flawless

***

Земфира - “злой человек”

Дальнейшие события проплывали перед Лэйн как в густом, шумовом тумане. Она смутно видела, как Соня и медбрат, переговариваясь отрывистыми, чёткими фразами, подхватили тело Донован и на носилках перенесли в соседнюю, оборудованную под медпункт, лабораторию. Дверь захлопнулась, оставив её одну в комнате с запахом крови и озона. Почти одной. Эмма всё ещё стояла тут, прислонившись к стене. Она смотрела на пол — на алое пятно, растекающееся по кафелю, на валяющийся рядом окровавленный скальпель, на неподвижного ангела. Она не хотела этого… Мысль тупо стучала в висках. Она хотела лишь напугать Лэйн, показать ей это чудовище, поиздеваться над её связью с Донован, увидеть её испуг… Но не этого. Не эту молчаливую, стремительную катастрофу. Не Донован, бледную и истекающую кровью… Пусть когда-то горячо любимую, пусть теперь ненавистную, но не так. На каком-то автоматизме она подошла к ангелу. Её руки, привычные к процедурам, нащупали торчащий из его руки шприц, извлекли его. Потом, с усилием, зацепив его под мышки, она приподняла и уложила обратно на кушетку. Он будет спать часов пять, не меньше. Потом… потом нужно будет найти новые, более крепкие ремни. Её мысли витали где-то далеко, отдельно от тела, выполнявшего рутинные действия. Тем временем Лэйн сидела на полу, в нескольких метрах от кровавого пятна. Слёзы текли по её лицу беззвучным, непрерывным потоком, оставляя солёные дорожки на коже. Всё её тело мелко и неудержимо тряслось. В голове гудело, и только одна картина стояла перед глазами: Донован, сползающая по стене, её остекленевший от боли взгляд, её хриплый шёпот: «ради меня, Лэйн». Всё остальное — шум сирены, голоса, движения — было лишь фоновым помехами. Внезапно её плеча кто-то коснулся. Лэйн медленно обернулась. Перед ней было лицо Эммы. Но на нём не было ни вины, ни страха, ни даже злорадства. Оно было… пустым. Отстранённым. Нейтральным. И это равнодушие, эта ледяная нормальность в адском хаосе, который она же и устроила, сломало в Лэйн последнюю преграду. «Мразь. Это же она дала пропуск.» Лэйн вскочила с пола. Её тело двинулось само, на чистом, белом от ярости инстинкте. Она вцепилась в Эмму, её пальцы, ещё секунду назад безвольно дрожавшие, с мёртвой хваткой впились в её горло. Они с силой рухнули на пол, Лэйн придавила её сверху. Эмма захрипела, её глаза вылезли из орбит от неожиданности и ужаса. Она забилась, пытаясь ударить Лэйн по бокам, по спине, но та, в состоянии аффекта, не чувствовала и не соображала ничего. Только жар в висках и под пальцами — биение чужих артерий, которое нужно было прекратить. Задыхающаяся Эмма издала булькающий звук. Лэйн отпустила её горло. Её сжатые кулаки начали избивать лицо девушки. Раз. Два. Три. Тупо, методично, с мокрым звуком ударов по плоти. Её собственные слёзы летели с щёк и смешивались с кровью, которая теперь брызгала из носа и разбитой губы Эммы. Та уже не била в ответ, лишь слабо заслонялась руками, хрипло крича сквозь кровавую пену. Лэйн увидела кровь на своих собственных костяшках. Ярко-алая, тёплая, липкая. Чужая. Этот зрительный образ проник сквозь пелену ярости, как лезвие. Она замерла, её кулак застыл в воздухе. Дыхание вырывалось из груди судорожными рывками. Она отползла от Эммы, поднялась на ноги. Посмотрела на неё — на сведённое в гримасе боли, окровавленное лицо, на её слёзы, наконец-то хлынувшие ручьём. Без единой мысли, с почти механическим движением, Лэйн достала из кармана её пропуск и швырнула на пол, а затем пнула её ногой в бок — несильно, но с бесконечным презрением. Лэйн развернулась и пошла прочь. К той самой двери, за которую унесли Донован. Она опустилась на пол спиной к холодной металлической поверхности, поджала колени к груди и уставилась в пространство перед собой. «Соня сказала ждать», — пронеслось в голове обрывком. Да. Ждать. Всё, что она могла сейчас. Мысли плыли, распадались, не складываясь в связное. Из лаборатории спустя минуту послышались приглушённые всхлипы, затем шарканье, кашель. Эмма, держась за стену, вышла в коридор, её шаги были неровными, а плечи судорожно вздрагивали. Дверь закрылась, оставив Лэйн в полной, гробовой тишине, нарушаемой лишь гудением вентиляции и собственным прерывистым дыханием. Она сидела, уставившись в пустоту, и ждала. Это было единственное, что от неё теперь требовалось. И единственное, на что у неё оставались силы. Дверь с тихим, но отчётливым щелчком открылась. На пороге стояла Соня, её лицо было профессионально-спокойным, но в глазах читалась усталость. — Лэйн, какая у тебя группа крови? — спросила она без предисловий. — Вторая, — тут же выпалила Лэйн, поднимаясь с пола. Сердце забилось в груди частой, тревожной дробью. — У неё тоже вторая. Нужно переливание? Соня коротко кивнула. — Идём. Лэйн шагнула внутрь операционной, и воздух перехватило в горле. Под ярким светом операционных ламп на кушетке лежала Донован. Непривычно маленькая, хрупкая под простынёй, с закрытыми глазами и смертельно бледным лицом, на котором резко выделялись тёмные круги под глазами. Её губы были бескровными. Это была её любимая, её милая, её Донован, но сейчас она выглядела как бездыханная восковая копия. Сердце Лэйн сжалось так больно, что она чуть не согнулась пополам. Слёзы, уже, казалось, иссякшие, хлынули новой, горячей волной. — Садись, — твёрдые, но не грубые руки Сони взяли её за плечи и мягко, но настойчиво усадили на стул рядом. — Всё под контролем. Медбрат Марк копошился рядом, настраивая оборудование. Соня быстрыми, уверенными движениями протерла спиртом внутренний сгиб локтя Лэйн. Холодок коснулся кожи, а затем — лёгкий укол. Лэйн даже не моргнула, её взгляд был прикован к лицу Донован, пока Марк вставлял второй конец системы в её руку. — Нормально всё, — спокойным, ровным голосом проговорила Соня, следя за потоком. — Всего пол-литра нужно. Рану уже зашили. Профессор и не такое переживала… С ней всё будет хорошо. Без осложнений. Лэйн кивнула, пытаясь впитать эти слова, заставить их успокоить бьющуюся в истерике внутреннюю дрожь. Она смотрела, как по прозрачной трубке от её руки к руке Донован течёт тёмно-алая, живая жидкость. Часть её самой сейчас войдёт в неё. Будет поддерживать, бороться. Это было почти утешением. — Ты чего так, а? — вдруг спросила Соня, наклонившись к ней. — Всегда так переживаешь, или вы общаетесь? Я просто не знаю, есть ли у профессора ещё родственники, друзья… я только с Ллойдом знакома. Лэйн медленно перевела расфокусированный взгляд на неё. Мир за стенами этой комнаты, все правила и предосторожности, вдруг показались смешными и ненужными. Оставался месяц и одна неделя. А сейчас Донован лежала бледная под лампами. — Я… я её девушка, — тихо выдохнула она. Слова повисли в стерильном воздухе. Соня не моргнула, лишь кивнула, как будто ей сообщили о группе крови пациента. А вот Марк, поправлявший капельницу, невольно поднял брови, но тут же опустил взгляд, уткнувшись в свои приборы. — Хорошо, — просто сказала Соня. — Не беспокойся. С ней всё будет в порядке. Мне рассказывали, что с профессором случилось в первый год работы… вот это была травма. А это для неё так, мелочи. Кровь профессора уже видели все в нашем секторе. Не волнуйся. Её тон был успокаивающим, будто она говорила с ребёнком. Лэйн подняла свободную руку, которая была вся в крови, её и Эммы, и грубо стёрла с лица слёзы, оставив на щеке грязный размазанный след. — Хорошо… — выдохнула она, снова глядя на Донован. — А когда она очнётся? — Да скоро. Часа через четыре. Снотворное мощное. Снотворное. Лэйн вспомнила. Ангел. Ремни. Эмма. — То… то существо, ангел… Ремни не выдержали. Это Эмма… — начала она, голос дрогнул от новой вспышки ярости и беспомощности. — Ангелом мы займёмся. Марк, иди, — коротко бросила Соня, и медбрат, кивнув, вышел. Врач посмотрела на Лэйн. — Я не знаю, что за конфликт случился, но… это правда не моё дело. Знаю только, что такого масштаба оно дойдёт до руководства. Лэйн закрыла глаза. Пусть. Сейчас ей было всё равно. Её рука потянулась и легла на предплечье Донован, ощущая под пальцами прохладу кожи и слабый, но устойчивый пульс. — Ты можешь позвать генерала Ллойда? Когда закончим, — попросила она, уже глядя прямо на Соню. Та снова кивнула, без лишних вопросов. — Как только стабилизируем. Сиди спокойно, глубоко дыши. Твоя кровь ей поможет. Лэйн кивнула, чувствовуя лёгкое головокружение от потери крови и наблюдая, как капля за каплей её жизнь течёт по трубке, чтобы вернуть к жизни самую главную часть её собственного существования.

***

Ночный снайперы - “неторопливая любовь”

Из её руки аккуратно извлекли иглу, заклеив место укола пластырем. Мир на мгновение поплыл и закачался — лёгкое головокружение, знакомый звон в ушах. Лэйн сделала глубокий, медленный вдох, заставив темноту по краям зрения отступить. Она наклонилась вперед и опустила голову на край кушетки, туда, где под простыней угадывался здоровый бок Донован. Её макушка мягко уперлась в ткань, ощущая через неё тепло её тела. Глаза закрылись. Её ладони, всё ещё холодные и липкие, сжимали предплечье Донован, лежащее поверх одеяла. Пальцы искали и нашли знакомый ритм под кожей, спустившись к запястью. Отдалённый, но столь же живой стук сердца, доносящийся сквозь ткани и кость. Тук-тук. Тук-тук. Неровный, но упрямый. Реальный. Соня, закончив свои манипуляции, молча вышла, её шаги затихли в коридоре. Она отправилась за Ллойдом. Лэйн оставшись в тишине, прислушалась. К этому стуку. К тихому, механическому гуду приборов, замерявших жизненные показатели. К собственному дыханию, которое постепенно выравнивалось, синхронизируясь с дыханием Донован.  Слёз больше не было. Они иссякли, выжглись страхом. Осталась только эта странная, леденящая ясность и всёпоглощающая сосредоточенность на одном-единственном звуке. Тук-тук. Тук-тук. Каждый удар был подтверждением. Каждый промежуток между ними — вечностью, которую она проживала, затаив дыхание, пока не раздавался следующий. Этот монотонный, биологический ритм был самой действенной молитвой и самым сильным успокоительным. Пока оно билось — всё ещё можно было исправить. Пока оно билось — она была не одна. Пока оно билось — мир, со всей его жестокостью и несправедливостью, не победил. Слёзы снова навернулись на глаза, но не хлынули потоком — они просто стояли там, горячие и беспомощные, отражаясь в тусклом свете мониторов. — Я тебя так люблю. Прости меня. Лучше бы он меня ранил… — её голос сорвался, она сжала её руку сильнее, как будто могла передать эту боль, взять её на себя. — Ты столько перенесла… а теперь ещё и из-за меня страдаешь. Будто тебе мало. Мало моих истерик. Прости. Она обращалась к той части Донован, которую считала самой сильной, самой непоколебимой — к её способности вынести всё. И эта часть, казалось, молчаливо всё принимала.  Но Лэйн не была виновата. Донован всё равно пошла бы туда. Она бы пришла заниматься ангелом, одна или с Соней. Старые, изношенные ремни лопнули бы в любом случае при рывке разъярённого существа. Вся эта цепочка событий была сплетена из случайностей, халатности Эммы и жестокой логики их работы. Но Лэйн не думала об этом сейчас. Её ум, измученный адреналином и горем, отказывался видеть сложную картину. Он видел простую и невыносимую: её Донован лежит бледная и прошитая, и она, Лэйн, была тем звеном, которое привело её в эту комнату. Ей просто было плохо. От острой, физической боли в груди при виде того, как страдает её вселенная. Её человек, её тихая гавань, её неприступная крепость, сейчас была ранена, уязвима, и Лэйн чувствовала эту рану как свою собственную, только умноженную на страх её потерять. Это было ужасно. Это было самым страшным, что она когда-либо испытывала — беспомощное наблюдение за агонией своей вселенной. Она прижалась лбом к её руке, и её плечи снова затряслись, но уже беззвучно. Она просто сидела так, впитывая эту боль, эту вину, этот ужас, позволив им заполнить себя до краёв, потому что другого выхода сейчас не было. Она ждала. Ждала, когда этот стук сердца станет увереннее. Ждала, когда её Донован откроет глаза и, как всегда, найдёт способ сделать так, чтобы всё стало хоть немного менее ужасным. Дверь приоткрылась, и в палату вошёл Ллойд. Его массивная фигура заполнила проём, а лицо, обычно такое собранное и непроницаемое, сейчас выражало растерянность и глухую, сдерживаемую тревогу. Его взгляд сначала нашёл сестру на кушетке, и в его глазах чтото ёкнуло. Затем он перевёл взгляд на Лэйн. Девушка инстинктивно приподнялась, но не встала, не отпуская запястья Донован. Её пальцы лишь чуть сильнее сжались вокруг него, как будто это был её пропуск на это место, её право быть здесь. Ллойд медленно подошёл ближе, его шаги были негромкими, тяжёлыми. Он остановился у изголовья кушетки и наклонился, положив свою большую, крепкую руку на плечо сестры поверх простыни. Тихий, долгий вздох вырвался из его груди. — Боже мой, Дон… — прошептал он, и в его голосе звучала не злость, а усталая, почти отеческая горечь. — Ты когда-нибудь перестанешь попадать в такие ситуации? Он помолчал, глядя на её бледное лицо, а затем медленно повернул голову к Лэйн. Его взгляд был не таким острым, как у сестры, но не менее проницательным. — С детства такая, — сказал он тихо, как будто рассказывал семейную историю. — Вся такая сильная, не боится ничего. И вся… залатанная. Не переживай. Я, конечно, тоже волнуюсь… Но она справится. — Он сделал паузу, и его глаза на миг стали далёкими. — Надеюсь, ты будешь следить за ней в Петербурге. Даже я не в состоянии был здесь за ней усмотреть… Лэйн вздрогнула, как от удара. Петербург. Это слово прозвучало как призрак из другого измерения, из той жизни, которая сейчас казалась невероятно далёкой и совершенно неважной. Всё, что имело значение, умещалось в этих четырёх стенах и в зелёной линии на мониторе над кушеткой. — Это из-за меня… — голос её сорвался, она опустила голову, не в силах выдержать его взгляд. — Она хотела меня защитить. Ллойд покачал головой, и его движение было твёрдым, не терпящим возражений. — Не при чём ты. Успокойся. — Он перевёл взгляд обратно на Донован, и его голос приобрёл оттенок практичного, солдатского опыта. — Когда она проснётся, кстати, ей меньше всего нужно будет это. Извинения. Жалость. Ей нужна адекватная, уверенная поддержка. И не кисни, правда. Скоро уже глаза откроет. Через два дня будет тут уже работать во всю. Эх, Донован-Донован… Он замолчал, и в тишине снова зазвучал только гул приборов. Потом он вздохнул, уже по-деловому. — Камеры посмотрели. Ты сейчас со мной пойдёшь к руководству. Как-то будут прояснять, видимо. — Он посмотрел на неё, и в его глазах на миг промелькнуло что-то, что могло быть пониманием или предостережением. — Но ты не бойся. Лэйн кивнула, медленно, с трудом разжимая пальцы на руке Донован. Она заставила себя подняться, ощущая, как мир снова плывёт от слабости. Но страх отступал, сменяясь холодной, ясной решимостью. Раз Донован справится, то и она должна. Собраться. Не киснуть. Ради неё. Лифт поднимался медленно, с тихим гулом. Ллойд стоял рядом. Лэйн прислонилась к стене, чувствуя, как стынут её только что тёплые от прикосновения к Донован пальцы. Мир снова начал терять чёткие очертания, превращаясь в смазанную акварель. Она помнила кабинет: строгий, безликий, запах старого дерева и пыли от документов. Помнила голоса — не отдельные слова, а низкий, неумолимый гул обвинений. «Нарушение устава базы... нанесение телесных повреждений сотруднику... угроза безопасности...» Фраза «увольнение в немедленном порядке и материальная компенсация» прозвучала как удар молотком по стеклу — резко, окончательно. Потом голос Ллойда, вкрадчивый, но твёрдый, как гранит: «По договору, суды... серьёзные причины... но дисциплинарные меры...» Он выторговывал ей не милость, а время. Неделю. Неделю в общежитии, чтобы не оказаться на улице с чемоданом сегодня же вечером. Она стояла, глядя куда-то мимо лиц, и в голове билась одна-единственная, леденящая мысль: камеры. В гермолаборатории были камеры, в отличие от остальных стерильных комнат. Она даже не могла подумать об этом. Ведь в обычной же не было.. Что ей теперь делать? Вопрос был огромным и пустым, как небо. Ответ был только один, простой и непреложный, как закон физики: дождаться пробуждения Донован. Всё остальное — увольнение, поиск квартиры, билеты, страх будущего — было лишь шумом, фоновым излучением катастрофы. Ллойд коснулся её локтя, выводя из оцепенения. Взгляд его был усталым, но ясным. — Идём. Отведу тебя в комнату. Ты должна отдохнуть и собраться. У тебя неделя. — Он сказал это не как утешение, а как приказ. Приказ выжить, функционировать, несмотря на всё. Потому что она была теперь связующим звеном с его сестрой, и это звено не должно было сломаться раньше времени. Девушка отрицательно помотала головой.  — Я не пойду в комнату.  Ллойд попытался преградить ей путь к лифту, его рука инстинктивно потянулась, чтобы удержать её за плечо. — Лэйн, тебе нужно прийти в себя. Ты в шоке. Донован под присмотром, ей нужен покой, а не... — Я буду с ней, — перебила она, её голос звучал тихо, но с той самой стальной, негнущейся нотой, которая часто слышалась в голосе самой Донован. Её пальцы уже нажимали кнопку вызова лифта. — Я буду с ней. Она смотрела не на него, а на металлические двери, будто за ними была её единственная точка опоры в рушащемся мире. Ллойд замер, изучая её лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, но с абсолютно ясным, почти одержимым взглядом. Он понял, что не сдвинет её силой. И, возможно, именно там, рядом с сестрой, она и будет в наибольшей безопасности — и от себя самой, и от последствий. Лифт приехал с тихим звонком. Двери разъехались. — Почему они не послушали меня... — прошептала она, шагая внутрь, и её слова, обращённые в никуда, были полы горьким, детским недоумением. — Эмма подставила нас... Это её вина, её ответственность. Она говорила не для оправдания, а просто констатируя, как ребёнок, который нащупал истину, но взрослые почему-то отказываются её видеть. Ллойд не стал ничего отвечать. Он просто шагнул вслед за ней в кабину и молча нажал кнопку нужного этажа. Воздух между ними был густым от невысказанного. Он понимал её ярость. Понимал и ловушку, в которую она попала. Но факт избиения на камеру был сильнее любых подтекстов и провокаций. Лифт медленно пополз вниз. Лэйн прислонилась к стене, закрыв глаза. Её руки снова сжались в кулаки, но теперь от бессилия. Она была изгнана. Изгнана из того будущего, которое они строили. И всё, что ей оставалось — это вернуться к началу. К ней. К единственному человеку, ради которого всё это имело смысл. И ждать, пока она не проснётся и не найдёт способ, как всегда, переломить ход событий в свою пользу. Лэйн вернулась в операционную. Она покорно подошла к раковине, позволив Соне вымыть ей руки и лицо. Холодная вода смыла засохшую кровь, пот и слёзы, оставив кожу стянутой и чистой, почти неживой. Она промочила лицо полотенцем, кивнула в знак благодарности, но слова застревали в горле комом. Она вернулась на тот же стул. Её пальцы снова нашли руку Донован, и это прикосновение было одновременно якорем и источником новой, острой боли. Теперь, когда первый шок немного отступил, в голову полезли практичные, чудовищные мысли. Неделя. До увольнения Донован будет месяц после этой злосчастной недели. Ей нужно где-то жить. Одной. Мысль о разлуке, даже временной, вонзилась в сердце, как игла. Она зажмурилась, пытаясь отогнать панику. «Сейчас важнее, чтобы она открыла глаза», — приказала она себе, и это сработало, как ледяной душ. Пересилив дрожь в коленях, она заставила мозг работать. Вещей мало. Большой чемодан. В России… у неё никого. Можно снять что-то в Томске. Ближе к базе, хоть и не сильно, но по крайней мере не Новосибирск. Донован смогла бы приехать к ней хотя бы разок. А если… если Донован предложит ей сразу поехать в её петербургскую квартиру? От этой мысли по спине побежали мурашки — смесь дикой надежды и страха. Ведь тогда они не увидятся целый месяц… Но было бы слишком удобно, слишком просто. Значит, не случится.  А если у неё будет своя съёмная квартира, Донован… может передумать. Увидит, что она справилась, устроилась, и решит, что та больше не нуждается в её защите. Что всё это было… что? Мимолётной страстью от скуки в заточении? Нет. Нет, нет, нет. Лэйн сжала её ладонь так сильно, что её собственные костяшки побелели. «Бред, — мысленно прошипела она себе. — Она любит меня. Я это знаю. Знаю по каждому её взгляду, по каждому прикосновению, по тому, как она смотрела на меня сегодня утром, как вчера заплетала косу». Иногда ей казалось, что Донован любит её даже сильнее, с какой-то безумной, всепоглощающей силой, которую Лэйн сама в себе боялась признать. Лэйн любила её бесконечно, но любовь Донован была как чёрная дыра — тихой, невидимой, но с невероятной гравитацией, из которой ничто не могло вырваться. «Не оставит. Конечно, не оставит». Но и Донован будет плохо. Целый месяц одна в этих стенах, с этой работой, со своей раной. Без неё. Мысль о том, что та будет страдать в одиночестве, причиняла почти физическую боль. Почему всё так сложно? Почему нельзя просто взять и уехать вместе, как планировали? Почему этот мир, эта база, эти люди постоянно вставляют палки в колёса, ломают, калечат, разлучают? Злость, беспомощная и ядовитая, подкатила к горлу. Она опустила голову на их сплетённые руки, чувствуя, как снова наворачиваются слёзы. Но на этот раз они были тихими, горькими, от осознания несправедливости, с которой не могла справиться даже вся её любовь. «А если бы она была сейчас на моём месте». Мысль прозвучала в её голове ясно и твёрдо, как приказ самой Донован: «Она бы всё решила. Не паниковала. Не боялась. И я… должна. Хотя бы постараться. Она же просила.» Эти слова стали мантрой, внутренним стержнем, вокруг которого она пыталась собрать рассыпающуюся волю. Время в операционной текло странно: то растягиваясь в тягучую, мучительную вечность, то сжимаясь в мгновение, когда она засыпала на несколько минут, уронив голову на край кушетки. Каждый раз она вздрагивала, сердце колотилось, и её взгляд судорожно метался к лицу Донован — искал хоть малейшее движение, изменение. И каждый раз, не обнаружив его, она сжималась внутри от укола разочарования и снова укладывалась, заставляя себя ждать. В какой-то момент она встала. Подошла ближе, чтобы видеть её сверху. Смотрела на её лицо — на знакомые, сейчас такие неподвижные черты, на рассыпанные по подушке серебряные волосы, слушала ровное дыхание. На её веках виднелись тоненькие синие и фиолетовые вены, они напоминали Лэйн молнии во время грозы. Её ладонь, несмело, почти с благоговением, легла на щёку. Кожа была прохладной, но живой. Палец провёл по скуле, по линии челюсти — по самой любимой и самой знакомой коже на свете. Затем Лэйн наклонилась. Её губы коснулись лба Донован в долгом, безмолвном поцелуе. В этом прикосновении была вся её невысказанная боль, страх, надежда и обещание. Донован всегда делала так, когда нужно было её успокоить, поставить эту невидимую, но прочную печать: «всё будет хорошо». Теперь она возвращала этот долг. Отстранившись, она почувствовала сухость во рту. Лэйн достала телефон из кармана. Час. Остался примерно час до обещанного Соней пробуждения. И ей захотелось пить. А Донован… Донован наверняка тоже захочет, когда очнётся. Простая, бытовая забота стала спасительной точкой опоры в этом хаосе. Она подошла к двери, на прощание бросив взгляд на кушетку — суеверный, полный страха, что стоит отвести глаза, и это видение растает, как мираж. Её рука потянулась к холодной металлической ручке. Но коснуться её не успела. Дверь сама отворилась, пропуская внутрь фигуру. Лэйн замерла, её сердце пропустило удар. На пороге стояла Эмма. Внутри у Лэйн что-то оборвалось с тихим, звенящим звуком. «Твою мать. Эта сука издевается или что?!» Мысль пронеслась, белая от ярости. Губы её предательски задрожали, но она не двинулась с места. Лэйн инстинктивно схватилась за ручку двери и попыталась с силой захлопнуть её перед носом у ассистентки. — Уйди! — её голос сорвался высоким, пронзительным криком, полным чистого, животного ужаса. — Уйди отсюда, пожалуйста! Просто уйди, не подходи к ней, не подходи! С каждым криком её тон терял остатки контроля, превращаясь в истерику. Слёзы брызнули из глаз, заливая искажённое отчаянием лицо. Перед ней было лицо Эммы — опухшее, в синяках, с запёкшимися подтёками под носом и на губе. Но выражение на нём было странным — не злорадным, а каким-то отстранённым, почти… обеспокоенным. — Успокойся, я не буду никого трогать, — сказала Эмма, и её голос звучал глухо, без обычной язвительности. — Нет! Уйди отсюда! — Лэйн трясла головой, её пальцы побелели на ручке. — Я не знаю, что я тебе сделала, что тебе сделала Донован, что ты так… ты просто… просто тварь, и я хочу, чтобы ты ушла! Последние слова вырвались из её горла нечеловеческим, надрывным криком, в котором сплелись вся боль, вся обида и вся беспомощность последних часов. — Ты всё уже сделала. Ты уже настучала, ты получишь деньги, я уволена, а моя Донован лежит без сознания! — её голос сорвался на рыдающий, захлёбывающийся плач. Ноги подкосились, и она осела, сползая по косяку. Эмма инстинктивно шагнула вперёд, чтобы поддержать её за локти. Но прикосновение этих чужих, ненавистных пальцев стало последней каплей. — Убери руки!!! Уйди! — Лэйн дёрнулась, как от удара током, отшвырнув её прикосновение с такой силой, что сама чуть не потеряла равновесие. Эмма замерла на секунду, её опухшее лицо ничего не выражало. Потом она просто вздохнула — странный, усталый, почти человеческий звук. Не сказав больше ни слова, она развернулась и вышла. Лэйн с силой захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, вцепившись в ручку так, словно от этого зависела её жизнь. Всё её тело мелко и неудержимо тряслось, зубы стучали. Она медленно сползла на пол, прижала ладони к лицу и тихо зарыдала.  «Как у неё совести хватило сюда прийти? Тварь.», — стучало в висках. Через какое-то время, когда рыдания утихли, оставив после себя лишь пустоту и усталость, она поднялась. Её движения были медленными, механическими. Она снова села на стул, наклонилась и положила голову на край кушетки рядом с рукой Донован. Её губы почти коснулись её кожи, когда она зашептала, голос был хриплым от слёз, но твёрдым от новой, выстраданной решимости: — Я больше не допущу такого. Никогда. Я тебя люблю, Донован. Надеюсь… ты меня простишь. Это была клятва. Обещание стать сильнее. Чтобы больше никакие обстоятельства не могли даже приблизиться к тому, чтобы причинить ей боль. Даже если для этого придётся стать немного похожей на неё саму — холодной, непроницаемой, безжалостной. Ради неё.