Добро пожаловать домой, или как исправить ошибку прошлого.

***

Конец июня в Сеуле выдался на редкость ясным. Небо было высоким и прозрачно-голубым, словно вымытым ночным дождем, а солнце разливало по городу золотистый, щедрый свет, в котором даже стекло и бетон небоскребов казались дружелюбными. Воздух, ещё не успевший напитаться полуденной жарой, был свеж. Собор «Мёндон», величественный неоготический красно-кирпичный корабль, плывущий в море современной застройки, в это утро был осажден иначе, чем в обычные дни. Не толпами туристов, а стройными рядами черных лимузинов и внедорожников с тонированными стеклами. У входа, под сенью остроконечных башен, за лентой бархатного ограждения толпились фотографы светской хроники, их объективы, как стервятники, ловили каждый проблеск движения. Внутри царила торжественная, приглушенная тишина, нарушаемая лишь шелестом дорогих тканей и сдержанными приветствиями.

***

В небольшой комнатке для подготовки жениха-омеги, расположенной в одной из башенок, стоял Чимин, неподвижный, как изваяние, позволяя стилисту последний раз поправить складку на плече. Он был прекрасен в своей дерзости. Белоснежный костюм его собственного дизайна не был традиционным. Это был шелковый комбинезон с глубоким вырезом на спине, переходящий в широкие, струящиеся брюки. Поверх — полупрозрачная накидка из тончайшего шифона с длиннейшим шлейфом, заменявшим фату. Его медовые волосы были убраны в элегантную, слегка небрежную низкую причёску, в которую были вплетены тончайшие серебряные нити и крошечные бриллианты, сверкавшие при каждом движении, как роса. В руках он сжимал небольшой, изысканный букет из белых пионов, маточника и эдельвейсов. Его папа в роскошном ханбоке цвета сливы не мог сдержать слез. Он то и дело прикладывал платочек к уголкам глаз. — Ты так прекрасен, сынок, — шептал он. — Просто… сияешь. — Я просто стою, папа, — тихо ответил Чимин, его голос звучал ровно, но где-то в глубине. — Это всего лишь костюм. — Нет. Это твой день… — настаивал Сынхо, гладя его по руке. Его запах лаванды и чая был густым от волнения. В соседней, более аскетичной комнате для жениха-альфы царила иная атмосфера. Чонгук уже был готов. Его черный смокинг от «Tom Ford» сидел на его мощной фигуре как влитой, подчеркивая ширину плеч и узость талии. Он стоял у узкого стрельчатого окна, глядя вниз, на толпу у входа. Его лицо было холодной маской. Его отец, в строгом темно-сером ханбоке, изредка бросал на него короткие, оценивающие взгляды. Его папа пытался завести светскую беседу, но получал лишь односложные ответы. В дверь постучали. Вошел Минхо в безупречном черном костюме, его лицо было непроницаемо, но запах металла и хвои казался сегодня менее резким. — Все готово к отъезду. Маршрут подтвержден, — доложил он. Чонгук кивнул, не оборачиваясь. Потом, словно спохватившись, медленно повернулся к нему. — Спасибо, Минхо. За всё. Это была редкая для него, лишенная высокомерия благодарность. Минхо, чуть заметно кивнул. — Поздравляю вас, господин. В главном нефе собора уже собрались избранные. Сотня, от силы полторы самых влиятельных лиц Сеула. Свет, льющийся через витражные окна, рисовал на каменных плитах пола разноцветные узоры. С одной стороны сидели Паки: Чанхён, величественный, Хосок и Юнги в современных темных костюмах. С другой — семья Чон, клан, чье присутствие ощущалось, как ледяное дуновение. Дедушка Чонгука, старый альфа с лицом, испещренным морщинами, сидел прямо, опираясь на трость с нефритовым набалдашником. Орган заиграл торжественную, нежную прелюдию. Все встали. Чонгук вышел из бокового придела и встал у алтаря рядом со священником. Его осанка была безупречной, лицо — каменным. Но если бы кто-то посмотрел ему в глаза, то увидел бы не спокойствие, а напряженное, почти болезненное ожидание. И вот открылись высокие двери в конце нефа. И появился он. Чимин под руку с отцом шёл медленно, грациозно, его шлейф тащился за ним, как призрачное облако. Лучи света, падая на него, заставляли сиять бриллианты в волосах и ткань накидки. Он не улыбался. Его лицо было спокойным, прекрасным и бесконечно далёким. Он смотрел прямо перед собой, на фигуру у алтаря. «Боже, он… он сходит с небес», — пронеслось в голове у Чонгука, и на миг у него перехватило дыхание. Вся его расчетливость, все планы испарились, оставив только это ослепительное, щемящее видение. Он хотел навсегда запечатлеть этот момент: как Чимин, его Чимин, идет к нему, чтобы навсегда связать их жизни. Пусть даже цепями лжи и долга. В этот миг ему было все равно. Он был его. Чанхён, доведя сына до места, торжественно положил его руку в протянутую ладонь Чонгука. Их пальцы соприкоснулись. Кожа Чимина была прохладной, Чонгука — обжигающе горячей. Альфа сжал его руку, не давая отступить. Церемония текла, как сон. Слова священника, молитвы, пение хора — все это доносилось до Чимина словно сквозь воду. Он видел только профиль Чонгука, его сжатые челюсти, чувствовал тяжесть его взгляда. Когда настал момент обмена кольцами, Чонгук взял его левую руку. Его собственные пальцы, такие большие и сильные, вдруг показались Чимину неуклюжими. Он с невероятной, почти пугающей осторожностью надел на безымянный палец Чимина обручальное кольцо — широкое, из белого золота, с крупным, но изящно вправленным бриллиантом огранки «эмеральд». Камень холодно блеснул. — Этим кольцом я вверяю себя тебе, — проговорил Чонгук, и его низкий голос прозвучал так тихо, что эти слова были только для них двоих. Чимин, дрожащими пальцами, надел ему его кольцо — массивное платиновое, без камней, только глубокая гравировка внутри. Он не сказал ничего. Только кивнул. И вот настал момент, которого Чимин боялся больше всего. — Вы можете поцеловать жениха, — произнес священник. Чонгук повернулся к нему. В его карих глазах не было ни торжества, ни насмешки. Он мягко взял Чимина за подбородок, приподняв его лицо. Его большой палец провел по его нижней губе. И потом он наклонился. Их губы встретились. Губы Чонгука были удивительно мягкими, теплыми. Это был не грубый захват, а настойчивое, властное, но бесконечно нежное исследование. Он не спешил. Он просто держал его губы своими, и Чимин, к своему ужасу, почувствовал, как его собственные губы размягчаются в ответ, как тело, вопреки воле, делает движение навстречу. Запахи их в эту секунду слились воедино: мускус, виски, шоколад и пион, ваниль, мед… Этот коктейль ударил в голову, как самое крепкое вино. В глазах Чимина помутнело. Он услышал вспышки камер, но они казались далекими, как гром за горизонтом. Единственной реальностью были эти губы и этот запах, который теперь, он знал, будет преследовать его всегда. Когда Чонгук наконец отпустил его, в глазах альфы читалось немое, лишенное радости утверждение. «Мой. Теперь и навсегда». А в глазах Чимина стоял трепет полного непонимания. Все было слишком хорошо, слишком по-настоящему. И с каждым днем, с каждым таким моментом, ему становилось страшно за себя. За то, что тает внутри. Выход из церкви под дождь из белых лепестков роз был финальным актом спектакля. Они улыбались, махали, Чонгук галантно прикрывал Чимина от слишком назойливых объективов, держа его за талию. По традиции Чимин, смеясь, бросил свой букет в толпу — его поймал какой-то счастливый кузен-омега. Быстрое, общее фото на ступенях со всеми родными — две семьи, на мгновение застывшие в единстве для истории. Потом Чанхён обнял сына, что-то прошептал на ухо, а папа, рыдая, прижал его к себе. И затем — лимузин. Чонгук сам открыл дверцу, помог Чимину сесть. Последняя улыбка в камеру — и дверь захлопнулась. Тишина внутри была оглушительной. Стекло заглушало крики фотографов. Машина тронулась. Чимин откинулся на сиденье, закрыл глаза. Он чувствовал, как дрожь, которую он сдерживал все это время, наконец вырвалась наружу. Он сжал руки в кулаки, чтобы они не тряслись. Чонгук смотрел на него. Его собственное напускное спокойствие тоже дало трещину. На его лице читалась усталость и обеспокоенность. — Ты держался молодцом, — наконец нарушил тишину Чонгук, его голос был хриплым. — Спасибо… что согласился на все это. Чимин открыл глаза, не поворачивая головы. — Когда мы прилетим? Я устал, — просто сказал он. В его голосе не было вызова, только глубокая усталость. — Скоро. Очень скоро, — пообещал Чонгук, и его взгляд снова стал изучающим, но теперь в нем читалась какая-то новая, незнакомая Чимину мягкость.

***

Вертолёт «Whirlbird» взмыл с частной площадки в центре города, унося их от суеты. С высоты Сеул казался игрушечным, безмятежным. В международном аэропорту Инчхон их ждал не у выхода, а прямо на взлетной полосе — угольно-черный «Bombardier Global 7500». Стюард в безупречной форме поклонился. — Добро пожаловать на борт, господа Чон. Мы готовы к вылету на Мале. Внутри самолета царила атмосфера замкнутого, роскошного клуба. Отделка из тисненой кожи, палисандрового дерева, мягкое освещение. В носовой части — спальная кабина с двуспальной кроватью, в центре — кожаные кресла-трансформеры и диван, в хвосте — душевая. Чимин прошел в спальню и быстро переоделся, сбросив церемониальный наряд. Он надел мягкие короткие бежевые шорты, свободную льняную рубашку навыпуск и удобные лоферы без носков. Когда он вернулся, Чонгук тоже сменил смокинг на простую черную хлопковую футболку, обтягивавшую его торс, и темно-серые спортивные брюки. Он выглядел моложе, человечнее. В полете они почти не разговаривали. Чонгук работал на планшете, Чимин смотрел в иллюминатор на проплывающие внизу облака, изредка потягивая воду с лимоном. Присутствие альфы, его запах, смешанный теперь с ароматом дорогой кожи салона, было постоянным фоном, к которому Чимин, к своему удивлению, начал понемногу привыкать. Приземление. Еще один вертолет. И вот, наконец, она — реальность, превзошедшая любые фантазии. Частный остров на Мальдивах был крошечным изумрудом, затерянным в бирюзовых водах Индийского океана. Белоснежный песок, кокосовые пальмы, склоняющиеся к воде, и единственная постройка — вилла, казавшаяся творением какого-то футуристичного архитектора. Она стояла на сваях над лагуной, её стены были из цельного стекла, местами тонированного и тёмного, а часть пола в гостиной и спальне — прозрачная, открывающая вид на проплывающих внизу разноцветных рыбок. Бесконечный бассейн на верхней террасе сливался с горизонтом. Ни души. Только шелест пальм, плеск волн и крики далеких чаек. — Добро пожаловать домой. На неделю, — сказал Чонгук, его губы тронула легкая улыбка. Первый день прошёл в странном, вежливом ритуале. Альфа был безупречен. Он показывал виллу, объяснял, как вызвать персонал (достаточно нажать кнопку у камина), заказал на ужин том-ям и сашими из тунца — Чимин как-то обмолвился, что любит острое и свежую рыбу. Он предлагал массаж у частного пирса, плавание в лагуне с масками. Был внимателен, но ненавязчив и держал дистанцию. И именно это пугало Чимина больше всего. Словно выверенная, точечная забота не была игрой. Она была слишком последовательной, слишком искренней на вид. За ней не чувствовалось холодного расчета, а скорее… осторожность. Как будто Чонгук боялся спугнуть диковинную птицу, которую наконец заманил в свою клетку. Чимин играл свою роль — благодарного, немного уставшего молодожена. Они говорили о пустяках: о красоте заката, о вкусе фруктов, о книгах, избегая всего важного. Спали они в одной огромной кровати, застеленной бельем цвета слоновой кости. Кровать стояла так, что с трех сторон были только стекло и океан. Они ложились, разделенные полуметром пространства. Чимин, измученный эмоциями, быстро проваливался в тяжелый, беспокойный сон. На вторую ночь он проснулся от ощущения чужого взгляда. Сердце екнуло. Он медленно открыл глаза. Альфа лежал на боку, лицом к нему, подперев голову рукой. Он не спал. Лунный свет, струящийся сквозь стекло, серебрил его черные волосы. Его глаза, широко открытые, были прикованы к Чимину. В них не было желания в привычном, грубом смысле. Была какая-то невыносимая тоска… Изучение. Восхищение. Боль. Чимин замер, не в силах пошевелиться под этим взглядом, который, казалось, видел его насквозь, до самой израненной души. Чонгук медленно протянул руку. Его пальцы коснулись пряди пшенично-медовых волос, выбившейся на подушку. Он погладил ее, крайне нежно. Чимин инстинктивно, как испуганный котенок, отвернулся. Он почувствовал, как рука альфы замерла в воздухе, а затем тяжело опустилась на матрас. «Я испортил всё. С самого начала. И теперь не знаю, как это починить», — подумал Чонгук, и в его душе вскипела знакомая, едкая злость. Но на сей раз — направленная на себя. Он отвернулся, уставившись в темноту океана. Так они и пролежали до утра, каждый в своей башне из молчания и сожалений.

***

Утром Чимин проснулся один. Пространство рядом было пустым, простыня — холодной. Он встал и вышел в общую зону. Воздух был напоен запахом свежесваренного кофе и океана. Чонгук стоял на открытой террасе спиной к нему, созерцая море. Он был в одних плавках, его спина, широкая и рельефная, была освещена восходящим солнцем. Чимин на мгновение застыл, разглядывая его. Потом, тихо вздохнув, прошел на кухню. Ему вдруг безумно захотелось сделать что-то простое. Нормальное. Он нашел яйца, авокадо, хлеб для тостов. Приготовил завтрак, разложил по тарелкам, поставил на стол у панорамного окна. Это был жест, лишенный смысла, но необходимый ему самому — чтобы почувствовать хоть крупицу контроля, домашнего уюта в этой нереальной, прекрасной тюрьме. Чонгук, почуяв запах еды, обернулся. Увидев накрытый стол и Чимина, суетящегося с соком, он слегка удивился. На его лице мелькнуло что-то теплое, почти ранимое. — Ты готовил? — спросил он, подходя. — Да. Уж не обессудь, если невкусно, — пробормотал Чимин, избегая его взгляда. — Просто… захотелось. Они сели за стол. Ели молча. Но тишина сегодня была другой — не гнетущей, а задумчивой. Чимин ловил себя на мысли, что с каждым часом, проведенным здесь, в этой изоляции, рядом с этим неожиданно сдержанным Чонгуком, ему становится… спокойнее. Страх не ушел, но отступил, уступив место настороженному любопытству и странному чувству комфорта. Этот альфа заботился о нем. Не давил. И где-то в глубине, вопреки всему, Чимину захотелось ответить тем же. Хотя бы каплей… Чонгук наблюдал за ним. Видел, как тот аккуратно ест. Видел эту хрупкую, зарождающуюся непринужденность. И понял, что момент настал. Больше откладывать нельзя. Страх спугнуть его был ничто по сравнению со страхом потерять его навсегда, так и не сказав главного. Он отодвинул тарелку — звук прозвучал резко, оглушительно громко в повисшей тишине. — Чимин, — начал он, и его голос прозвучал непривычно тихо, почти неуверенно. Чимин поднял на него глаза. И увидел в них такую муку, что сердце его сжалось. — Я должен был сделать это давно. Сразу. Я… я не буду просить тебя простить меня. Потому что мне нет прощения. Он замолчал, сглатывая ком в горле. Его взгляд был прикован к рукам Чимина. — Я был дураком. Полным, слепым, жестоким дураком. Тогда… в тот вечер… мне кто-то подсунул таблетки. Мол, будешь меньше нервничать из-за экзаменов, отца… А я… я еще и виски хватил. Мне снесло крышу. Совсем. Я не помнил себя. Не контролировал… Он говорил с трудом, слова давили его, как камни. — Я никогда больше не притрагивался к этой дряни. Никогда. Но я… я боялся сделать тебе еще больнее. Боялся подойти, увидеть в твоих глазах ужас. Так и сбежал. Как трус. И годами строил из себя циника, думал, что если заберу тебя силой, если буду владеть тобой по закону… то смогу все исправить. Переписать. Я был идиотом. По щекам Чимина медленно потекли слезы. Тихие, беззвучные. Он слушал, и в его душе что-то обрушилось. Стена ненависти и страха дала глубокую трещину. Он вдруг с поразительной ясностью понял: где-то в глубине, очень глубоко, он давно простил того мальчика. И себя — за то, что в тот вечер, до того как все пошло наперекосяк, ему тоже было любопытно, тоже хотелось быть ближе. Он просто не понял состояния Чонгука, а альфа в своем наркотическом и алкогольном угаре был сильнее, животнее, неудержимее. Чонгук, увидев его слезы, не выдержал. Он с грохотом отодвинул стул и опустился перед ним, уткнувшись лицом в колени Чимина, его мощные плечи вздрагивали. — Прости меня. Нет, не прощай. Я не заслужил. Но умоляю… дай мне шанс. Дай мне шанс все построить заново, но уже по-другому. Я испортил тебе жизнь. Испортил нам… Его голос сорвался на рыдании. Альфа, всегда такой незыблемый и властный, лежал у его ног, раздавленный грузом вины. Чимин медленно, почти неосознанно, поднял руку. Его пальцы коснулись черных, коротко стриженных волос Чонгука. Он начал гладить их, нежно, как когда-то, много лет назад, мог гладить того мальчика с которым дружил. — Я… я понял тебя, — прошептал Чимин, его голос дрожал. — Я не сержусь… Но это… это было неприятно. Больно. Страшно. Это была правда. Не полное прощение, но понимание. Мост, перекинутый через пропасть. Чонгук замер, не смея пошевелиться под его ладонью. Чимин встал. Его движения были медленными. — Мне нужно… побыть одному. Немного. Он вышел на террасу, спустился по лестнице к самому краю воды и просто сел на песок, обхватив колени руками, глядя на бескрайнюю бирюзовую гладь. Чонгук не пошел за ним. Он остался сидеть на полу, уткнувшись лбом в край стула, где только что сидел Чимин, и впервые за много лет позволил себе просто бояться. Бояться потерять его навсегда.

***

Вечер третьего дня наступил, окрасив небо и океан в нежные персиково-лиловые тона. Ужин при свечах прошел в почти мирной тишине. Что-то между ними сломалось днем, но и возникло на обломках — хрупкое, новое, незнакомое. Напряжение не исчезло, оно преобразилось. Из страха перед хищником превратилось в трепет перед чем-то неизведанным. После ужина Чимин, чувствуя, как по коже бегут мурашки от этого нового, странного чувства, ушёл в ванную комнату. Она была огромной, вся из светлого мрамора и стекла, с душем на троих и отдельной ванной у окна во всю стену. Он включил тёплую воду, смывая с себя дневные эмоции. Потом, промокнув тело мягким полотенцем, подошёл к зеркалу во всю стену. Он любил этот ритуал. Нанесение лосьона было для него медитацией, актом заботы о себе. Вылил ароматную эмульсию на ладонь и начал втирать её в кожу. Плечи, шея, ключицы — его движения были плавными, почти чувственными. Он любовался отражением своего тела, которое сегодня, после слов Чонгука, казалось ему менее чужим, менее «испорченным». Он провел ладонями по грудной клетке, по бокам, задержался на тонкой талии, затем опустился к бедрам. Чимин был погружен в себя, под тихую, музыку, звучащую из встроенных колонок. Он не услышал, как открылась дверь, и не сразу заметил отражение в зеркале. Чонгук стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку. Он был только в темных, облегающих спортивных шортах. Его взгляд, тяжёлый и горячий, скользил по обнажённым плечам Чимина, по линии его позвоночника, округлым ягодицам, по длинным, стройным ногам. В шортах четко вырисовывался мощный, налившийся бугор возбуждения. Омега встретился с его глазами в зеркале. Он не вздрогнул. Не закрылся. Напротив, его губы тронула легкая, почти неуловимая улыбка. Он видел возбуждение альфы. И странным образом это его не пугало. Он был уверен — после сегодняшнего, Чонгук ничего не сделает без его разрешения. — Я не выдержу, если ты будешь продолжать так меня дразнить, — проговорил Чонгук хрипло. Его голос был низким, полным сдерживаемой силы. Это была не угроза. Это было признание слабости, и от этого оно звучало в тысячу раз мощнее. Чимин повернулся к нему не стесняясь своей наготы. Он любил свое тело и знал как оно прекрасно. — Нравится то, что ты видишь, муженек? — спросил он, и в его тихом, мелодичном голосе зазвучали игривые, флиртующие нотки. Чонгук сглотнул. Он медленно вошел в ванную комнату, его босые ступни были бесшумны на теплом кафеле. Он сел на широкий край ванны, взгляд не отрывался от Чимина. — Позволь мне… хотя бы это. Просто прикоснуться к тебе. Помочь, — вырвалось у него, и в этой просьбе была такая первобытная, обнаженная жажда, что у Чимина перехватило дыхание. Чонгук не требовал. Он просил. Его взгляд вопрошал, умолял, предлагал… Чимин стоял, парализованный водоворотом чувств: долг (он теперь его муж), страх (перед прошлым), любопытство (каково это — его прикосновение без боли?) и то самое, предательское, сладкое возбуждение, которое начинало пульсировать внизу живота. Он молча кивнул. Один раз. Это было всё, что было нужно. Чонгук поднялся. Он подошел так близко, что Чимин почувствовал исходящее от него тепло, уловил его запах — теперь чистый, без примесей, просто альфа: кожа, солнце, море и темный шоколад желания. Большие, теплые руки Чонгука легли на его плечи. Прикосновение было невесомым, почти благоговейным. Пальцы скользнули вниз, к локтям, затем вернулись, чтобы размять напряженные мышцы спины. Чимин невольно выдохнул, расслабляясь под этими умелыми, сильными руками. И тогда Чонгук опустился перед ним на колени. Его глаза, снизу вверх, смотрели на Чимина с таким обожанием, что тому стало стыдно за свои прежние мысли. Альфа целовал его живот, впадину под ребрами, проводил губами по линии таза, скользил вниз, к внутренней стороне бедер. Каждое прикосновение губ было горячим, влажным, бесконечно нежным. Он обращался с ним как с хрупкой, бесценной драгоценностью, которую боялся повредить. — Чимин-а… — прошептал он, и его голос дрогнул. Он мягко развернул его спиной к себе. Чимин, опьяненный лаской, позволил себе расслабиться, опершись ладонями о прохладную поверхность зеркала. Он видел в отражении своё раскрасневшееся лицо, полуприкрытые глаза и, за своей спиной, могучее тело склонившегося альфы. Чонгук целовал его ягодицы, мягко разминая их руками, лаская, заставляя мышцы расслабляться. Его дыхание стало горячим и влажным в той интимной, скрытой ложбинке. Чимин сглотнул, чувствуя, как все его тело наливается стыдливым, сладким жаром. И тогда он почувствовал первые, осторожные прикосновения языка. Горячего, влажного, невероятно нежного. Чонгук не набрасывался. Он вылизывал, исследуя, словно желая запомнить каждую складочку, каждый отклик дрожащего тела. Язык скользил по самой чувствительной коже, лаская, дразня. Чимин ахнул, его пальцы впились в зеркало. Волна удовольствия, острой и совершенно новой, ударила в него, заставив слабо подогнуться колени. — Чонгук… — вырвалось у него сдавленно. Это, казалось, придало альфе смелости. Его язык стал более настойчивым, более целенаправленным. Он нашел то самое, сжимающееся от прикосновений отверстие и начал ласкать его кончиком, ритмично, настойчиво. Это было актом абсолютного смирения и одновременно — абсолютной власти. Смирения — потому что могущественный альфа добровольно преклонил колени. Власти — потому что своими губами и языком он контролировал каждую клеточку тела омеги, доводя его до невиданного доселе предела. Чимин стонал. Тихие, прерывистые звуки вырывались из его горла. Его тело трепетало, ему казалось, он вот-вот растворится. Он смотрел в зеркало на свое отражение: запрокинутая голова, полуоткрытый рот, глаза, полные слез от переизбытка ощущений. И внизу — Чонгук… его мощные плечи, его преданное служение. Это зрелище заводило его невероятно. Он чувствовал, как его собственное возбуждение становится нестерпимым, как в нем копится что-то огромное, готовое прорваться. Чонгук, казалось, почувствовал это. Он углубил ласку, его язык проник чуть глубже, исследуя узкое пространство, которое сжалось вокруг него в ответ на вторжение. Альфа отметил про себя, с диким приступом ревности и одновременно нежности, насколько Чимин тесен. Видимо, с тех пор, как он вернулся в Сеул, у него действительно никого не было. Эта мысль и вид, и вкус, и звуки, которые издавал Чимин, свели Чонгука с ума. Он сам был возбужден до боли, член напряженно пульсировал, упираясь в ткань шорт, но он даже не думал прикасаться к себе. Все его существо было сосредоточено на омеге. И вот это случилось… Волна за волной, конвульсивно, с тихим, разбитым криком, Чимин достиг оргазма. Его тело выгнулось, он уперся лбом в зеркало, оставляя запотевший след, а его семя брызнуло на гладкую поверхность, стекая мутными дорожками. В ту же секунду, видя эту картину, слыша этот стон, Чонгук с глухим рыком кончил сам, не притронувшись к себе. Горячая влага насквозь пропитала его шорты. Он просто рухнул лицом в его бедра, тяжело дыша, его плечи вздрагивали от спазмов. Тишину нарушало только их прерывистое, частое дыхание. Чимин, придя в себя, почувствовал странную пустоту и легкую дрожь в ногах. Он обернулся. Чонгук все еще сидел на коленях, его лицо было скрыто, но он видел могучее тело, покрытое легкой испариной, и темное пятно на его шортах. Альфа поднял голову. Его губы были влажными, блестящими, глаза — тёмными, почти чёрными от пережитых эмоций. В них читалось не насыщение, а новая, более острая жажда. Он медленно поднялся, его движения были немного неуверенными. Его рука потянулась, чтобы притянуть омегу к себе, поцеловать наконец в губы, соединить их полностью. Но Чимин, увидев это движение, инстинктивно отпрянул. Его лицо выражало не злость, а растерянность, почти панику. Слишком много. Слишком быстро. Слишком реально. — Нет… — прошептал он, отступая к стене, обнимая себя за плечи, словно пытаясь удержать рассыпающиеся осколки своей защиты. — Довольно. Это… это было слишком. Чонгук замер. Боль и понимание мелькнули в его глазах. Он кивнул, тяжело выдохнув. — Хорошо. Как скажешь. Он не стал настаивать. Не стал злиться. Он просто снял испорченные шорты, бросил их в корзину и включил душ. Струи воды хлынули на его мощное тело — широкую спину, узкие бедра, сильные ноги. Чимин, все еще стоявший у зеркала, не мог оторвать от него глаз. Он впервые видел его полностью обнаженным, без злобы и насилия, просто как… мужчину. Красивого, сильного, уязвимого в своем желании. Это зрелище вызвало в нем новую, странную смесь страха и тяги. Чонгук быстро вымылся, вытерся, накинул халат и, не глядя на Чимина, вышел из ванной, оставив его наедине с бушующими чувствами, запахом их смешанных выделений и отражением в зеркале, которое уже никогда не будет прежним. В ту ночь они снова лежали в одной огромной кровати. Тишина между ними была густой и наполненной эхом только что пережитого. Чимин лежал на спине, глядя в темноту. Его мысли путались. «Он может быть таким нежным. Он может служить. Он извинился. Что это было? Последняя, изощренная ловушка? Или… искреннее желание?» Его тело, еще чувствительное и расслабленное после оргазма, подсказывало опасный ответ. Чонгук лежал на боку, лицом к нему. Он не спал. Его мысли были ясны и болезненны. «Я прикоснулся. Он разрешил. Он доверился, хотя бы на мгновение. Он испугался не меня… а своих чувств. Мы сдвинулись с мертвой точки. Теперь нельзя спугнуть. Ни за что.» Он видел, как Чимин ворочается, как его дыхание сбивается. И тогда, движимый импульсом сильнее страха, он медленно, очень медленно, пододвинулся к нему. Осторожно обнял за талию, притянув к себе, так, чтобы спина Чимина прижалась к его груди. Он ожидал отпора… Но Чимин лишь замер на секунду. Потом… расслабился. Его тело, такое хрупкое в объятиях альфы, обмякло. Он даже сделал едва заметное движение, вжимаясь спиной в его тепло. Ему, впервые за долгие-долгие годы, было по-настоящему хорошо. Защищенно. Нужно. Чонгук прижался губами к его макушке, вдыхая запах пионов и меда, теперь смешанный с его собственным. На его губах, в темноте, расцвела легкая, не победоносная, но бесконечно надеющаяся улыбка. Дорога предстояла длинная, но первый, самый трудный шаг, был сделан. Он обнял его чуть крепче, и они так и заснули — два одиноких сердца, нашедшие в этой вынужденной лжи первый проблеск настоящего тепла.

***