What Rust Smells Like

Прошло четыре месяца. Четыре месяца — это сто двадцать дней, за которые можно успеть возненавидеть и заново полюбить весь мир. Если измерять это время в чашках двойного эспрессо, выпитых Занкой на сменах под монотонное гудение кофемашины — выходила какая-то пугающая бесконечность. Если считать в конспектах по токсикологии, которые Джаббер исписывал до трёх часов ночи, пока в глазах не начинали лопаться капилляры — тоже бесконечность. Но если мерить этот отрезок в минутах, когда они просто лежали на диване, переплетая пальцы, и молча слушали дыхание друг друга, — четыре месяца пролетели как один смазанный, счастливый выдох. Декабрь окончательно засыпал город. За окном лениво, бесшумно кружил тяжёлый, сытый снег, крупными хлопьями оседая на чугунных карнизах и облупившихся подоконниках. В квартире стояло густое, ленивое тепло: старые батареи надрывно грели воздух, а на плите в эмалированном ковшике тихо, уютно побулькивал глинтвейн, который Занка вызвался сварить в честь вечера пятницы. Комната насквозь пропиталась праздничной, тёплой эстетикой: жгучая корица, терпкая гвоздика, сладковатый апельсин и тонкий, едва уловимый шлейф домашней пыли и старых книг. Запах, у которого в голове Джаббера давно было одно-единственное имя. Джаббер сидел за барной стойкой, лениво подперев голову рукой. Перед ним светился экран ноутбука, отражаясь в его глазах холодным неоновым светом, но парень не работал — он просто смотрел на текстовые строки и глупо, открыто улыбался. На мониторе висело официальное письмо с электронной подписью декана. «Уважаемый мистер Вонгер. Настоящим уведомляю, что по решению академического совета ваша стипендия восстановлена в полном объёме. По результатам промежуточного семестра вы вновь входите в число лучших студентов потока. Поздравляю.

Декан Бундус».

— Ну и чего ты там застыл? — не оборачиваясь, спросил Занка. Он аккуратно помешивал деревянной ложкой багровое, ароматное варево в ковшике. — Стипендию вернули, — выдохнул Джаббер. Голос прозвучал как-то слишком тихо, и в этой хрипоте было столько накопленного, наконец-то отпустившего его облегчения, что Занка мгновенно замер и обернулся. — Я же говорил, что ты выгребешь, — Занка мягко улыбнулся, откладывая ложку на блюдце. — А ты ныл, что Бундус тебя закопает. — Ты говорил, — Джаббер закрыл лицо ладонями, чувствуя, как уходит глухое напряжение из плеч. — А я до последнего ждал подвоха. Не верил. — Теперь поверишь? — Теперь — да. Придётся. Занка бесшумно подошёл со спины, наклонился и мягко, невесомо прижался губами к его макушке, прямо между перепутанных оснований дред. Джаббер почувствовал, как его окутало концентрированной волной цитруса, горячего вина и сладкой ванили. Он зажмурился, втягивая этот воздух носом, будто пытался законсервировать этот момент глубоко в лёгких. — Сегодня нужно нормально отметить, — Занка отстранился, в его синих глазах заплясали лукавые искорки. — У нас есть целый ковш твоего волшебного пойла. — Глинтвейн — это для согрева. А для триумфа я купил шампанское. Оно уже неделю лежит в холодильнике, ждало своего часа. — А если бы Бундус прислал отказ? — Джаббер хитро прищурился, разворачиваясь на барном стуле. — Тогда мы выпили бы его за то, что никакие бумажки от старых деканов не нужны для того, чтобы быть счастливыми, — Занка легкомысленно пожал плечами, и в этом жесте было столько его фирменного, свободного шарма. — Повод — это лишь вопрос формулировки. Джаббер тихо рассмеялся, захлопнул крышку ноутбука и потянул Занку за край домашнего свитера на себя. Ближе к ночи они перебрались на диван. Шампанское приятно покалывало язык, искрясь в высоких стеклянных бокалах, которые они впервые за всё время вытащили из самого дальнего угла верхнего шкафа. В комнате было темно, только старая свеча на журнальном столике ритмично подмигивала маленьким, ленивым огоньком, заставляя тени на стенах пускаться в причудливый пляс. За окном всё так же монотонно, глухо падал снег. — Знаешь… — Джаббер задумчиво покачал бокал, наблюдая за игрой золотистых пузырьков. — Я никогда не думал, что моя жизнь вообще способна свернуться в такую картинку. — В какую? — Занка сидел рядом, закинув руку на спинку дивана и лениво перебирая пальцами кончики волос Джаббера. — В нормальную, — Джаббер горько ухмыльнулся, но тут же смягчил тон. — У меня ведь никогда этого не было. Ни нормальной, адекватной семьи без вечных криков и битья посуды, ни... покоя, что ли. Вся моя жизнь — это бесконечный, блядский хаос, где ты либо бьёшь первым, либо вытираешь кровь с асфальта. А сейчас… — Сейчас тоже хаос, но с дорогим игристым? — тихо хмыкнул Занка. — Сейчас это хаос, который я, кажется, наконец-то научился контролировать. Занка замолчал. Его пальцы в волосах Джаббера замерли. Он посмотрел на парня долгим, непривычно серьёзным, пронизывающим взглядом. Затем аккуратно поставил свой бокал на столик и развернулся к Джабберу всем телом, поджав под себя ногу. — Раз уж у нас вечер откровений… — Занка сглотнул, и Джаббер уловил, как воздух между ними мгновенно изменился. — Я хочу рассказать тебе то, что обещал. О своей семье. О том, почему я ушёл. Джаббер весь подобрался, мгновенно посерьёзнев. Он помнил тот натянутый ужин с Кёкой, помнил те недосказанности, которые тяжёлым грузом висели в воздухе. Но он никогда не лез под кожу, уважая чужие границы и преданно дожидаясь, пока Занка созреет сам. — Зан, ты не обязан, если тебе до сих пор больно, — мягко сказал он, перехватывая его холодную ладонь. — Обязан. Себе обязан, — Занка сделал глубокий вдох, будто прыгал в ледяную прорубь. — В моей семье быть врачом — это не профессия, Джабб. Это клеймо. Долг, который тебе выжигают на лбу ещё в роддоме. Династия, понимаешь? Три поколения хирургов. И когда на первом курсе меда я окончательно понял, что физически не могу больше..когда меня начало тошнить от одного запаха стерильных палат, а от вида чужой крови в операционной темнело в глазах..они не стали слушать. Отец сказал, что я слабак, маменькин сынок, который позорит фамилию. Что лучше бы я вообще не рождался, чем стал «неудачником за барной стойкой». Голос Занки под конец едва заметно дрогнул, дав противную сиплую трещину. Джаббер резко втянул воздух носом — и его буквально ударило по рецепторам. Запах тёплого молока исчез, уступив место удушливой, острой ржавчине, едкому дыму пожарища и холодному, затяжному дождю. Концентрированная, застарелая боль, которую Занка годами носил под своими идеальными свитерами. — Кёка тогда пришла в мою комнату, когда я собирал вещи, — тихо продолжил Занка, глядя на свои колени. — И сказала, что я просто трус. Что я испугался трудностей и ответственности. Но я не боялся трудностей, Джабб. Я просто... чертовски сильно не хотел быть глубоко несчастным трупом всю оставшуюся жизнь. — И ты просто вычеркнул их, — закончил за него Джаббер, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость на людей, которые умудрились сломать такое хрупкое существо. — И ушёл. Забрал документы, устроился в кофейню к Энджину, перевёлся на философию, чтобы мозг окончательно не высох. Нашёл эту полумёртвую квартиру. И жил как робот, по схеме «дом-работа-книга», пока… — Занка поднял свои огромные синие глаза, в которых сейчас отражался огонек свечи, — пока в мою жизнь не ввалился один ненормальный токсиколог с кучей дред и вечной паранойей. — Я ведь тоже почти врач, если разобраться, — тихо, с тёплой иронией заметил Джаббер, пытаясь сбить этот градус чужой боли. — Токсикология — та же медицина, только с изнанки. — Это другое, — Занка слабо улыбнулся, и ржавчина в воздухе начала понемногу отступать. — Ты выбрал это сам, сознательно. Тебя не тошнит от твоей лаборатории? — От лабы — нет. Там безопасно. Я работаю с чистыми формулами, цифрами, графиками и ядами. — Джаббер ухмыльнулся, придвигаясь ближе. — С ядами как-то проще. Они предсказуемы. Они не умеют предавать, в отличие от людей. Занка коротко, но удивительно искренне рассмеялся, утыкаясь лбом в плечо Джаббера. — Наверное, мы поэтому и совпали, как две детали одного пазла. Ты возишься с ядами, а я с кофе. Оба токсичны по-своему, каждый в своей дозировке. — Абсолютно, — согласился Джаббер. Он отставил бокалы на пол и крепко, надёжно обнял Занку, укрывая его своим телом, как бронежилетом. Тот послушно уткнулся носом в изгиб его шеи, шумно выдыхая. Джаббер физически чувствовал, как из этого тонкого тела постепенно, по капле уходит вековое напряжение. Запах ржавчины окончательно растворился, сменившись тёплым, сладковатым молоком и едва уловимой ноткой домашней выпечки. — Спасибо, что высказал мне это, — прошептал Джаббер, перебирая пальцами пепельные пряди. Они просидели так до тех пор, пока шампанское в бокалах полностью не выдохлось, а огонёк свечи на столике не потух, оставив их в полной, густой темноте декабрьской ночи. Снег за окном продолжал укрывать город чистым, белым саваном, стирая все старые обиды и шрамы. Через неделю Джаббера снова дёрнули в кабинет декана. Но стоило парню переступить порог, как его гиперосмия выдала неожиданный вердикт: от Бундуса пахло не привычным офисным официозом, а свежеиспечённым хлебом, хорошим табаком и… одобрением. Чистым, весомым признанием. — Садитесь, Вонгер, не стойте над душой, — Бундус указал рукой на стул напротив. Джаббер внутренне напрягся, кожей чувствуя подвох. Прошлый раз, когда декан вызывал его «поговорить», чуть не закончился для него вылетом из университета и нервным срывом. — Спокойно, я не собираюсь вас отчислять, — декан усмехнулся, заметив, как парень судорожно вцепился пальцами в свои кольца. — Напротив. У нашего университета есть закрытая партнёрская программа с ведущей научно-исследовательской лабораторией токсикологии в соседнем штате. Они ищут сильных, перспективных стажёров на летний период. Я просмотрел ваши последние лабораторные работы и… в общем, я рекомендовал вашу кандидатуру. — Мен..Меня? — Джаббер на секунду подумал, что у него начались слуховые галлюцинации. — Стажировка? Федерального уровня? — Вы один из лучших на потоке, Вонгер, как бы вы ни старались это скрыть за своими юношеским максимализмом, — Бундус откинулся на спинку кресла. — Да, в начале семестра у вас были серьёзные проблемы с дисциплиной, но то, как вы выровняли хвосты за эти месяцы, заслуживает уважения. И вы единственный, кто с первого курса чётко знал, зачем он здесь. Это ценно. Джаббер молчал, чувствуя, как в голове со свистом закрутилась бешеная карусель. Мысли путались, сталкиваясь лбами: Стажировка. Лаборатория мечты. Другой штат. Лето. Занка. Как, блядь, оставить Занку? — Я понимаю, что это обухом по голове, — Бундус смягчил голос. — Время подумать у вас есть до конца недели. Взвесьте всё. Но мой вам совет — не упускайте такой трамплин. — Спасибо, Мистер Бундус, — выдавил Джаббер, поднимаясь на негнущихся ногах. — Я… я подумаю. Он вышел в пустой коридор, прислонился затылком к прохладной стене и сделал несколько судорожных вдохов. Сердце колотилось в рёбра, как бешеное. «Стажировка. Три месяца. Другой штат». — О, Вонгер! Ты чего такой бледный? Бундус опять кровь пил? — мимо проходил кто-то из одногруппников, дружески пихнул его в плечо. — Нет.. Всё отлично. Всё просто охренительно, — на автомате соврал Джаббер, доставая из кармана телефон. На экране висело свежее сообщение от Занки: «Сегодня закрою кофейню пораньше. Нужно купить что-то к ужину, или дома поедим?» Пальцы Джаббера быстро застучали по стеклу: «Купи пиццу. Много пиццы. Нам нужно поговорить». Он нажал «отправить» и тут же мысленно обматерил себя всеми известными матами. Строчка «нам нужно поговорить» выглядела как классическое, топорное начало расставания. Он хотел было дописать, что всё нормально, но передумал — такие вещи нужно говорить только в глаза, чувствуя чужую реакцию. Вечером Занка влетел в квартиру на полчаса раньше обычного. Лицо у него было непривычно бледным, напряжённым, а челюсти плотно сжаты. Он буквально швырнул пальто на крючок, поставил две картонные коробки с пиццей прямо на барную стойку и только после этого повернулся к Джабберу, тяжело дыша. — Ну и? Что случилось? — с ходу вылил он, даже не разувшись. — Ты написал это дурацкое «нужно поговорить», у меня весь день всё из рук валилось. Я себе всю голову сломал, Джабб. — Ты подумал, что я сваливаю от тебя? — тихо догадался Джаббер, поднимаясь с дивана с ухмылкой на лице. — Я подумал вообще всё, на что способна моя паранойя, — Занка раздражённо взъерошил свои идеальные пепельные волосы. — Зан… Сядь, пожалуйста. Пожалуйста. Они опустились на край дивана. Джаббер без лишних слов поймал его ладони в свои. Руки Занки были ледяными, будто он всю дорогу шёл без перчаток в метель, и они мелко, едва заметно подрагивали. — Мне предложили стажировку, — выдохнул Джаббер, глядя прямо в эти расширенные от тревоги синие зрачки. — Реальную, крутую стажировку в научно-исследовательском центре. В соседнем штате. На лето. Занка замер, превратившись в каменное изваяние. Его лицо за секунду вернуло маску абсолютного, ледяного спокойствия, но Джаббер физически почувствовал, как судорожно дёрнулись его пальцы внутри его ладоней. И воздух… воздух вокруг них мгновенно взорвался горьким, едким цитрусом и ледяной хвоей. Паника. Чистый, неконтролируемый страх потери. — На всё лето? — переспросил Занка. Голос был пугающе ровным. — Да. — Это ведь… сколько? Три месяца? — Три месяца, Зан. Занка отвёл взгляд, уставившись на коробки с пиццей. Джаббер буквально видел, как в этой светлой голове со скрипом прокручиваются шестерёнки, выстраивая внутренние баррикады защиты. — Ты поедешь? — наконец тихо спросил он. — Я хочу поехать, — честно, без виляний ответил Джаббер. — Это мой билет в профессию, Зан. Тот самый шанс, ради которого я вообще пошёл на этот долбаный факультет. Но… я не хочу бросать тебя. Если ты скажешь «нет», я останусь. Плевать на Бундуса. — Ты идиот, Вонгер? — Занка резко повернул голову, и в его голосе звенящей струной натянулась скрытая боль. — Ты не бросаешь меня. Ты едешь учиться, а не на фронт. Мы… мы справимся. Три месяца — это не вечность. — Ты правда так думаешь? Или просто пытаешься быть правильным? — Джаббер вглядывался в его лицо, пытаясь нащупать правду. Занка выглядел невозмутимо, но его гиперосмия орала во весь голос: ржавчина, дым, старые, пыльные книги. Ему было дико, сумасшедше страшно остаться одному в этой квартире. Страшно, что Джаббер распробует другую жизнь и просто не захочет возвращаться. — Я думаю, что если мы смогли пережить твои дикие завалы, моих безумных родственников, то три месяца на расстоянии — это просто проверка на прочность, — твёрдо, с нажимом произнёс Занка. — Ты поедешь, Джабб. Это твоя мечта. И я никогда в жизни не прощу себе, если стану тем грузом, который привяжет тебя к этой съёмной берлоге. — Но ты будешь скучать? — Буду выть как последняя сутулая собака, — Занка вдруг криво, как-то совсем по-человечески ухмыльнулся, и маска ледяного спокойствия наконец треснула. — Но ты будешь звонить мне каждый проклятый день. Писать отчёты о каждом своём шаге, слать фотографии. Понял? — Понял, — Джаббер с облегчением выдохнул и резко притянул Занку к себе, зарываясь лицом в его шею. Занка обнял его в ответ — судорожно, до боли в рёбрах, и Джаббер чувствовал, как это тонкое тело мелко, едва заметно дрожит в его руках. — Три месяца — это быстро, — прошептал Джаббер в тёплую кожу. — Для меня это будет вечность. — Для меня тоже. Январь и февраль пронеслись сплошным галопом. Джаббер подписал все контракты. Они умудрялись вырывать моменты у засыпающего города: съездили на старое пригородное озеро, которое полностью замерзло, превратившись в бескрайнее белое зеркало. Сидели на капоте машины, которую одолжили у Энджина, пили обжигающий кофе из термоса и молча смотрели, как ядовито-розовый зимний закат догорает над верхушками сосен. Сходили в тот самый заброшенный парк, о котором когда-то говорили, — там уже совсем не пахло сырой осенью, только чистым, колючим снегом и свежей хвоей. А вот фильм, который обещали посмотреть, так и не включили — за разговорами, глупыми спорами и долгими, отчаянными поцелуями время таяло быстрее, чем они успевали заметить. В конце февраля Занке пришло письмо от Гоки. Брат писал коротко, без лишних соплей: родители до сих пор не готовы принять его выбор, но упрёки и звонки прекратились. «Дай им время, Зан. Или не давай вообще. Живи своей головой. Ты заслуживаешь быть счастливым». Занка прочитал это, сидя на подоконнике, усмехнулся и небрежно отбросил телефон на кровать. — Кто там пишет? — спросил Джаббер, не отрываясь от конспекта. — Гока, пишет что я заслуживаю счастья, — Занка повернул голову, и на его лице заиграла та самая мягкая, тёплая улыбка, от которой у Джаббера внутри каждый раз плавились предохранители. — Хотя я и без него это знаю. — И откуда такая железобетонная уверенность? — От тебя, — Занка спрыгнул с подоконника и подошёл к нему вплотную. — Ты научил меня одной важной вещи, химик. Счастье — это не то, что тебе выдают по талонам сверху. Это то, что ты сознательно выбираешь сам, каждый божий день. И я выбрал. Себя и тебя. Именно в таком порядке. — Не наоборот? — Джаббер ухмыльнулся, перехватывая его за талию. — Если бы я сначала не выбрал себя, я бы никогда не смог по-настоящему выбрать тебя, — тихо, но чертовски весомо отрезал Занка. Джаббер ничего не ответил. Он просто уткнулся лбом в его живот и крепко сжал пальцы на его пояснице, транслируя всё своё обожание без лишних слов. В марте Джаббер защитил курсовую с феноменальным отличием. Зодил лично пожал ему руку, заметив, что ждёт от него больших прорывов в науке. Бундус прислал сухое, но весомое: «Не подведите факультет, Вонгер». Даже ворчливая пожилая лаборантка на кафедре улыбнулась своими тонкими губами и прошамкала: «Я знала что вы сможете». Дома его ждал праздничный стол, зажжённые свечи и маленькая, плотная коробочка, перевязанная грубой бечёвкой. — Это ещё что за контрабанда? — Джаббер подозрительно прищурился, принимая подарок. — Открывай, меньше вопросов. Внутри, на чёрной бархатной подложке, лежал серебряный браслет — грубоватого, чисто мужского плетения, но с одной маленькой, филигранно выполненной подвеской в виде миниатюрной кофейной чашки. — Это чтобы ты там, среди своих идеальных приборов, не забывал, кто ждёт тебя в этой глуши, — тихо, пряча взгляд, произнёс Занка. Джаббер сжал металл в кулаке. Серебро обожгло пальцы приятным холодом. — Не забуду, — глухо сказал он. — И никогда не сниму. Он застегнул браслет на левом запястье, прямо под часами. Серебряные звенья тускло блеснули в свете кухонной лампы, став его личным, нерушимым оберегом. Апрель ворвался в город внезапно, со скрипом и шумом тающего льда. Снег сошёл за неделю, обнажая сырую, проснувшуюся землю, и улицы остро, до головокружения пахли настоящей весной — прелыми листьями, набухшими почками, влажным асфальтом и глухой, безумной надеждой. В конце мая они стояли на перроне вокзала. Джаббер мёртвой хваткой держал ручку тяжелого чемодана, а Занка стоял рядом, засунув руки глубоко в карманы своего неизменного пальто. Он не плакал, лицо его было спокойным, как зеркало застывшего озера, но Джаббера буквально сносило его запахом: острая, режущая ржавчина, дым пепелища, ледяной, нескончаемый дождь. И где-то на самом дне, едва уловимо — тёплый, свежий хлеб. Абсолютное, безоговорочное доверие. — Поезд через пятнадцать минут, — Джаббер посмотрел на электронное табло. — Я знаю. — Зан… Ты будешь скучать? — Я уже скучаю так, что дышать тошно, — тихо ответил Занка. Джаббер не выдержал. Он бросил чемодан прямо на грязный асфальт перрона и резко, до хруста прижал Занку к себе. Втираясь носом в его бледную щёку, пытаясь запомнить каждую крупицу его тепла, каждый удар сердца под слоями шерстяной ткани. — Я наберу, как только пройду регистрацию в общежитии. — Ты обещал. — И писать буду. Каждое утро и каждый вечер. — И фотографии. Обязательно. Занка отстранился первым, резко дёрнув головой — Джаббер знал, что тот сделал это только для того, чтобы не сорваться на банальные слёзы прямо на глазах у толпы. Потому что сам Джаббер держался на честном слове. — Береги голову, химик, — Занка слабо улыбнулся. — И не смей работать сутками. — А ты не глуши кофе вёдрами. — Постараюсь. Объявили посадку на его путь. Джаббер подхватил чемодан, коротко кивнул и быстро пошёл к вагону, не оборачиваясь — знал, что если обернётся, то просто сдаст билет. Занка так и остался стоять на перроне, превращаясь в одинокую, тонкую фигуру на фоне серого вокзального дыма. Уже сидя в купе, когда поезд мерно застучал колёсами по рельсам, набирая ход, Джаббер достал телефон и дрожащими пальцами набрал: «Я уже скучаю так, будто у меня вырвали кусок лёгкого». Ответ прилетел ровно через минуту: «Я тоже, Джабб. Очень. Возвращайся побыстрее». Три месяца стажировки растянулись в какую-то сюрреалистичную, вязкую вечность. Но каждый день Джаббера неизменно начинался со звука уведомления: «Доброе утро, химик. Не забудь позавтракать». А каждый вечер заканчивался долгим, полуторачасовым звонком: «Как день? Нашёл новый яд? Расскажи». Джаббер пахал в лаборатории как проклятый, впитывая знания, как губка. Руководство центра ходило за ним хвостом, коллеги хвалили его феноменальную интуицию (которая на самом деле была просто результатом его гиперосмии), а в середине июля начальник лаборатории официально предложил ему остаться — продлить контракт до конца года с переводом на индивидуальный график в университете и солидным окладом. Джаббер отказался в ту же секунду, даже не дослушав условия. Сказал, что у него в родном городе остались дела, которые не могут ждать. Начальник крутил пальцем у виска, не понимая, как можно выкинуть такой билет в жизнь, но Джаббер лишь улыбался, поглаживая пальцем маленькую серебряную кофейную чашку на своём запястье. В первых числах августа он снова стоял в душном, прокуренном вагоне поезда, идущего обратно. Занка встречал его на том же самом перроне. В том же пальто, но заметно похудевший, с тонкими заострившимися скулами и тёмными тенями под глазами — явно не спал всю последнюю неделю от нервов. Джаббер вывалился из вагона, бросил сумку прямо под ноги и просто застыл, не веря, что этот кошмар разлуки закончился. Занка смотрел на него в ответ, и его обычно холодные синие глаза сейчас открыто блестели от подступающих слёз, которые он даже не пытался скрыть. — Привет, философ, — тихо сказал Джаббер, чувствуя, как у него самого перехватывает горло. — Привет, химик, — отозвался Занка. А в следующую секунду они просто столкнулись посередине перрона. Джаббер сгрёб его в охапку, поднимая над землёй, а Занка мёртвой хваткой вцепился в его плечи, мелко, судорожно дрожа всем телом. Джаббер уткнулся носом в его шею и замер. Никакой ржавчины. Никакого дыма. Воздух вокруг них был абсолютно чистым, звенящим и насквозь пропитанным горячим, сладким молоком, ванилью и чем-то неуловимо прекрасным. Запах абсолютного, выстраданного, долгожданного счастья. — Я вернулся. Я здесь, слышишь? — шептал Джаббер в его волосы. — Я знал… Я точно знал, что ты приедешь, — Занка улыбался прямо сквозь слёзы, не разжимая рук. Дома всё было до боли, до крика знакомым. Тот же старый диван, те же неровные стопки книг на полу, сасумата на стене с дурацкими сувенирами. Но атмосфера внутри казалась другой — свет за окном падал как-то мягче, а сам воздух стал глубже. — Я, кстати… тут это. Кое-кого завёл, — неловко, как-то совсем по-детски произнёс Занка, когда они закрыли входную дверь. — Что? — Джаббер удивлённо выгнул бровь. — Фикус небось? — Хуже. Посмотри туда. Из-за угла коридора, настороженно прижав огромные, локаторные уши, медленно выползло маленькое, угловатое рыжее создание с наглыми, ярко-зелёными глазами. Котёнок остановился, замер, посмотрел на Джаббера как на пустое место, презрительно фыркнул и демонстративно повернулся к ним задом, спрятавшись обратно на кухню. — Он что, меня уже презирает? — рассмеялся Джаббер. — Он просто вредный, упрямый и дикий. Точная твоя копия, короче, — Занка ухмыльнулся, проходя на кухню. — Ну спасибо. Занка полез в холодильник и с характерным хлопком выудил оттуда бутылку нового шампанского. Аккуратно разлил искрящуюся жидкость по тем же высоким бокалам. — И за что пьём на этот раз? — Джаббер принял бокал, касаясь своими кольцами серебряного браслета. — За то, что мы есть, — Занка посмотрел на него со всей серьёзностью, на которую был способен. — За то, что мы выгребли из всего этого дерьма. И за то, что мы, наконец-то, дома. — За дом, — тихо повторил Джаббер. Они чокнулись. Стекло тонко, музыкально звякнуло. Холодное шампанское привычно обожгло горло приятным теплом, но Джаббер знал, что истинное тепло шло совсем не от алкоголя. Рыжий котёнок наконец соизволил выйти из своего укрытия. Он вальяжно, по-хозяйски подошёл к кроссовкам Джаббера, долго и тщательно обнюхивал шнурки, а затем, видимо, вынеся положительный вердикт, громко мурлыкнул и принялся усердно тереться боком о его джинсы. — И как ты назвал этого авторитета? — Джаббер присел на корточки, аккуратно почесав малыша за ухом. — Атом, — гордо объявил Занка, делая глоток. — Серьёзно? Атом? — Ну да. Он крошечный, прям как атом. — У тебя теперь будет прозвище Мистер Банальность, — Джаббер закатил глаза, но рассмеялся — громко, свободно, так, как умел смеяться только в стенах этой квартиры. Кот от его хохота испуганно отскочил на метр, но тут же вернулся и устроился прямо на тапке Джаббера, давая понять, что территория захвачена. Позже вечером они снова лежали на диване, укрывшись старым шерстяным пледом. За окном медленно густели сумерки, в домах напротив зажигались редкие, тёплые окна, город жил своей привычной, суетливой жизнью. Кот Атом свернулся клубком у них в ногах, утробно и ритмично мурлыча, как маленький моторчик. — Знаешь… — Джаббер лежал, закинув голову и лениво рассматривая потолок. — Я ведь полжизни думал, что моя гиперосмия — это проклятие. Думал, что высшие силы просто знатно постебались надо мной, заставив чувствовать слишком много. Слишком много чужой грязи, фальши, гнили и боли. Я думал, что из-за этого никогда не смогу найти место, где мне не захочется содрать с себя кожу. — А теперь? — Занка повернул голову, прижимаясь щекой к его плечу. — А теперь я понимаю, что если бы не эта хрень в моей голове, я бы никогда не смог по-настоящему почувствовать тебя, — Джаббер повернулся, переплетая их пальцы. — Никогда бы не узнал, что ты пахнешь тёплым молоком, когда тебе наконец-то хорошо и спокойно. Что ты пахнешь сладкой ванилью, когда хочешь меня до дрожи в коленях. И что ты исходишь горькой, колючей ржавчиной, когда злишься, но всё равно продолжаешь любить меня сильнее всего на свете. — И чем… чем я пахну прямо сейчас? — тихо, почти шёпотом спросил Занка, прикрывая глаза. Джаббер зажмурился, отключая зрение и полностью растворяясь в своих ощущениях. Втянул воздух — глубоко, до самых глубин лёгких. — Домом, — выдохнул он, утыкаясь носом в пепельные пряди. — Ты пахнешь моим абсолютным домом. Занка ничего не ответил. Он просто беззвучно выдохнул, придвинулся вплотную, утыкаясь лицом в изгиб плеча Джаббера, и окончательно расслабился. А за окном их маленькой квартиры мог идти снег, мог хлестать весенний ливень или бушевать гроза — это больше не имело никакого значения. Здесь, под старым потолком с едва заметной трещиной в углу, двое парней просто лежали в обнимку, и это было самым правильным, самым закономерным и самым красивым финалом, который только могла выстроить эта сумасшедшая вселенная.