Дорога в Египет

Нориаки действительно уснул очень быстро — набегался. Джотаро еще долго лежит без сна, обнимая его, перебирая волосы на затылке. Как же он скучал. Он до сих пор не может поверить, что этот кошмар закончился. Кажется, если он сейчас закроет глаза, то утром опять все будет, как прежде. Поэтому сна ни в одном глазу, и хочется трогать и целовать Нориаки, чтобы убедиться, что все это снова можно, но Джотаро не хочет будить и не хочет рушить мгновение. Ему просто нужно время рядом, чтобы привыкнуть. Когда за окном начинает светать, Джотаро все же засыпает — и просыпается ближе к полудню. Нориаки не исчез с рассветом, все еще в его постели, только теперь он разметался, откинув одеяло. Джотаро садится, чтобы смотреть было удобнее. Белая-белая кожа, нежный овал лица, длинный локон челки почти скрывает глаза с тонкими полосками шрамов поперек, рот приоткрылся, обнажая влажную внутреннюю поверхность губ. Изящная шея и широкие плечи, грудь медленно, равномерно вздымается и опадает. Ярко-розовый шрам на весь живот. — Не слишком-то красиво, да? — слышит он шепот и понимает, что своим слишком пристальным взглядом все же разбудил Нориаки. Он поднимает глаза к лицу, не зная, как ответить. Они сталкиваются взглядами. Нориаки улыбается понимающе и отворачивается. — Это другое, — отвечает он наконец, потому что он же сам вчера хвастался, что научился говорить, и теперь объяснить необходимо, чтобы Нориаки не волновался. Он протягивает руку, чтобы обвести шрам по контуру, ощущает пальцем плотный рубец и очень нежную, очень чувствительную кожу рядом. — Больше, чем красиво. Это поражает. Удивительно видеть в своей постели настоящее чудо. Грудь Нориаки высоко поднимается и опадает, он кивает. Джотаро гладит рубец и спускается пальцами ниже. Нориаки глубоко вздыхает, потому что его тело реагирует на эти прикосновения совершенно однозначно, изгибает губы в самой соблазнительной улыбке и переворачивается на живот. Приподнимается на локтях, прогибается в пояснице, выставляя задницу напоказ, и Джотаро ложится на него сверху, накрывает своим телом, трется членом о ложбинку между ягодиц, целует в кончик уха, прикусывает шею, держит зубами за загривок, и Нориаки тихо стонет, подается назад. Кровь приливает к паху от этих звуков и от ощущения горячего, живого, желанного тела под ним. — Я думал, что сперва ты захочешь в ванную, — говорит он на ухо. — Я хочу тебя больше всего на свете, — бормочет Нориаки. — И уж точно намного больше ванной. У него еще и сил хватает на то, чтобы шутить. Джотаро снова прикусывает шею, и Нориаки стонет уже громче, трется об него. Да что там откладывать? Да, Джотаро волнуется немного, но это не может быть причиной. — Видишь сумку у двери? — спрашивает он и не узнает свой голос, сиплый и низкий. — Во внутреннем кармане, Иерофант сможет дотянуться. Зеленая лента действительно дотягивается, выуживая из сумки все необходимое. И да, Джотаро, конечно, готовился заранее, поэтому он приподнимает Нориаки за бедра, чтобы подложить подушку, но не может не пройтись кольцом из пальцев по члену несколько раз, и тот выгибается еще сильнее. Джотаро наклоняется, целует поясницу, трется носом о спину, спускается губами ниже, целует мягкую, нежную кожу на ягодицах, отвлекая Нориаки, пока руки заняты другим. Он читал много и тренировался на самом себе достаточно, но это все равно совсем другое — когда скользкие пальцы давят на кольцо мышц и медленно погружаются внутрь, где невероятно горячо и так же невероятно узко, хоть Нориаки и расслабляется, и позволяет все. Кажется, что засунуть туда член физически невозможно, но именно это и подстегивает острее всего, низ живота скручивает жаром в предвкушении. Пока Нориаки не больно. Он точно почувствует, когда что-то пойдет не так, он держит тело Нориаки в своих руках, фиксирует, чтобы тот не насаживался быстрее, чем нужно, ловит каждую дрожь, каждый стон. Джотаро знает, как Нориаки ведет себя, когда ему больно, но сейчас, когда он наконец привыкает, ему хорошо, ему нравится, и мышцы вокруг пальцев уже мягкие и податливые. Джотаро и сам никогда еще не был возбужден настолько сильно, почти до боли. Кажется, еще немного, пара прикосновений, и он кончит прямо сейчас. Как он собирается довести дело до конца? Он не знает, но он сможет. — Джотаро… ДжоДжо, — выдыхает Нориаки, насаживаясь на пальцы до конца, прогибаясь, облизывая и кусая губы, — не могу больше… давай уже… Джотаро терпеть уже не может тоже. Убирает руку, пристраивается сверху и входит постепенно, короткими толчками, сжимает кулаки, потому что с этим тренироваться он не мог и не ждал, что будет так горячо, тесно, потрясающе. Он закусывает губу до боли, чтобы притормозить, чтобы не начать вбиваться в это узкое, плотно сжимающееся вокруг его члена отверстие. — Сколько же у тебя терпения, — выдыхает Нориаки и пытается сам насадиться до конца. — Не надоело еще? Нориаки его подстегивает, и его слова вышибают последние остатки мозга и самоконтроля. — Ты тоже любишь пожестче? — спрашивает он и толкается вперед, до самого конца, замирает и жмурится, чтобы не кончить прямо сейчас, слышит сдавленный стон, он уже не понимает, от боли или от удовольствия, или от всего разом. — Да, — говорит Нориаки, подставляясь еще сильнее. — Я так хочу. Давай, двигайся. Джотаро еще какое-то время пытается сдержаться, взять ритм спокойнее, но Нориаки так подается назад, что вскоре от самоконтроля не остается ничего. Он кончает, войдя глубоко внутрь, и на несколько мгновений тело перестает слушаться его и принадлежать ему, и темнеет в глазах. А потом он слышит, как Нориаки шепчет: «Не вытаскивай», — и Джотаро обхватывает его член, и достаточно нескольких движений, чтобы он кончил тоже. — Охренеть, — говорит Нориаки. Он всем телом падает на кровать, раскидывает руки в стороны широко, тяжело дышит. И улыбается. Улыбается так счастливо, что Джотаро не может не наклониться, чтобы поцеловать эту улыбку, и она перетекает и на его губы тоже. — Доволен? — спрашивает Джотаро, перекатываясь набок и притягивая Нориаки в объятия. Тот несколько раз кивает в ответ, спрятав лицо в его груди. Как Джотаро и обещал, они не выходят из номера весь день, переползая с кровати до ванной и обратно. Нориаки даже еду в постель утащил, пытаясь одновременно есть сам и кормить с рук Джотаро. Джотаро целует пальцы, раз уж ему предоставляют такую возможность. Кажется, сегодня он зацелует Нориаки всего, с головы до ног. К вечеру, когда жара на улице чуть спадает, они все же выбираются из отеля на прогулку — оба одуревшие от ласк и от близости друг друга. Нориаки ведет его наугад, подальше от храмов и музеев с толпами туристов, по узким улочкам, застроенным невысокими домами желто-песочного цвета. На нижних этажах в лавках торгуют всем подряд, между мешками с рисом и пряностями ходят кошки, на стульях, вытащенных прямо на улицу, пьют чай, под ногами играют с мячом дети, со всех сторон доносится неумолкаемый гул голосов. Вокруг царит жизнь, и Нориаки оглядывается по сторонам, жадно разглядывая все, что попадается на глаза. Наконец он находит то, что высматривал все это время — лавку с одеждой, самый дешевый хлопок, самые простые варианты. Он выбирает что-то, ходит от ряда к ряду, а Джотаро в это время рассматривает его, любуется точеной фигурой, ярко-рыжими волосами, сияющими глазами и легкой полуулыбкой на зацелованных губах, которая не сходит весь день. Нориаки все же покупает что-то, убирает вещи в рюкзак за своей спиной и возвращается к Джотаро с хитро прищуренными глазами. — Завтра утром покажу, — говорит он и добавляет, когда они снова оказываются на улице, которую уже заливает закатный розовый свет: — Поедем завтра в Каир? Только на самолете, машинами я уже сыт по горло. Джотаро кивает согласно. А что ему еще остается? Утром Нориаки выуживает из рюкзака вчерашний купленный сверток и натягивает на себя короткие зеленые шорты и черную футболку с принтом из скарабеев. «Возрождение и новая жизнь», — вспоминает Джотаро символику. Хотя это совсем не настолько важно, как длинные стройные ноги, которые Нориаки больше не прячет под плотными брюками — это зрелище стоит всего. Нориаки крутится перед большим зеркалом, оглядывая себя со всех сторон, и Джотаро тоже рассматривает его. Вспоминает, что чуть больше года назад, когда Нориаки наконец пришел в себя в больнице, он выглядел как оживший скелет, обтянутый кожей. За это время ежедневными упражнениями он сумел вернуть себе утраченную мускулатуру и стал, кажется, еще красивее, чем был в их походе до Египта. А затем он подходит к Джотаро и протягивает ему очень знакомую коробочку. Сердце пропускает удар — он был уверен, что не угадал, и подарок Нориаки просто не понравился или опять напомнил о чем-нибудь болезненном. — Поможешь надеть? — спрашивает Нориаки и улыбается, опуская глаза, и щеки отчего-то краснеют. Джотаро целует эти нагревшиеся скулы прежде, чем аккуратно вдеть тонкую золотую проволоку в нежную мочку уха. Он и сам краснеет от того, что это простое действие кажется слишком интимным. И потом он снова целует, уже в губы, притягивает к себе, оглаживает бока под тонкой мягкой тканью футболки, забирается под нее руками, чтобы чувствовать горячую кожу. Теперь, когда он привык, ее хочется касаться постоянно. В Каире та же самая жара, что и везде. — Я и не знал, что ты теперь водишь, — говорит Нориаки и улыбается чуть виновато. — Я опять все пропустил. — Получил права недавно, — кивает Джотаро. — Не бери в голову, об этом ты смог узнать за секунду. — Как скажешь, — Нориаки кивает. — Поехали. Джотаро, конечно, не помнит дорогу, потому что своими глазами ее не видел, но он знает, по какой трассе ехать и знает, какой ориентир искать, чтобы свернуть с дороги. Они двигаются на запад, снова в пустыню. Пока они едут, Джотаро вкратце рассказывает Нориаки обо всем, что произошло после того, как они оставили его в клинике Асуана, а потом и после того, как Дио оказался повержен. Рассказывает о том, что нашли в особняке, о записях и дневниках Дио, которые Джотаро уничтожил, о стрелах, которые способны наделить обычных людей стендами — или убить. О том, что почти никого из противников, оставшихся в живых, найти не удалось, разве что Хол Хорса, который после их последней стычки все еще не успел встать с больничной койки. Нориаки сидит с закрытыми глазами, но слушает внимательно — в самых интересных местах он подносит к губам банку с любимой вишневой колой. Джотаро пользуется тем, что Нориаки не смотрит, и сам постоянно оглаживает глазами стройные белые ноги, которые теперь ничем не прикрыты. Кажется, на его ноги Джотаро смотрит намного пристальнее, чем на дорогу. И все-таки он не пропускает ту самую невысокую пирамиду, сложенную из каменных плит, справа от дороги. Здесь он сворачивает с шоссе в пустыню. Теперь нужно проехать прямо на север около полукилометра, но он все равно не знает, где остановиться точно, потому что это должна быть обычная, ничем не примечательная точка посреди бесконечных песков. И он снова ошибается. Там, где путь должен был закончиться, он видит… розовый куст. — Это мираж? — спрашивает Нориаки. — Или ты тоже это видишь? Джотаро кивает и думает, что это может быть и почему это здесь? В пустыне розы не растут и уж точно никак не могут цвести так живо и буйно. — У Джонатана Джостара тоже был стенд — розовая лоза, — припоминает он. — Дио владел его телом и мог использовать его стенд, чтобы отслеживать наши передвижения. — Если бы этот куст был Дио, он не мог бы расти на солнце, — говорит Нориаки. — Дио здесь нет. По крайней мере, того Дио, которого мы уничтожили. Выйдем? Он первым выбирается из машины, подходит к кусту, присаживается перед ним. Джотаро со стороны смотрит, как он гладит сочные зеленые листья, берет в ладони один из пышных алых бутонов. Резкая вспышка изумрудного света на солнце. Когда Джотаро все-таки подходит ближе, он видит, что бутон испачкан в крови Нориаки. Тот поворачивает к нему голову, смотрит серьезно, несмотря на улыбку. — Мне нужно было проверить еще раз, — говорит он и кивает в сторону цветка. — Видишь, он не пьет кровь. — Ну и ну, — только и может сказать Джотаро. Смотрит на бутон, все еще испачканный красным, возвращается в машину, чтобы взять пластырь для пореза Нориаки и бутылку воды, чтобы смыть с розы кровь. От этого цветок как будто распускается еще пышнее. — Спасибо, — говорит Нориаки. — От вида крови и правда уже тошнит. Он пожимает его ладонь с благодарностью, прислоняется виском к плечу и смотрит на розу. — Ты зачем-то хотел приехать сюда, — напоминает Джотаро. Нориаки молчит, ничего не отвечая, только переплетает его пальцы со своими. — Дио любил розы, — наконец говорит он. — Он рассказывал мне об этом, когда гулял со мной ночью по Каиру. Говорил, что самые красивые розы всегда росли в саду его брата, а те, что растут здесь, и в подметки им не годятся, только того сада уже давно нет. Я тогда… не влюбился в него, скорее, был очарован им и новыми возможностями. Правда, потом он напугал меня до чертиков. А потом и вовсе убил. Но, знаешь, я все равно ему благодарен. Если бы он не нашел меня в ту ночь, я никогда не стоял бы здесь и не был бы тем, кто я сейчас. Наверное, я хотел приехать, чтобы сказать ему спасибо, но еще больше для того, чтобы вспомнить, что он был не только монстром, который убивает людей и высасывает кровь. Не знаю, как это сказать правильно, но я всегда хотел верить, что Дио был и человеком тоже. По крайней мере, он много знал, и с ним было интересно. И эти розы сейчас… Джотаро улыбается, приобнимает Нориаки за плечи одной рукой, целует в макушку. Он такой добрый, уму не постижимо… Но, в общем и целом, Джотаро и сам больше не злится на Дио, когда тот мертв. — То есть, этот куст — это стенд Джонатана и исполнившаяся мечта Дио? — усмехается Джотаро. Нориаки пожимает плечами. — Не знаю. Опять какая-то мистика, — говорит он с улыбкой. — Но он не плохой, ты же сам чувствуешь. Джотаро кивает. Да, от розы не исходит ни малейшей вибрации зла, которую они все кожей ощущали в особняке Дио. Он думает, что стоило бы срезать ветку и привезти ее в исследовательскую лабораторию Фонда, но предлагать это он не спешит. Хочется никому про нее не рассказывать, чтобы эта роза просто цвела посреди пустыни. — Оставим их, — шепчет Нориаки и отходит, тянет Джотаро за руку. — Поехали обратно. Когда они выбираются из песков на шоссе, Джотаро кажется, что это все-таки был мираж, но возвращаться еще раз, чтобы проверить, не хочется. — Кажется, с меня хватит Египта, — говорит Нориаки, закинув скрещенные ноги высоко на переднюю панель. Джотаро косится на это и не знает, как реагировать: то ли ужасаться о того, что Нориаки плюет теперь на все требования безопасности, то ли смеяться от того же самого, то ли любоваться ногами снова. — С меня тоже, — говорит он. — Куда ты хочешь дальше? Он все же выбирает любоваться ногами, еще немного, пока дорога практически пустая. Теперь Нориаки, конечно же, видит его взгляд, и улыбается довольно. Тянется, кладет ладонь на бедро Джотаро и ведет вверх. — В Италию, — говорит он. — Но сейчас я хочу тебя. Сверни с дороги снова. Джотаро сворачивает на обочину и мягко останавливает машину в песке. Нориаки тут же перебирается к нему на колени, обхватывает лицо руками и снова целует.