Цена Выбора

      Ева заметила перемены не сразу.       Поначалу Адам всего лишь стал реже возвращаться домой. Эхо его шагов, звук которых она уже заучила и с лёгкостью узнала бы средь прочих, больше не слышалось каждый небесный час, его голос перестал быть постоянным фоновым шумом, как жужжание особо надоедливой мухи, к которому можно привыкнуть, пусть оно и раздражает. Он исчезал без объяснений и возвращался с улыбкой, отдающей чем-то маниакальным.       Еве было не интересно, чем таким занимается Адам, главное, что на волне неясного ей воодушевления он не касался её. Просто забывал о её существовании, даже стой она в нескольких шагах.       Как оказалось, то было лишь началом.       Адам никогда не славился кротостью характера, но в эти дни Ева могла наблюдать, как ему окончательно сносит башенку.       Злость разгоралась из ничего. Слово, взгляд, пауза между вдохом и выдохом могли стать той самой судьбоносной искрой.       И как исторически сложилось, жена пожинала плоды мужниного гнева.       Он раздражался, когда Ева молчала, поливая те немногие цветы, которые сам же и разрешил ей выращивать, вырывая их с корнями и разбивая горшки о побеленные стены. Раздражался, когда говорила, хотя сам же и обращался к ней с тем или иным вопросом, ведь их мнения в очередной раз разошлись. Когда смотрела в окно, ведь посмела игнорировать самого Адама! Когда смотрела слишком пристально, — Вот же дерзость!       Его гнев был резким, но, что утешало, всегда недолгим. Словно он срывался на ней не из-за неё самой, а от собственных мыслей, что не давали покоя.       А иногда…       Иногда бывали дни, когда даже она не решалась показываться ему на глаза.       В такие моменты в нём проявлялось что-то иное. Сосредоточенное. Живое. Взгляд становился острым, алчущим, хищным, а в уголках губ таилась улыбка, от которой у Евы холодели пальцы. Это была никак не радость. Предвкушение.       Она уже видела у него подобное выражение лица во времена первых дней жизни в мире после Эдема, когда она ещё не знала слов, чтобы описать что чувствует, но давали о себе знать заложенные инстинкты.       То был вид охотника, который уверен, что расставленная им ловушка вот-вот сработает.       Ева не знала, куда именно он уходил. Не знала, с кем говорил. Не знала ни имён, ни заключённых соглашений, ни планов, что должны были осуществиться в недалёком будущем. Слова вроде «зачистка», «отряды», «ежегодно», произнесённые шёпотом в мраморных залах лишь теми, кому доверили страшную тайну, не доходили до границ её золочённой клетки. Адам хорошо постарался, изолировав её даже от собственного сына, Авеля, который ведать не ведал об участи матери.       Она не знала и о Лилит.       Не знала, что та златовласая красавица смотрит на Рай не с тоской, а с расчётом, готовясь ради своих амбиций оставить всё и всех, что были ей дороги. Не знала, что где-то в разговорах без свидетелей Аду уже был вынесен смертельный приговорён, а Люцифера даже не удосужились вызвать в зал суда. Не знала, что Адам собирается вести ангелов на бойню, уверенный в собственной правоте.       Но даже если бы знала…       Ева медленно провела ладонью по золотым перилам балкона. Металл был тёплым, безупречным, без единой потёртости или царапинки, слишком гладким. Как и всё на Небесах. Красивое. Правильное. Непоколебимое.              Идеальная золотая клетка без выхода.       Адам никогда не спрашивал, хочет ли она быть здесь. Он называл это заботой. Спасением. Долгом мужа. Он сказал: «Здесь мы будем счастливы», под «Мы» подразумевая «Я». Он уверял: «Всё это ради тебя!», подразумевая «Так удобнее для меня». Его «любовь» никогда не была любовью, теперь Ева это понимала. То была просто привычка, удобная и дающая ощущения комфорта, но только если «вещь», ответственная за это оставалась на специально отведённом для неё месте. Однако, конечно, куда романтичнее было назвать их недо-отношения словом на букву «Л», ведь глубоко в душе Адам был буквально одержим образом пусть не порядочного мужчины, но хорошего мужа. А «хорошие мужья» любят своих жён.       Как же она была наивна тогда.       Размышляя, Ева устремляла свой взгляд вниз всё чаще. Любила ли она сама Адама хоть когда-либо? Или в конечном итоге просто приняла роль, отведённую ей мужем и Богом?       Внизу же, где свет Небес сталкивался с грязно-коричневой краснотой, существовал иной мир, отличный от всего, виденного ею. Мир, в котором, по слухам, не было нужды в притворном лицемерии, ведь ни о каком доверии изначально не может быть речи. Где боль не маскировали под благословлённое искупление. Где у каждого были свои шрамы, но их не прятали, стыдясь, ведь те кричали громче любых слов.       Когда Адам исчез в очередной раз, она решила более не ждать покорно его возвращения у дверей.       Веками она прислушивалась. Вглядывалась сквозь облачную завесу. Запоминала маршруты ангелов, паузы в их пересменке, с усмешкой благодаря Бога за его любовь к постоянству. Выжидала удобного момента, ведь пусть медленно, но в отличии от Небес, мир-то неуклонно менялся, и трещины рано или поздно были способны появиться даже в совершенстве.       И когда же она дождалась — ухватилась за этот шанс обоими руками. Адам мог винить лишь самого себя, что никогда не запирал дверей её комнат в уверенности, что жёнушка и помыслить о побеге не сумеет.       Это не было актом мести, да и злобы в себе она не ощущала.       Она просто сделала выбор. Такой же, как некогда сделала в Саду, доверившись не ясным голубым глазам ангела, отражающим мириады звёзд, а собственному чутью.       Ева вновь предпочла шагнуть в неизвестность без оглядки.       Она лишь надеялась, что как и в прошлый раз, не пожалеет.

***

      Вопреки ожиданиям, она не падала.       Не было ни свиста ветра в ушах, ни боли давления гравитации, ни резкого удара о твёрдую землю, переломавшего бы ей все кости. Не было ощущения, что мир пытается порвать её на части, наказывая за дерзость.       Это был просто шаг. Один единственный. Тот самый, который совершают, когда уже всё равно на последствия, ведь альтернатива бездействия видится ещё хуже.              Ева моргнула.       А затем оказалась… где-то.       Стерильная белизна, покрытая золотом, исчезла, словно её никогда и не существовало. Воздух стал плотнее, теплее, тяжелее, наполнился удушающим смрадом, превращая каждый вдох в испытание. Под ногами больше не плыла мягкость облаков и не ощущалась надёжность мрамора, лишь неровная грязная поверхность, в выбоинах которых нечто переливалось всеми цветами радуги, дымилось, представляя собой новый вид биологической опасности.       Не нужно было семи пядей во лбу, чтобы даже никогда не видящий его, узнал Ад во всей своей грехоподобной красе разврата и вседозволенности.       Преисподняя не приветствовала Еву, как это делали на Небесах, превращая прибытие каждой добродетельной души к вратам Рая в повод для празднования. Но она и не скалилась на неё, не изрыгала пламя ей в лицо, словом, не пыталась произвести впечатление, как любил пугать Адам. Но это происходило само собой вне зависимости от чьего-либо желания, ибо как тут остаться равнодушной?       Ад просто продолжал своё существование в своём особом хаотичном ритме. Слишком громкий, слишком живой, слишком откровенный.       Цвета соперничали друг с другом, наслаиваясь так, что в конечном итоге, становилось непонятно, был это изначально коричневый или, скажем, розовый? Различные архитектурные стили будто ссорились между с собой, не зная точно к какому веку они принадлежат. А звуки и вовсе позабыли, что такое гармоничное созвучие.       Это был дышащий, пребывающий в постоянном движении Хаос.       Ева попыталась сделала вдох. Потом ещё один. Третий ей дался легче, даже несмотря на рвотные позывы, вызванные каким-то сладковато-кислым ароматом, о природе которого она старалась не задумываться.       И поняла, что впервые за тянущуюся бесконечно долго вечность ей удалось вдохнуть полной грудью.       Здесь было небезопасно. Это чувствовалось сразу, кожей. Но эта опасность не была облечена в личину заботы. Она не улыбалась, хватая её за руки, словно заковывая в кандалы, и не прикидывалась спасением.       Ева огляделась, прижимая руки к груди, будто проверяя, цела ли. Тело было её. Мысли принадлежали лишь ей. Никто не держал за локоть, направляя в нужное направление. Никто не нависал над её плечом, слишком близко, чтобы это ощущалось комфортным, безмолвно напоминая о своём праве и превосходстве.       Ева не знала, куда идти.       И это было… по-странному утешительно. Даже удовлетворительно.       Где-то над головой что-то громыхнуло, взорвалось, кто-то выкрикнул порцию ругательств, из которых она поняла только предлоги, мимо неё пронеслась очередная тень с крыльями, коих в Раю точно не увидишь.       Ад жил, не обращая на неё внимания. Ведь для него она была просто женщиной, просто очередной намеренно или случайно – не важно! - оступившейся грешницей.       Ева опустилась на колени, там же где стояла, наплевав на опасность, потому что ноги вдруг отказались держать. Не от страха. От переизбытка, охвативши её чувств. От того, как напряжение, копившееся веками, наконец, ослабло.       — Я здесь, — прошептала она, сама не зная кому, и улыбнулась в алые небеса над головой.       А где-то далеко, за слоями огня, шума и пепла, сердце падшего ангела дрогнуло, будто мир тихо постучался изнутри его тщательно выстроенных стен, напоминая о давно забытом.