Мотивы песни о Нибелунгах

— В смысле до крови? — процедил Кроули, и глаза его сузились нехорошо и опасно. — И сколько этой самой крови ты намерен из меня выцедить? Азирафаэль уткнулся в кружку с элем, и разобрать, что он ей поведал, смог бы разве что сам дьявол. Впрочем… — Дюжину пинт? Чёртову дюжину пинт? — Кроули перегнулся через столешницу, липкую от выпивки и дёрнул кружку на себя, вынуждая ангела взглянуть ему прямо в глаза. — И ты… — прошипел, намеренно опуская гласные, — говоришь, что это меня не убьёт, с-сладкий? — Ты же демон, — беззаботно произнёс Азирафаэль и отвёл взгляд. — Аха, — сказал Кроули уже нормально, но взгляд его оставался все таким же по-нехорошему пристальным, — яждемон, да. Как это я забыл то. Он почти дошёл до двери, когда сзади на плечах повисло тяжёлое, горячее. — Ну, Кроули, — шёпот набатом в уши, ангельский шепот это не хухры вам мухры, — Кроули, мы ж друзья, Кроули. Друзья. — Друзья, — завороженно согласился Кроули, который даже не подозревал, что у него есть, могут быть, друзья. Не после всей этой галиматьи с крыльями и депортации с небес. Остракизм, презрение, горячая лава, вечное ожидание удара под левую лопатку, там, где до сих пор саднило от сломанных маховых. Не друзья. Нет. — А друзья, — продолжал пьяно шептать ему Азирафель, повисая все больше и больше, становясь чуть ли не каменно, шёлково тяжёлым, так что Кроули увязал в этом скользком как первородный грех, соблазняющем шёпоте, — друзья выручают друг друга.

***

Когда рыцарь, без лат — лядащий подросток: тощий, рыжий, задница в неровных подпалинах веснушек; чем загорал? как загорал? — ушёл, оставляя за собой горячие и красные следы, Кроули открыл глаз. Один. Второй заплыл после удачного, чтоб его, удара копьём. Вся поляна была залита кровью. Брюхо болело, впрочем, оно и понятно, именно его эта рыжая скотина и прорубила своим чёртовым экскалибуром. — Чтоб тебе гангрену заработать, — выдохнул через силу демон и заскулил, сворачиваясь калачиком на сырой от крови, взрытой драконьими лапами и конскими копытами земле. — Чтоб тебе… Кровопотеря сейчас, когда он тоже голый, судьба у этой поляны сегодня такая, корчился уже человеком, пытаясь скользкими и грязными руками, на правой перебиты пальцы, запихнуть внутренности и свести края раны, чувствовалась особенно остро. — Не, — с сочувствием отозвались сверху, и Кроули захлебнулся, замолк, с невольной опаской, что слаб, что есть хоть кто-то, кто слышит, — не умрёт. Он же неуязвимый теперь. Ну, кроме паха, конечно. Там фиговый листочек был по регламенту. Ангел присел на корточки, и его блядская белоснежная хламида так и осталась белоснежной и это бесило, бесило, бесило. А после он опустил руки, и мир взорвался благодатью. Кроули задыхался. Кричал и задыхался снова. Рождался заново и все никак не мог родиться, только сейчас начиная понимать, что ж это значит с усилием раздвигать кости мира, проталкивая себя в существование насильно, вопя, исходя криком, чтобы реальность и не думала забывать о нем. Глотая воздух жадно, до схлопнутых с непривычки лёгких. Вечность спустя Кроули родился наконец и тут же брезгливо отполз подальше от перерезанной пуповины собственных кишок. — Чтоб тебя, ангел, — выдохнул он, поднимаясь на дрожащие ноги и оглядываясь вокруг, отмечая непривычную яркость бытия, — друзья, говоришь.