из тени и подавленной боли, была живой и отзывчивой — кристаллизованная материя, помнящая каждый нерв, каждый мускул, всё, что делало ощущения такими острыми, такими явственными. Но Дарк долго не церемонился. Тяжёлая ладонь легла на обнажённую кожу, ощущая под собой безумное, сбивчивое биение — не сердца в привычном понимании, а сгустка энергии, пульсирующего в унисон их общей ярости. Он склонился ниже. Губы и зубы обрушились на хрящ ключицы, затем вниз, к напряжённым грудным мышцам. Каждый укус, намеренно не прорывающий плоть, всё равно обжигал, оставляя на фарфоровой коже багровые отметины. Каждое движение языка, следовавшее за укусом, не успокаивало, а скорее подчёркивало вкус, но не крови, а чего-то более тёмного и насыщенного, отдающего на языке озоном, сталью и дикой, неукротимой жизнью. Он дышал прерывисто, жарко, так, что дыхание обжигало влажную кожу. Собственное тело отзывалось на близость: где-то глубоко, в ядре его сущности, просыпались рецепторы, созданные для подчинения, обладания. И сейчас они пели, опалённые этой близостью. Руж запрокинул голову назад, затылком ударившись о бетон. Глаза были закрыты, но лицо не выражало расслабления, лишь гримасу лютого, почти болезненного сосредоточения, превращающую его черты в маску чистых, ничем не прикрытых ощущений. Он вцепился пальцами в тёмные волосы Дарка, не пытаясь оттолкнуть, а наоборот, притягивая ближе, направляя. Собственные ногти впивались в кожу головы. — Да… да… вот так, Пёс, — выдохнул он прерывисто, хриплым голосом, без тени привычной игры, обнажённым и настоящим. — Всё… чувствуешь? Кусай. Сильнее. Оставь следы… чтобы я помнил. Он говорил не о своей плоти как о полотне, а о самом своём существовании, которое его молчаливый зверь должен был признать, утвердить, заклеймить. И Дарк повиновался. Он распахнул жилет шире, не снимая, просто открывая больше кожи, больше пространства для своего немого, жестокого утверждения. Звуки в полуразрушенном зале были приглушёнными, но красноречивыми: тяжёлое, сдавленное дыхание, рваные, шипящие выдохи, влажный звук соприкосновений, приглушённые щелчки зубов о кожу и сдавленные смешки, вырывающиеся из горла Ружа, когда боль переходила в невыносимое, ослепительное наслаждение. Когда предел был достигнут, Дарк отстранился от груди Ружа, где уже темнели заживающие отметины — не синяки, а скорее подкожные тени, эфемерные печати его воли. Их взгляды скрестились, оба алые, опалённые безумием. И тогда Дарк коснулся лбом лба Ружа, заставив того замереть в этом обжигающем, внезапном соприкосновении. Их дыхание сплелось: рваное и горячее у Ружа, ровное и тяжёлое у Дарка, подобное дыханию древнего вулкана. — Тише, — прорычал Дарк, и это была низкая, утробная вибрация, пробуждающая древний страх. Приказ, в котором сквозила не грубость, а извращённая форма заботы. Уверенная и неумолимая ладонь, уже без чёрной перчатки, скользнула между ними. Пальцы, методично и неторопливо, расстегнули пряжку ремня, а затем пуговицы на брюках Ружа, не срывая ткань, а расчищая священный путь, открывая взор на его возбуждение, на бледную, напряжённую кожу низа живота, на не менее напряжённые бёдра. Избавившись от мешающей ткани полностью, Дарк поднёс другую руку к своему рту, не отрывая взгляда от лица любовника. Острым, неестественно длинным клыком он рассёк кожу на внутренней стороне запястья. Вместо крови из раны сочилась густая, вязкая субстанция цвета воронёной стали, мерцающая изнутри тусклым багровым светом. Не кровь, а сгущённая жизненная сила, теневая материя, из которой он был соткан, тёплая и почти живая. Не отводя горящего взгляда, Дарк нанёс эту пульсирующую тьму на свои пальцы, а затем прикоснулся к возлюбленному. Первое прикосновение к напряжённому, пылающему жаром входу заставило всё тело Ружа содрогнуться от шока. — Не двигайся, — прозвучал вибрирующий, низкий приказ, и Руж, стиснув зубы, подавил рвущийся наружу стон. Первый палец вошёл почти беспрепятственно — субстанция, смешиваясь с их общей энергией, делала ткани податливыми, словно жидкая тень. Но Дарк не спешил. Он двигался медленно, до самого предела, чувствуя подушечкой пальца каждое микродвижение, каждое сжатие и трепет внутренних мышц. Не просто вводил палец, а исследовал, составлял карту откликов на лице Ружа: закатывание алых глаз, вздох, когда он находил особенно чувствительное место. Лишь полностью освоив эту территорию, он добавил второй. Здесь сопротивление было ощутимее, ощущалось даже с этой импровизированной смазкой. Дарк применил давление — не резкое, а неумолимое, постоянное, заставляя напряжённые мышцы сдаваться миллиметр за миллиметром. Руж зашипел, выгнулся дугой, отрываясь от стены, но Дарк тут же прижал его обратно. Он раздвинул пальцы внутри, методично растягивая. Боль смешивалась с нарастающим, огненным давлением, и на лице Ружа больше не было насмешки, лишь чистая, животная концентрация на ощущениях, граничащая с трансом. Дыхание стало частым и поверхностным. Третий палец стал вершиной мучительной подготовки. Дарк вводил его, не извлекая два предыдущих, двигая всеми тремя в медленном, раскручивающем ритме. Каждое движение пальцев было твёрдым, уверенным, безжалостным в своей эффективности. Он чувствовал, как внутренние мышцы, наконец, полностью расслабляются, превращаясь из барьера в мольбу. — Пёс… хватит… хватит… — выдохнул Руж, но в голосе не было прежней дерзости, лишь хриплое, сдавленное нетерпение, граничащее с мучительной, сладостной агонией. — Всё… и так готов… видишь же… Лишь чуть сильнее прижавшись лбом ко лбу напротив, Дарк приоткрыл завесу над своим пониманием. Сейчас. Не ускоряя движений, он обхватил бедро любовника и плавно, но неоспоримо приподнял, заставив обвиться ногами вокруг своей талии. Затем он расстегнул собственную пряжку, парой ловких движений освобождая себя, и в тот же миг, одним мощным, властным, но не рвущим движением, вошёл в него. Глубоко, до самого предела, заполняя собой всё пространство, не оставляя места ни для чего, кроме соединённого дыхания и пульсации их общей энергии. Руж издал звук — резкий, вырванный из самой глотки, не крик боли, а шок от этой абсолютной, всепоглощающей полноты. Ногти впились в плечи напротив. Дарк замер, позволив им обоим ощутить новую, огненную точку соединения, полную утрату границ. Их общая энергия, смешанная из его тёмной субстанции и яростных искр Ружа, пульсировала в месте их соприкосновения, создавая волнующее тепло. А потом он начал двигаться. Не в бешеном темпе, а мощными, размеренными толчками, каждый из которых выбивал из Ружа то приглушённый стон, то прерывистый смешок. Дарк контролировал всё: ритм, глубину, угол. Одной рукой он продолжал держать Ружа на весу, прижимая к стене, другой обхватывал его горло — не перекрывая дыхание, но ощутимо сжимая, контролируя поток звуков и воздуха. Его красные глаза, тлеющие угли в бездонной тьме, не отрывались от алых, безумных глаз Ружа, впитывая каждую секунду его растворения, этой горькой потери контроля, которую тот так жаждал и так боялся. Жестокость и забота сплелись здесь в нерасторжимый узел. Дарк доказывал свою силу, своё право, но в этой власти было знание: этот безумец — единственное, что имеет для него ценность. Он не сломает свою главную ценность, но будет доводить её до грани, заставляя трещать по швам от ощущений. Руж в ответ кусал его шею, пытался царапать ему спину, даже сквозь ткань, тело полностью отдалось властному танцу. Затуманенный взгляд был полон немой мольбы и дикого восторга. Он был полностью в его власти, и в этом для него заключалась высшая форма доверия и высшее наслаждение. И только когда Руж, задыхаясь, почти потеряв связь с реальностью, прохрипел его имя: не «Пёс», а «Дарк», властный ритм дал трещину. Контроль рухнул, сметаемый яростной, жадной потребностью, и последние остатки размеренности были поглощены общим вихрем. Движения становились всё более яростными, каждый толчок обжигал глубже, точнее, выбивая последние искры контроля. Он не отрывал взгляда от Ружа, и в груди, в этом тёмном, пульсирующем комке одержимости, рождалось нечто сродни боли. На лице Ружа застыла маска безудержного экстаза. Приоткрытые губы беззвучно шептали мольбы, алые глаза, обычно горящие безумием, затягивала пелена блаженной слепоты. И это зрелище, эта полная капитуляция его неугомонного, вечно язвительного партнёра, пробуждала в Дарке странное, неведомое тепло. Чувство, рождённое только здесь, только с ним. Он довёл его до края, за грань, чувствуя, как собственное тело содрогается в кульминации, извергая волну первобытной энергии, что была больше, чем просто физиологией. На мгновение мир сузился до точки их слияния, до утробного рыка, вырвавшегося из его горла, и ответного, сдавленного крика, в котором стон наслаждения переплетался с предсмертным воплем. Когда волна схлынула, оставив тело безвольным, Дарк не позволил себе задержаться в этой уязвимости. С почти механической точностью, всё ещё тяжело дыша, он медленно, но неумолимо вышел из него. И прежде чем Руж успел осознать произошедшее, рука Дарка вновь скользнула между его ног. Три длинных, сильных пальца, ещё влажных от их общей сущности, проникли в него без предупреждения, но без прежней грубой силы, достигая той самой сокровенной точки внутри. Руж вздрогнул всем телом, содрогнувшись в пронзительном, почти детском крике от неожиданности и обжигающей сверхчувствительности. Его тело, ещё не оправившееся от первого пика, затрепетало в новой, шоковой волне блаженного страдания. — Тише, — прошептал Дарк ему в губы, заглушая крик. Но это был не приказ, а... нечто, напоминающее успокоение. Пальцы замерли, лишь слегка надавливая, удерживая Ружа в этом хрупком, невыносимом напряжении, пока дрожь не начала стихать. И тогда наступила тишина. Тяжёлое дыхание постепенно выровнялось. И в этой тишине поведение Дарка преобразилось. Резкость ушла, сменившись чем-то почти ритуальным. Он бережно поднял Ружа с опоры, позволив ему встать на дрожащие ноги, но тут же подхватил его, словно боясь, что тот упадёт, и мягко опустил на расстеленное на полу его же чёрное пальто, ранее сброшенное в порыве страсти. Затем опустился рядом на колени. Приглушённый взгляд скользнул по полотну, созданному его собственной страстью: заживающие следы укусов и царапин на бледной коже, синяки, проступающие на бёдрах от его железной хватки. И он начал… исцелять. Нет, не исправлять. Ухаживать. Наклонившись, он коснулся губами, прохладными и удивительно нежными, самого тёмного укуса на ключице. Не поцелуй. Извинение, высказанное плотью. Он провёл языком по воспалённой коже, и кровоподтёк под этим прикосновением побледнел, а затем и вовсе исчез, оставив лишь чистую кожу. Он делал это методично: каждый укус, каждую царапину на груди, на боках. Движения были медленными, сосредоточенными, абсолютно не похожими на движения хищника, которым он был минуту назад. Руж сначала напрягся. Инстинкт ожидал новой провокации, новой боли. Но вместо этого по его коже разливалось тепло, снимающее ломоту и жжение. Он приоткрыл глаза, наблюдая за склонённой над ним тёмной головой. В его груди, где обычно бушевал лишь восторг разрушения или азарт игры, шевельнулось нечто странное и тихое. Нечто вроде… недоумения. Эта забота не была ни частью их договора, ни частью их привычного танца силы и подчинения. Она была иной — и от этого ещё более всепоглощающей. Он молчал, позволил векам сомкнуться, сосредоточившись лишь на ощущениях: на твёрдых, но осторожных пальцах, разминающих внутреннюю сторону его бёдер, снимающих остаточную дрожь; на тёплых губах, стирающих следы их страсти. Собственное дыхание, наконец, выровнялось, став глубоким и медленным. В этой тишине, под прикосновениями Дарка, в нём не осталось места для обычной мании или насмешки. Была лишь усталость, но такая приятная и тяжёлая, и та самая, глупая уверенность, которую он ни за что не признал бы вслух: здесь, в этих руках, ему не нужно быть безумцем. Достаточно просто быть. Дарк чувствовал, как напряжение покидает тело под его руками. Собственное осознание этой одержимости — не просто желанием обладать, а глубокой, животной потребностью в этом существе — заставляло его продолжать. Заставляло забирать назад ту боль, что он сам и причинил. Быть единственным, кто может как нанести эти раны, так и исцелить их. Когда последний след исчез, он не ушёл. Он остался рядом, прислонившись спиной к холодной стене, одна рука всё так же лежала на животе Ружа, чувствуя ровный подъём и падение. Красные глаза смотрели в потолок, но всё его внимание было отдано теплу тела, лежащего рядом. Странная, обманчивая тишина после бури длилась недолго. Казалось, Руж, ещё мгновение назад расслабленный и почти сонный, вдруг ожил, словно взведённая пружина. Исчезли и следы былой неги — только сосредоточенная, хищная энергия. Змеиным движением выскользнув из-под его руки, он перекатился и в следующее мгновение уже восседал на бёдрах Дарка, пригвождая его к полу весом своего тела и неоспоримым намерением. — Второй раунд, Пёс? — прозвучал хриплый голос, в котором вновь зазвенели безумные, игривые нотки. На лице расцвела улыбка — острая, голодная, без тени усталости. Дарк не успел даже помыслить. Лишь его алые глаза расширились в безмолвном удивлении, когда Руж, не отрывая взгляда, приподнялся на коленях, одной рукой направляя его, всё ещё полувозбужденного, к себе. И затем — одним уверенным, плавным, неумолимым движением — опустился на него, принимая до самого предела. Протяжный, истошный стон вырвался из груди Ружа, когда он полностью осел на бёдрах. Звук был полон неподдельного, почти болезненного наслаждения, он всё ещё ощущал растяжение и чувствительность после недавней бури, и это новое, моментальное заполнение граничило с экстатическим шоком. Лишь их нечеловеческая природа и остатки смешанной субстанции, сотканной из их же сути, делали это возможным, пусть и невероятно интенсивно с самого начала. В голове Дарка пронеслась ясная, почти отстранённая мысль: «Ненасытный». Но в ней не было и тени раздражения. Лишь глубокое, тёмное удовлетворение. Собственное тело откликнулось мгновенно, с новой силой воспаляясь в этой влажной, обжигающе тесной хватке. Большие ладони сами собой легли на бёдра любовника, обхватывая их крепко, поддерживающе, будто он очерчивал границы, в которых позволял этому безумцу властвовать. Опёршись ладонями о мощную грудь Дарка, Руж медленно поднялся вверх, почти до самого конца, заставляя обоих содрогнуться от ощущения потери, а затем с той же неспешной, театральной жестокостью обрушился вниз. Он задал ритм — не такой размеренный и мощный, как у Дарка, а более гибкий, непредсказуемый, с паузами на самой глубине, когда он просто замирал, прижимаясь разгорячённой кожей внутренней стороны бёдер к тазу возлюбленного, и смотрел вниз своими алыми глазами, наслаждаясь каждым микродвижением, каждой дрожью на обычно бесстрастном лице партнёра. Дарк не отводил взгляда. Он смотрел вверх, на это безумие, оседлавшее его, и позволял волне нового, иного наслаждения накрывать с головой, отдавая контроль, но ни на секунду не выпуская его из-под своего пристального, одобряющего взгляда. Это было подобно танцу на лезвии бритвы — где ведущий менялся, но партнёр оставался неизменным. Где каждое движение вверх было вызовом, а каждое погружение вниз — немым принятием. Они двигались в унисон, пока волна нарастающего напряжения не достигла своего пика, не оставив места для ясных мыслей — только для ощущений, потоком вырывающихся наружу в виде сдавленных стонов и хриплого, победного смешка, растворившегося в тишине заброшенного зала.

***

Они лежали на разостланном чёрном пальто Дарка. Сам он опирался спиной о холодную стену, и даже в расслабленной позе чувствовалось какое-то внутреннее напряжение, готовность. Руж же устроился между его расставленных ног, спиной к груди, уткнувшись затылком в плечо, пока дыхание постепенно выравнивалось. Но спокойствие не могло длиться долго — оно было чуждо его природе. Вскоре Руж повернулся, перекинул ногу через бедро Дарка и, оказавшись лицом к лицу, снова прильнул к его губам. Они целовались страстно, но уже без ярости, кусая губы не для боли, а чтобы ощутить живую плоть, подтвердить реальность. Дарк отвечал с той же немой интенсивностью. Его ладони лежали на бёдрах Ружа, большие пальцы медленно водили по коже, подушечками ощущая каждый мускул, каждое биение пульса. Затем он отстранился, прильнув губами к его шее. Не для новой метки, а к одному из свежих, уже начинающих затягиваться розовых следов. Он провёл по нему шершавым языком, ощущая под кожей пульсацию, а затем мягко, почти ласково, сжал её зубами, не повреждая, а словно пробуя на вкус воспоминание. — Как всегда, хорош, — выдохнул Руж, голос прозвучал хрипло и на удивление искренне. Он отстранился на сантиметр, чтобы заглянуть Дарку в глаза, и его алое безумие в этот миг казалось приглушённым, почти тёплым. Затем он наклонился к его уху, и шёпот вновь обрёл ядовитые, игривые нотки: — Но в следующий раз… рулить буду я. С начала и до конца. Обещаю, тебе понравится. Подчёркивая свои слова, он ощутимо, почти болезненно прикусил мочку его уха и оттянул её. В этом жесте было не только обещание, но и вызов: «Сможешь ли ты уступить?» Дарк даже не вздрогнул. Лишь его алые глаза сузились, а губы сжались в едва заметную тонкую линию. Он не ответил, только едва заметно кивнул. Не сказать, чтобы он был в восторге от перспективы «смены ролей». Контроль был его языком, его способом существования. Но ради этого безумца, ради этой искры хаоса, что грела его изнутри, он был готов уступить. Иногда. На своих условиях. Их хрупкую, странную и временную идиллию нарушил резкий, приглушённый звук. Не крик, а скорее хриплый, болезненный вздох, донёсшийся из угла, где лежал доктор Глиф. Оба замерли, как хищники, уловившие первый шорох добычи. Напряжение мгновенно вернулось в их тела, смывая остатки расслабленности. Руж сорвался с места первым, лицо вновь озарила дикая, жадная усмешка. Дарк последовал за ним — стремительный, точный, словно клинок, вырвавшийся из ножен. Одежда была наброшена небрежно, лишь бы не стеснять движений. — Ой, смотри-ка! — пропел Руж, приблизившись к жалкой груде тряпья, из-под которой робко выглядывала седая голова. — Наша игрушка ещё не окончательно сломалась! Тик-так, тик-так, шестерёнки всё ещё скрипят! Он наклонился и грубо вцепился пальцами в воротник залатанного халата Глифа, рывком подняв учёного, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Глиф захрипел, закашлялся, а взгляд, затуманенный болью, с трудом сфокусировался, но в нём не было животного ужаса, лишь холодный, острый осколок ума. — Ку-ку! — нараспев произнёс Руж, тряся его, как сломанную марионетку. – Соскучился, гений? Готов к продолжению нашей… игры? Глиф сглотнул, взгляд скользнул по безумному лицу Ружа, по его алым глазам, затем переместился на мрачную фигуру Дарка, застывшего чуть позади. И на искусанных, окровавленных губах учёного дрогнула не улыбка, а кривая, измученная гримаса презрения. — Соскучился? – хриплый и слабый голос царапал воздух, но каждое слово било наотмашь.— Я создавал существ, чьё безумие было математически безупречным, а жестокость имела цель и элегантность. Ты… — взгляд вернулся к Ружу, и в нём вспыхнул отблеск брезгливости, — ты просто ошибка, шум в системе, карнавальная маска, натянутая на зияющую пустоту. Всего лишь пародия на самого себя. Цирк, да и только, я видел рецензии куда интереснее. Он выплюнул эти слова, глядя прямо в алые глаза, бросая вызов самой его природе. Воздух в зале застыл, наполнился ледяной тяжестью. Руж замер, но его ухмылка не исчезла, лишь окаменела, превратилась в мёртвую, фарфоровую маску. В глазах что-то вспыхнуло — не ярость, а нечто более холодное и опасное: оскорблённое любопытство, перетекающее в жажду медленной, изощрённой расправы. Но ему не дали возможности ответить. Дарк возник перед ними. Не было замаха или звука. Рука в чёрной перчатке просто оказалась на лице учёного, и вся плоть под ладонью содрогнулась. Глухой, влажный хруст, похожий на звук ломающегося мела, прозвучал приглушённо, но отозвался эхом в каждой кости. Голова Глифа неестественно дёрнулась назад, и в воздух брызнул кровавый фонтан. Тело обмякло, превратившись в безжизненный мешок в захвате Ружа. Дарк стоял над ними, а в глазах, обычно тлеющих углями, сейчас бушевал чистый, испепеляющий ад. Ни слова. Ни звука. Только оглушительная тишина, пронзённая треском ломающихся костей и хриплым всхлипом, вырвавшимся из горла Глифа. В этом молчаливом взрыве ярости читалось всё: «Ты посмел назвать его ошибкой. Ты посмел коснуться таким взглядом единственного света в моей тьме. Зря, очень зря». Руж, всё ещё державший безвольное тело, медленно повернул голову к Дарку. Застывшая ухмылка заиграла, растянулась в нечто широкое, восхищённое и по-настоящему потрясённое. Он не ожидал такой… чистой реакции. Такой мгновенной, всепоглощающей ярости в его защиту. Он отпустил Глифа, и тот рухнул на пол с мягким, безжизненным стуком. — Ох, Пёсик… — прошептал Руж дрожащим голосом от нового, пьянящего чувства, более сильного, чем любая жестокость. Он провёл пальцем по окровавленным костяшкам возлюбленного. — Ты… ты просто восхитителен, когда зол. Дарк лишь тяжело дышал, кулак был сжат так, что кожа на костяшках побелела. Капли непонятно чего — то ли крови, то ли тёмной энергии — падали на бетон. В его взгляде, всё ещё устремлённом на бесформенную кучу, которой когда-то был Глиф, читался не вопрос, а приговор: «Молчи, или следующим звуком будет хруст твоей шеи». Но учёный, словно назло, напомнил о себе. Из его груди вырвался слабый, хриплый стон, а дыхание было прерывистым, иссечённым, но упрямым — чересчур живучим для той тишины, которой жаждал Руж. Тело Глифа распростёрлось на бетоне, но предательское хриплое дыхание выдавало: он жив. Слишком жив, чтобы не раздражать. Руж нахмурился и склонился над учёным, разглядывая его с холодным любопытством. — Слишком много шума из одной сломанной игрушки, — протянул он с искренним недовольством. — Лепечет, умничает… Портит весь спектакль, — он повернулся к Дарку. — Вырвем язык? Молчание — золото, как говорят. Дарк наблюдал со сдержанным вниманием, и хоть лицо и оставалось маской, в глубине алых глаз при этих словах что-то дрогнуло. Уголок губ, обычно поджатый в презрительной гримасе, дрогнул на миллиметр в призрачной ухмылке. В памяти плеснул обрывок воспоминания: давно, в их собственном мире, с небес рухнул окровавленный, искажённый обрубок плоти. Язык. Человеческий. Очевидно, этот «гений» уже пользовался зеркалом, чтобы избавиться от болтуна. А теперь его безумец предлагает симметричную, поэтичную справедливость. Руж, с его звериной чуткостью к малейшим изменениям в настроении Дарка, тут же уловил этот мимолётный сдвиг. Взгляд его вспыхнул радостным огнём. — Ой! — воскликнул он, подпрыгнув. — Улыбочка! Настоящая! – он впился в Дарка взглядом, пытаясь удержать этот редкий отклик. — Надо чаще вырывать языки! Будешь улыбаться, как святой безумец! Он уже рисовал в воображении картину: они бродят по миру, творят немую кровавую расправу, а его угрюмый Пёс стоит рядом и… улыбается. Великолепно. Дарк смотрел на него, и тень ухмылки исчезла, словно её и не было, но во взгляде осталось молчаливое одобрение. Однако его прагматизм внёс свою поправку, и он еле заметно кивнул на зеркало, а затем на стонущего Глифа. Послание было ясным: «Сначала работа. Потом… посмотрим». Руж надул губы в преувеличенной гримасе обиженного ребёнка, но в глазах ещё плясали озорные искры. — Ну ла-а-дно… ради великого плана, — вздохнул он с наигранным пафосом. — Но! — он резко обернулся и пнул лежащего Глифа, уже не игриво, а с отвращением. — Условие: ещё одно умное слово — и я лично найду, что ещё можно тебе отрезать. Ясно? Глиф, приходя в себя, услышал эту угрозу, и в его затуманенном болью взгляде мелькнуло наконец настоящее понимание: леденящий страх перед этой театральной, непредсказуемой жестокостью. Он беззвучно кивнул. Руж удовлетворённо хмыкнул. Они сумели заставить Глифа продолжать работу. Под ледяным взглядом Дарка и игривыми, но смертоносными комментариями Ружа, дрожащими руками учёный начал возиться у основания зеркала, пока в глубине тёмного стекла что-то не шевельнулось неуловимо. Зеркало начинало просыпаться, втягивая в себя энергию этого места: их присутствие и животный страх Глифа. Дверь в их старый, проклятый мир начинала приоткрываться, и очень скоро они будут стоять по обе её стороны.