На грани тишины.

В главной зале было тихо. Свет горел только у дивана, остальной зал тонул в полумраке. Коталло сидел, слегка наклонившись вперёд, и держал протез на весу перед собой. Металл тихо щёлкал, когда он докручивал крепление, проверяя натяжение и баланс. Движения были медленными и привычными, но мысли упрямо не хотели становиться такими же ровными. — Почему ты не спишь, маршал? — раздался голос за спиной. Он поднял голову и увидел Элой в проходе. Она остановилась, заметив его позу, и на её губах появилась мягкая улыбка. — Не могу выбросить из головы мысли, — ответил он честно. — Не получается очистить её. Он помолчал и добавил, глядя на неё внимательнее: — А ты почему не спишь, командир? Элой улыбнулась чуть шире. — Не могу выбросить из головы мысли, — повторила она почти теми же словами. — Тоже не получается очистить её. Она подошла ближе и спокойно опустилась на пол между его ног. Элой забрала у него отвёртку и откинулась назад, спиной упираясь в его колено. Коталло продолжал держать протез на весу и подал ей руку без слов. Она приняла её и устроилась чуть удобнее, не меняя позы. Его внимание сразу зацепилось за вес её тела. Небольшой, уверенный, ощущаемый постоянно. Тепло от её спины поднималось выше, задерживалось, расходилось медленно. Он не сдвинулся. Металл тихо щёлкнул. Элой работала спокойно и точно. Он видел её руки, отмечал движение пальцев, различал веснушки на коже. Приглушённый свет ложился на её волосы, делая из темнее, и он чувствовал запах костра, всё ещё державшийся в них, несмотря на дни, проведённые на Базе. Она была не в броне. На ней была простая одежда, мягкая, домашняя. Ткань чуть сминалась там, где она опиралась на его ногу. — Может быть, — сказала Элой тихо, — мы сможем помочь друг другу. Он вдохнул медленно и не стал отводить взгляд. — Как именно? — спросил тихо он. Элой докрутила крепление и проверила его пальцами. — Ты скажешь, что беспокоит тебя. А я скажу, что беспокоит меня. Коталло тяжело выдохнул и наклонился чуть вперёд. Его лоб почти соприкасался с ее волосами. Это движение было коротким, позволенным лишь на мгновение. Элой тоже подалась к нему. Её висок коснулся его лба. Между ними не осталось воздуха. — Регалла, — сказал он тихо, почти шёпотом куда-то ей в волосы. — Она становится всё активнее. И злее. Я вижу это по её решениям, по тому, как она двигает людей и машины. Он замолчал, затем продолжил: — И Карха. Они всё сильнее давят на мир. Условия становятся всё менее выгодными. Его голос стал глухим. — Я устал. Он помолчал и спросил уже почти неслышно: — А что беспокоит тебя? — Гея, — сказала она тихо. — Она не может понять, где именно в пустыне находится Посейдон. Есть только приблизительный радиус. Лас-Вегас. Она чуть повернула голову. — Я уже дважды была там. И каждый раз возвращаюсь ни с чем. Это хождение по кругу. А времени у меня всё меньше. Между ними осталось спокойное, ровное тепло, в котором не нужно было ничего объяснять. Оба просто позволили себе несколько мгновений рядом. Через несколько секунд Элой подняла голову. Их разделяло не больше дыхания. Он видел её глаза слишком близко, ясно, без защиты. Она выдохнула и сказала почти шёпотом: — Готово. Он моргнул. — Что? — Готово, — повторила она так же тихо. — Твой протез. Она не отводила взгляд. Он тоже не спешил. Коталло медленно выпрямился и осторожно убрал руку. — Тогда, пожалуй, нам нужно спать, — сказал он. — Да, — ответила она. Элой поднялась и направилась к выходу. — Доброй ночи, маршал. — Доброй ночи, командир. Он проводил её взглядом, пока она не исчезла в коридоре. Коталло откинулся на спинку дивана и посмотрел на лампу под потолком. Свет горел неровно и мягко. Он закрыл глаза и позволил себе устало подумать о том, как всё могло бы быть иначе, если бы не эта проклятая война, не Регалла, не постоянное давление Карха и не его собственная ответственность, от которой нельзя отойти ни на шаг. Он подумал о том, что было бы, если бы на ней не лежала судьба мира, а на нём — необходимость каждый день принимать решения, за которые платят кровью другие. Если бы они были просто людьми. Не маршалом и командиром, не фигурой и символом, а мужчиной и женщиной, у которых есть время и право быть друг у друга. Он задержался в этой мысли ненадолго. Ровно настолько, сколько мог себе позволить, прежде чем снова взять себя в руки.