Добро пожаловать домой, или как исправить ошибку прошлого.

***

Солнце над Мальдивами было не просто светилом — оно было щедрым золотым куратором, заливавшим каждый день медленным, тягучим сиропом времени. Три дня, прошедшие после той ночи, когда рухнула последняя внутренняя стена, текли иначе. Воздух между ними больше не был натянутой струной, готовой порваться от неосторожного слова. Теперь он вибрировал тихим, тёплым гулом — как отзвук ещё не произнесённых, но уже понятных слов.

***

Утро начиналось не с неловкого молчания, а с совместного ритуала. Чимин, стоя босиком на прохладном кафеле кухни, нарезал папайю и манго на доске. Солнечные зайчики, отражаясь от океана, прыгали по его рукам, по золотистой коже предплечий. Чонгук, обычно отстранённый и деловой, теперь стоял у плиты, сосредоточенно следя за яичницей. Его массивная спина в простой белой футболке казалась менее неприступной. — Думаешь, хватит? — Чимин протянул ему тарелку с фруктами, и их пальцы соприкоснулись. Не случайно — просто так вышло. Никто не отдернул руку. — С твоим аппетитом последние дни — точно не хватит, — усмехнулся Чонгук, и в его карих глазах, обычно таких тяжёлых, промелькнула искорка. Он взял тарелку, и его большой палец на долю секунды провёл по внешней стороне ладони Чимина. Простое, почти незаметное движение, от которого по спине омеги пробежали мурашки не от страха, а от предвкушения чего-то нового. Днём они плавали. Чонгук, к удивлению Чимина, оказался терпеливым учителем. Он показывал, как правильно дышать в трубку, как двигаться в ластах, и его руки — те самые, что когда-то держали в железной хватке, — теперь лишь осторожно поддерживали Чимина за живот или руку, когда тот нырял, чтобы рассмотреть кораллы. Под водой царил иной мир: приглушённое бульканье, переливы рыбок-клоунов в анемонах, гипнотизирующее движение водорослей. И сквозь маску — спокойный, уверенный взгляд Чонгука, который жестом спрашивал: «Всё в порядке?». Чимин в ответ кивал, и что-то внутри него таяло, как лёд под тропическим солнцем. Однажды Чимин, вынырнув, откинул мокрые волосы со лба и, смеясь, брызнул водой в сторону альфы. — Думал, ты только бумаги и контракты понимаешь! Чонгук, не ожидая такой игривости, на секунду замер. Потом его лицо озарила редкая, по-настоящему широкая улыбка. Он ответил целым веером брызг, и на секунду они были просто двумя дурачащимися мальчишками в океане, а не жертвой и палачом, и не супругами по контракту. Вечера были для разговоров. Они сидели на открытой террасе, ноги свесив в тёплую воду бассейна, а перед ними разворачивалась феерия заката: небо горело апельсиновым, розовым, лиловым, растворяясь в тёмной синеве океана. Тишина была комфортной. — А что ты чувствуешь, когда подписываешь бумаги на поглощение чужой компании? — как-то спросил Чимин, глядя на горизонт. Он не обвинял. Он искренне хотел понять. Чонгук долго молчал, вращая в пальцах бокал с водой. — Сначала — холодный расчёт. Потом… адреналин. Как перед прыжком с высоты. А потом… — он вздохнул, — пустота. Иногда. Потому что это просто цифры. Люди за ними стираются. Чтобы выжить в этой игре, приходится отключать ту часть, что видит людей. — Ты отключал её со мной? — тихо спросил Чимин, не глядя на него. — Нет, — ответ был мгновенным и твёрдым. — С тобой — наоборот. Всё, что я отключал годами, с тобой вернулось. С удесятерённой силой. И это… страшно. Чимин посмотрел на него. В глазах альфы не было лжи. Была усталость и та самая, мучительная интенсивность. — А в Нью-Йорке, — начал Чимин, отвечая на ещё не заданную тему, — когда выходила моя первая коллекция… Я чувствовал, что я — не просто тело, на которое смотрят. Я был… голосом. Создателем. Я материализовывал то, что было у меня в голове. Чонгук внимательно слушал, его взгляд был прикован к профилю Чимина, освещённому последними лучами. — Ты им и остаёшься, — проговорил он так тихо, что слова почти утонули в шуме прибоя. — Голосом. Создателем. Всегда. И я сделаю всё, чтобы ты никогда об этом не забывал. Ночью они уже не лежали, разделённые бездной. Чимин засыпал, прижавшись спиной к твёрдой, тёплой груди Чонгука, а его рука лежала поверх руки альфы на животе. Это стало новой нормой — тихой, необъявленной, но абсолютной. Тело Чимина начало привыкать к этому постоянному присутствию, к этому запаху — мускуса, кожи и теперь ещё океану и солнцу, — как к чему-то жизненно необходимому. Именно тогда первые сигналы начали подаваться.

***

Сначала это был просто повышенный жар. Чимин списал его на солнце. Потом — странная, блуждающая по телу чувствительность. Прикосновение ткани простыни к внутренней стороне бедра стало почти болезненным, но в то же время… желанным. Его сны стали влажными, яркими, наполненными конкретными образами: руки, губы, голос. Запах его собственного тела изменился, стал гуще, насыщеннее. Пион и ваниль проросли тёплыми, пьянящими нотами мёда, спелого персика и чего-то цветочного, дурманящего — жасмина, цветущего ночью. Он пытался игнорировать. Но на третий день, за завтраком, его рука дрогнула так, что вилка с кусочком ананаса упала на тарелку. По спине проступил липкий пот, а между ног возникла предательская, тёплая влажность безо всякой причины. Он поднял глаза и встретился взглядом с Чонгуком. Альфа не ел. Он сидел неподвижно, его взгляд был острым, сфокусированным, как у хищника, учуявшего добычу. Но в его глазах не было охоты. Была тревога. И понимание. — Чимин-а, — голос Чонгука был низким, но необычно мягким, будто он боялся спугнуть. — Ты в порядке? Чимин попытался улыбнуться, но получилась жалкая гримаса. — Просто… жарко. И странно как-то. Голова лёгкая. Чонгук медленно отодвинул свою тарелку. Он сделал глубокий вдох, и его ноздри слегка расширились. Он учуял. Учуял то, что уже давно витало в воздухе, но теперь стало концентрированным и неоспоримым. — Это… похоже на начало течки, — сказал он прямо. Его пальцы сжались в кулаки на столе. — Ты давно… пил блокаторы? Чимин опустил голову, чувствуя, как стыд и паника комом подступают к горлу. Он покачал головой, не в силах вымолвить слово. — После того… я ни с кем… никогда… — он сглотнул, — я не ожидал, что это случится сейчас… так скоро… — Из-за близкого контакта с альфой, — тихо закончил за него Чонгук. Его взгляд был полон вины. — Из-за меня. Это естественная реакция организма. Нам нужно вернуться в Сеул. Я организую самолёт на сегодня. Вызову врача, он… — Лететь обратно… — Чимин перебил, и в его голосе прозвучала тревога. Он представил себя в замкнутом пространстве самолёта с этим нарастающим пожаром внутри. — Это долго. Мне будет… очень тяжело. Я не выдержу. И… — Он замолчал, его щёки пылали. — Я не хочу, чтобы какой-то посторонний врач… видел меня таким. Он поднял взгляд. Его глаза, большие и влажные, были полны такого беззащитного ужаса и доверия, что Чонгук почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. — …Или… — прошептал Чимин, и это был самый смелый поступок в его жизни, — ты можешь помочь мне сам? Воздух в комнате застыл. Даже океан за стеклом, казалось, притих. Чонгук смотрел на него, и за долю секунды по его лицу пронеслась целая буря: потрясение, дикое, первобытное желание, леденящий страх и, наконец, — тихая, безоговорочная преданность. — Ты… уверен? — его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. Он медленно поднялся, подойдя к Чимину, но не касаясь его. — Я… Я сделаю всё, как ты захочешь. Только скажи. Или останови. Любое твое слово — закон. Я поклянусь чем угодно. Чимин кивнул. Он не мог говорить. Просто кивнул, отдавая себя, свою самую уязвимую сторону, в руки того, кто когда-то её сломал. Лицо Чонгука стало решительным. Он вытащил телефон, но не для того, чтобы звонить пилотам. — Минхо. Отменить всё. Мы остаёмся здесь на неопределённый срок и распорядись, чтобы персонал не приезжал. Доставьте всё необходимое: воду, продукты, полотенца, салфетки. Оставьте у главного причала и уезжайте. Никого. Абсолютно никого. Повесив трубку, он повернулся к Чимину, который сидел, сгорбившись, дрожа. Чонгук опустился перед ним на колени. — Раньше… как ты справлялся? — тихо спросил он. — Один, — выдохнул Чимин, и в его голосе прозвучала горечь. — Иногда блокаторы, холодный душ, терпение. И… фантазии. Никого не было. Никогда. Эти слова вонзились в Чонгука как нож. Боль, острая и жгучая, пронзила его грудь. Он прижал лоб к их сплетённым пальцам. — Прости, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Прости за всё. Я позабочусь о тебе. Спасибо тебе, что доверился. В следующие часы Чонгук превратился в идеальную машину заботы. Он методично, без суеты, подготовил пространство. Отнёс в спальню ящики с водой и едой. Собрал все мягкие пледы и подушки с диванов. Задернул полупрозрачные шторы, смягчив яркий свет. Он действовал не как возбуждённый альфа, а как опекун, готовящийся к долгой осаде. Это спокойствие передавалось Чимину, притупляя острые углы паники. Температура у Чимина поднялась ещё сильнее, а в глазах появился блеск лихорадки. — Давай сделаем гнездо. Так будет комфортнее, — мягко предложил Чонгук. Он не командовал. Он помогал. Вместе они сдвинули матрас с кровати прямо на пол, к самой стеклянной стене, откуда был виден океан. Чонгук обложил его со всех сторон подушками, создав мягкие, уютные барьеры. Сверху накинул самые мягкие пледы. Получилось логово — безопасное, тёплое, пахнущее их смешанными запахами. — Вот, — альфа устроился рядом, на краю этого импровизированного гнезда, не вторгаясь в него. — Здесь ты будешь в безопасности. Я никуда не уйду. Чимин, уже плохо контролирующий дрожь, лишь кивнул и зарылся в подушки, пытаясь унять странную, глубокую пустоту внутри, которая требовала заполнения.

***

Настоящая течка накрыла его волной к вечеру. Рациональное мышление испарилось. Мир сузился до ощущений: жгучий жар под кожей, пульсация внизу живота, мучительная, влажная пустота, которая требовала, умоляла, молила о наполнении. Его тело стало предателем, управляемым слепым, всепоглощающим инстинктом. Он метался в гнезде, скидывая с себя пледы, потом снова кутаясь в них, плача от фрустрации. Запах его стал густым, тяжёлым, сладким до головокружения — цветущие тропические сады, густой мёд, феромоны, кричащие о готовности. И сквозь этот туман боли и желания он постоянно видел его. Чонгука. Сидящего в кресле неподалёку, бдительного, как страж. Его лицо было напряжённым, челюсти сжаты, а в глазах бушевала собственная буря. Чимин видел, как взгляд альфы темнеет, как его собственный запах, обычно стабильный, начинает отдавать дымом и тёмным шоколадом. Видел явную, мощную эрекцию, отчётливо выделяющуюся через тонкие брюки. Но Чонгук не двигался с места. Он дышал глубоко, сосредоточенно, борясь с собственными инстинктами. — Г-горячо… — простонал Чимин, срывая с себя футболку. Его кожа горела румянцем. — Помоги… Чонгук встал. Не с рывком желания, а с медленной, преднамеренной осторожностью. Он подошёл, взял влажное охлаждённое полотенце, и начал протирать его лоб, шею, грудь. Прикосновение прохладной ткани заставило Чимина вздрогнуть и выдохнуть стон облегчения. — Вот так, дыши, — голос Чонгука был низким, твёрдым, якорем в бушующем море. Но прикосновений полотенца скоро стало недостаточно. Тело Чимина требовало другого тепла, другой твердости. Он заворожённо смотрел на руки Чонгука, на его широкие ладони, на жилы, выступавшие на предплечьях. Его собственные пальцы потянулись к себе, к животу, ниже, но это не приносило облегчения, лишь подстёгивало отчаяние. — Чонгук… — его голос сорвался на плач. — Пожалуйста… не могу… Альфа замер. В его глазах шла жестокая борьба. Желание, древнее и мощное, рвалось наружу, требовало взять, захватить, удовлетворить. Но поверх него — новое, более сильное чувство: потребность защитить, уберечь, исцелить. Он видел не объект вожделения, а Чимина. Своего омегу. Страдающего, доверившегося. — Что ты хочешь, милый? — спросил он, опускаясь на колени у края гнезда. Его голос был хриплым от усилия. — Скажи мне. — Коснись… — выдохнул Чимин, и слёзы потекли из его глаз. — Коснись меня. Просто… коснись. Это была капитуляция. И приглашение. Чонгук медленно, словно боясь разбить хрусталь, протянул руку. Его пальцы коснулись щеки Чимина, смахнули слезу. Кожа под его прикосновением вспыхнула. Затем его ладонь легла на горячий живот, и Чимин выгнулся навстречу, тихо постанывая. — Вот так… — шептал Чонгук, и пальцами медленно начал водить водить по коже, изучая каждый изгиб. — Ты в безопасности. Я здесь. Я помогу. Его прикосновения были нежными, но уверенными. Они аккуратно исследовали. Он смазал ладони охлаждающим лосьоном и начал массировать напряжённые мышцы бёдер, внутреннюю поверхность, где кожа была особенно чувствительной. Каждое движение было направлено на то, чтобы снять напряжение, дать облегчение. Но течка была безжалостна. Скоро простых прикосновений стало мало. Чимин начал тереться о матрас, его движения становились беспорядочными, отчаянными. Его запах стал таким густым и соблазнительным, что Чонгук с трудом удерживал контроль. Собственный член пульсировал в такт стону омеги. — Внутри… — застонал Чимин, его глаза были мутными от желания. Он схватил руку Чонгука и прижал её к своей промежности, где ткань белья была уже мокрой насквозь. — Пусто… нужно… Чонгук закрыл глаза, делая последний, самый трудный в своей жизни вдох. Он боролся с инстинктом, который кричал «возьми!», и слушал голос нового чувства, которое шептало «исцели». — Хорошо, — выдохнул он. — Но медленно. Я буду медленным. Останови меня, если станет плохо. Пообещай. Чимин кивнул, неспособный говорить. Чонгук снял с него последнюю преграду. И замер, заворожённый. Тело Чимина в пылу течки было самым прекрасным и душераздирающим зрелищем, которое он когда-либо видел. Кожа, покрытая лёгким блеском пота, сияла перламутровым светом в сумерках. Он был полностью открыт, доверчив и невероятно возбуждён. Чонгук почувствовал, как его сердце переворачивается в груди от смеси благоговения и всепоглощающего желания. Он начал с поцелуев. Нежных, как касание бабочки, но бесконечных. Он целовал внутреннюю сторону бёдер, низ живота, игнорируя на время самый чувствительный центр, доводя Чимина до исступления ожиданием. Его язык выписывал круги, ласкал, исследуя каждый сантиметр. А когда Чимин уже был на грани, рыдая от нетерпения, Чонгук наконец дотронулся губами до его напряжённого, предательски влажного члена. Чимин взвыл. Звук был диким, разбитым, полным такой накопившейся потребности, что Чонгук едва не кончил сам просто от этого. Он взял его в рот, глубоко, умело. Каждое движение его языка, каждое сжатие губ было посвящено одному — дать наслаждение. Он чувствовал, как Чимин теряет контроль, как его бёдра дёргаются, как пальцы впиваются в его волосы не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе. — Я… я сейчас… — успел простонать Чимин, и его тело вздрогнуло в серии мощных конвульсий. Горячее, солёное семя хлынуло Чонгуку в горло. Альфа не отстранился. Он принял всё, глотая, продолжая ласкать его языком, пока последние спазмы не сотрясли измученное тело омеги. Когда он поднял голову, Чимин лежал, раскинувшись, слёзы беззвучно текли из его закрытых глаз. Это были не слёзы боли. Это были слёзы катарсиса, освобождения, невероятного облегчения и переизбытка чувств, которые не находили другого выхода. Чонгук, не вытирая губ, немедленно приник к его лицу. Он целовал веки, соляные дорожки на висках, шепча сбивчивые, нежные слова, которых от него никто никогда не слышал. — Всё хорошо, милый, всё позади, ты молодец, такой красивый, я здесь, я с тобой, всегда… Но течка была коварна. Оргазм принёс лишь минутное затишье. Уже через полчаса волна накатила с новой силой, ещё более требовательной. И на этот раз пустота внутри Чимина кричала о другом, о более глубоком, окончательном заполнении. — Пожалуйста… — он обхватил Чонгука за шею, притягивая к себе, их тела прижимались друг к другу, кожа к коже. — Нужно… нужно тебя. Внутрь. Сейчас же. Чонгук, сам возбуждённый до боли, смотрел в его молящие глаза. Борьба внутри него достигла пика. Он хотел его так, что трясся. Но больше всего на свете он хотел сделать это правильно. — Я… я тебя подготовлю. Не спеша, — прошептал он, и его пальцы, обильно смазанные в омежьей смазке нашли то самое, сжимающееся от нетерпения место. Чимин застонал, когда первый палец вошёл в него. Он был невероятно тесен, горяч и влажен от собственной смазки. Чонгук двигал пальцем с бесконечным терпением, растягивая, готовя, целуя Чимина в губы, чтобы отвлечь. Потом добавил второй. Чимин вскрикнул, но не от боли — от непривычного, но желанного ощущения наполнения. — Готов? — хрипло спросил Чонгук, его лоб был покрыт испариной, а член, твёрдый как сталь, пульсировал у входа. Чимин в ответ лишь обвил его ногами и потянул к себе. Проникновение было медленным, невероятно медленным. Чонгук входил в него сантиметр за сантиметром, заглядывая в глаза, ловя малейший признак дискомфорта. Но в глазах Чимина была только благодарность и потребность. Когда он вошёл полностью, они оба замерли, тяжело дыша, соединённые самым интимным образом. — Боже… ты… — Чонгук не нашёл слов. Ощущение было ошеломляющим. Горячая, тугая, влажная плоть обхватывала его, принимала. И тогда он начал двигаться. Это был глубокий, размеренный, бесконечно нежный ритм. Каждый толчок был выверен, каждое движение направлено на то, чтобы найти ту точку внутри Чимина, которая заставит его забыть обо всём на свете. Он нашёл её. По тому, как тело омеги вздрогнуло, как из его горла вырвался высокий, переливчатый стон. — Здесь? — прошептал Чонгук, снова и снова попадая в это место. Чимин мог только кивать, захлёбываясь стонами. Его руки скользили по вспотевшей спине альфы, впивались в мускулы, притягивая его. Они двигались в унисон, их дыхание сплеталось, пот смешивался, запахи их слились в один неразделимый, дикий и прекрасный аромат — альфа и омега в самом древнем танце. Чонгук менял позы: то укладывал Чимина на спину, чтобы видеть его лицо, искажённое наслаждением, то переворачивал на живот, чтобы войти ещё глубже, прижимая его к матрасу и покрывая поцелуями спину и плечи. Каждое положение открывало новую грань чувственности. В одном из таких моментов, когда Чимин стоял на коленях, опершись о стеклянную стену, а Чонгук вошёл в него сзади, обхватив за талию, они оба увидели своё отражение в тёмном стекле: два тела, как одно целое, отдающиеся страсти и своему желанию. Это зрелище свело их с ума. — Кончаю… я снова… — закричал Чимин, и его тело сжалось вокруг Чонгука в мощном, долгом оргазме, выжимая из него всё. Чонгук, видя это, и чувствуя, потерял последние остатки контроля. С низким, сдавленным рыком он вогнал себя в него в последний, глубокий раз и излился внутрь, горячими, бесконечными пульсациями. Инстинкт кричал в нём — «укуси! пометь!» Его зубы сомкнулись на шее Чимина, но в последний миг он одернул себя. Вместо укуса — страстный, влажный поцелуй. Он не поставил метку. Не стал заковывать в оковы, поддаваясь инстинкту. Он оставил выбор за ним. Они рухнули на матрас, липкие, тяжело дыша… Чимин сразу же потянулся к нему, прижимаясь, ища тепла и защиты. Чонгук обнял его, прикрыл пледом, непрерывно целуя в макушку. Так прошли почти двое суток. Волны течки накатывали и отступали, но уже не так мучительно. Чонгук стал мастером этих приливов и отливов. Он угадывал потребности Чимина раньше, чем тот их осознавал. Иногда это была просто вода и объятия. Иногда — неспешные, глубокие ласки, доводящие до тихого, исцеляющего оргазма. Иногда — страстный, но бережный секс, в котором они открывали друг друга заново. В редкие моменты ясности, измученный Чимин смотрел на спящего альфу, который лежал рядом, держа его руку в своей. Он видел тёмные круги под его глазами, напряжение в плечах. И чувствовал не благодарность жертвы. Он чувствовал что-то огромное, тёплое и пугающее, что наполняло его изнутри. Когда течка окончательно отступила, оставив после себя опустошённое, но удовлетворённое тело, Чимин проснулся от ощущения чистоты. Он был вымыт, в свежем белье, укрыт пледом. Чонгук спал, сидя на полу, прислонившись к стене рядом с гнездом, его рука всё так же лежала поверх его руки. На его лице читалась такая глубокая усталость и такая безусловная преданность, что у Чимина снова навернулись слёзы. На этот раз — тихие и светлые. Он не убрал свою руку. Он переплел свои пальцы с пальцами Чонгука и закрыл глаза, чувствуя, как внутри него зажигается новый огонь — не на инстинктах, а осознанно. Огонь доверия. И, возможно, нечто большее.

***