Дорога в Египет

История с Египтом странная. Нориаки нисколько не хотелось возвращаться в эту страну, состоящую из одних пустынь, в которой год назад его убили. От каждой попытки вспомнить то, что было, его начинает мутить. И все равно, из всех мест для отдыха, которые только существуют на свете, его тянет только сюда. Должно быть, какой-то психологический узел огромного размера, который ему необходимо разрубить, чтобы можно пытаться продолжить жить дальше. На этот раз они все-таки летят на самолете, с двумя пересадками: в Дубае и в Каире. На самом деле, Каир — конечная цель их путешествия, но Нориаки хочет начать не с него. С чего-то более спокойного. Поэтому — Луксор. Сейчас кажется, что те пятьдесят дней путешествия к Дио прошли быстрее и легче, чем эти выматывающие перелеты, которые уже кажутся бесконечными. — Ты как? — спрашивает время от времени Джотаро. — Нормально, — Нориаки отвечает одно и то же. Ему действительно нормально. Наконец-то не плохо и не больно, как было очень долгое время. Только тупая апатия никак не отпустит. Весь мир вокруг — как через мутное стекло. — Мы уже были здесь проездом. Тогда мне казалось, что тебе должно понравиться, — говорит Джотаро, когда они выходят из маленького аэропорта в жару, наконец оказываясь в конечной точке очередного очень долгого пути. «Когда мы были здесь проездом без тебя», — Нориаки мысленно заканчивает фразу, сказанную Джотаро, самым логичным для себя образом. — Почему мне должно понравиться? — спрашивает он. Не то чтобы ему интересно. Просто стоит поддержать хоть какой-то разговор. Они и так молчали практически всю дорогу, перекидываясь лишь необходимыми репликами. — Раньше этот город назывался Фивами и был столицей Древнего Египта. Самый большой храм Амона, аллея сфинксов, — Джотаро начинает перечислять и замолкает, потому что чувствует, что сейчас все это не нужно. Все достопримечательности, которые раньше Нориаки хотелось бы увидеть, сейчас для него превратились в мусор. В пыль и песок. Зачем, в таком случае, он вообще притащился сюда? Нориаки не знает ответа и на этот вопрос. Раньше он злился на то, что ничего больше не понимает, но со временем перестал — на злость требовалось слишком много сил. Поэтому сейчас он просто двигается по инерции туда, куда несет его жизнь. Но все-таки — Египет он выбрал сам. И сам согласился на компанию Джотаро. Такси везет их до отеля, и, сидя в машине, они по-прежнему молчат. Поначалу, когда он только пришел в себя, это тяготило, но он привык, и сейчас Нориаки это не мешает, так даже спокойнее. Он не знает, мешает ли это Джотаро, но он смутно помнит, что тот тоже не должен быть против. Джотаро никогда не был разговорчивым. В отеле Джотаро выбирает два соседних номера. Нориаки не возражает. Он принимает душ после долгой дороги, приводит себя в порядок и, прежде чем выйти к ужину, закидывает в себя пару таблеток. Всего пару. Еще несколько месяцев назад их было столько, что Нориаки даже не мог удержать все в голове. Он просто разворачивал листок, в котором Мария написала ему, что и когда он должен принимать, и послушно пил лекарства горстями. После этого они выходят в город, чтобы поужинать. Нориаки думает, что еще недавно он не смог бы поехать в это путешествие только потому, что ему нечего было бы есть, и никто в дороге не готовил бы ему диетические рыбу, рис и разваренные овощи, от которых сейчас уже воротит. — Пройдемся? — спрашивает Джотаро. Нориаки размышляет над предложением, глядя не на него — в окно. Стекло пыльное и покрыто разводами, но за ним все равно отлично видно желтовато-бежевые дома, цветные палатки уличных торговцев, толпы людей. Прогулка по городу сейчас его не привлекает. — Может быть, завтра, — наконец отвечает он. — Устал после дороги. Он действительно устал, но настоящая причина не в этом — он просто не хочет никуда идти. Джотаро кивает и расплачивается за ужин. Он снова один в номере отеля — хорошем, дорогом номере, здесь есть кондиционер, и подушки пахнут чем-то свежим. Нориаки падает на кровать и утыкается в них носом. Голова как будто бы кружится, но он не уверен, реальное это ощущение или ему только кажется по привычке. За последнее время он слишком часто чувствовал себя слабым и беспомощным, и даже сейчас, когда он уже может стоять на ногах, передвигаться и вести существование без чьей-либо помощи, он все еще не верит в это до конца. Он просто несколько часов лежит на кровати и смотрит в окно, за которым небо из светло-голубого становится темно-синим. Это плохо, хоть врачи и говорят, что такая подавленность нормальна для него сейчас. Он и дома, в Японии, проводил бы время так же, если бы у него не было других дел. А сейчас дела закончились. Ему нужно куда-нибудь выйти. Нет, даже не так. Он хочет выйти. А сейчас собственные желания — на вес золота, чтобы Нориаки мог их игнорировать. Он еще помнит, что ночами в пустыне холодно, поэтому поверх белой рубашки натягивает теплый зеленый свитер — подарок Холли-сан на прошедшее Рождество. Он стучится в номер к Джотаро — тот открывает практически сразу, — но не переступает через порог.  — Я прогуляюсь, — говорит он. Добавляет, потому что Джотаро молчит, смотрит на него и чего-то ждет. — Один. Не жди меня, ложись спать. Джотаро молчит еще некоторое время, потом кивает. Это хорошо. Нориаки опасался, что Джотаро не захочет отпускать его одного и увяжется следом, а у него сейчас нет сил на то, чтобы спорить. Вечерний город то подсвечен огнями, то проваливается в темноту переулков. Нориаки наугад идет по улицам, сворачивает с одной на другую, утыкается в тупики и возвращается, пару раз налетает на кого-то, погрузившись внутрь себя с вопросами, от которых тоже за последнее время устал. Кто он такой сейчас? Во что он превратился? Наконец он выходит к руинам очень древнего храма, от которого сейчас остались лишь ряды стройных колонн. Наверное, это красиво. По крайней мере, те туристы, которые прогуливаются между ярко подсвеченными колоннами и рассматривают рисунки на них, наверняка думают именно так. Нориаки сглатывает. В кончиках пальцев отчего-то начинает зудеть. Он оглядывается в поисках свободного такси, спустя некоторое время взгляд выцепляет нужную машину. — В пустыню, подальше от города, — говорит он, забираясь на заднее сидение и все еще по привычке ожидая, что спина отзовется огненной вспышкой боли. Боли нет уже давно, но тело все равно помнит ее до сих пор. От этих воспоминаний точно хочется избавиться как можно скорее. Таксист понятливо кивает, выруливает на дорогу, пытается завести разговор, предупреждает, что в темноте гулять по дюнам опасно, но Нориаки его игнорирует, и тот вскоре замолкает, включает радио, по которому крутят какие-то веселые песенки. Под них они и выезжают из города — в ночную пустыню, которая бескрайним океаном тянется по обеим сторонам от узкой ленты асфальта. Нориаки ловит образ ленты в голове, и она тут же становится зеленой. Он вызывал Иерофанта только один раз — когда доктор спросил, может ли он это сделать. Зеленые ленты-щупальца появились ненадолго и тут же исчезли, как будто испугавшись чего-то. Хотя на самом деле, это сам Нориаки испугался и поспешил их убрать. Господи, во что он превратился. От себя самого тошно, но выбраться никак не выходит. Почему Джотаро до сих пор таскается с ним, в ответ получая только равнодушие и раздражение? Джотаро сам сказал однажды, когда Нориаки только пришел в себя, что он ничего не должен. Что Нориаки может забыть про все свои обещания. Их, как назло, Нориаки отлично помнил, и в тот момент предложение Джотаро его успокоило — он тогда мог думать только о том, чтобы двинуть рукой или ногой. Но сейчас время прошло, и он фактически в норме. Джотаро после этой поездки должен увериться, что Нориаки больше не нужна его помощь и поддержка, и, наверное, тогда Джотаро оставит его в покое. Он очень сильно сомневается, что самому Джотаро нравится бегать вокруг него. Он тоже говорил и не однажды, что Джотаро ему ничего не должен, но тот только пожимал плечами. Нориаки смотрит в окно машины на проносящиеся мимо фонари и вспоминает прошедшее Рождество в красиво украшенном доме Куджо — он весь светился золотистыми огоньками, как в кино. Тогда Нориаки только-только выпустили из больницы домой, и он поверил, что ему действительно стало лучше. Он ошибся. Он шипел на Джотаро, что лучше бы он просто сдох, потому что он уже не может терпеть то, что болью отдается каждое движение. Шипел тихо, чтобы никто из родных Джотаро не услышал. Правда, слова быстро закончились, и он просто рыдал — сначала от боли, потом от облегчения, потому что Джотаро все-таки засунул ему в рот нужные таблетки и заставил проглотить. Потом — от бесконечной усталости это все выносить. Потом Джотаро подарил ему новые сережки-вишенки. Они были похожи и не похожи на те, что он носил раньше. Та же сама форма, даже цвет был таким же, но если старые были дешевой бижутерией, то эти — настоящим произведением ювелирного искусства. Нориаки не носит их потому, что они выглядят намного лучше, чем он сам. Он тормозит машину, когда они отъехали уже довольно далеко, и выходит в пустыню, уходя от трассы все дальше и дальше. Когда он оборачивается, то света от фонарей у дороги уже не видно, и теперь его окружают только дюны. Он хочет погрузиться в этот песок — и в небо с мириадами звезд над головой. Поэтому он идет вперед, чувствуя, как в ботинки набивается песок. Хорошо, что больше ничего подобного той потрясающей рождественской истерике не повторялось. Он просто принимал лекарства заранее и с удвоенной силой взялся за тренировки — ему необходимо было нарастить мышцы, которые держали бы его новый позвоночник. Впрочем, тот совместный праздник не был провальным полностью. Во-первых, он увиделся с мистером Джостаром, который приехал на Рождество к дочери и внуку. У Джозефа тоже для него был подарок — счет на его имя на неприлично крупную сумму. Нориаки, когда услышал об этом, смог даже очнуться от своей постоянной апатии и попытался сказать, что ему это не нужно. Джозеф его, естественно, не послушал, просто ответил, что Роберт Спидвагон, если бы был жив, отдал бы все свое состояние тем, кто наконец уничтожил Дио, так что сумма на его счету совсем небольшая, и Нориаки еще легко отделался. Нориаки не нужны были эти деньги, но сил на то, чтобы возражать, не нашлось. А утром, когда он осторожно вышел из своей комнаты и дошел до кухни, чтобы попить воды и вызвать такси домой, его встретила Холли-сан и спросила осторожно, может ли Нориаки уже учиться. Не в школе, конечно, но, если она для них двоих организует домашнее обучение, ускоренный курс с выпускными экзаменами… Джотаро после Египта игнорировал школу как факт. Нориаки понимал его — сама мысль, что он будет сидеть за партой среди толпы других учеников, вызывала тошноту и головокружение. Поэтому сейчас, если бы у Нориаки осталось какое-то чувство юмора, он мог бы посмеяться тому, что его жизнь полностью изменилась. Он больше не был школьником, потому что выпускные экзамены они с Джотаро все-таки сдали. Он больше не нуждался в деньгах на всю оставшуюся жизнь, даже если ему повезет дотянуть до старости. Он больше не был здоров, и его тело, даже восстановившееся, придется постоянно чинить. Он больше не был одиноким, потому что теперь он слишком хорошо знал о существовании других людей со стендами. Он даже не был уверен, остался он человеком или нет, потому что сейчас в его теле десятки нейроимплантов. Нориаки останавливается и смотрит на небо. И вдруг понимает. Какая разница, кем он стал сейчас? Он — лишь песчинка. Разве он замечает, чем одна песчинка под его ногами отличается от другой? Он садится на землю, запрокидывая голову назад, чтобы смотреть на звезды, которые перемигиваются над ним — белые, золотистые, оранжевые, голубые. Тысячи тысяч. Где-то среди них должен быть он сам, но он почему-то до сих пор здесь. Может быть, это действительно ошибка. Может быть, ему стоит сейчас подняться на ноги и уйти в пустыню дальше, заблудиться в ней окончательно и наконец-то умереть. В конце концов, это его жизнь, даже несмотря на то, сколько усилий и средств было вложено в то, чтобы вернуть его назад. А от тех горячих и необдуманных обещаний Джотаро, к счастью, его освободил. Нориаки смотрит на звезды и думает об этом. Звезды подмигивают ему и манят к себе. Всегда манили, а уж теперь и подавно, он не хочет им противиться, да и сил на это у него уже нет. Прохладный ветер обдувает горящие щеки, шуршит песком рядом с ушами. Шуршание становится громче и громче, и тогда Нориаки скашивает глаза вбок и понимает, что это не ветер. Змея, небольшая, в свете луны хорошо видны светлые пятна на рыжей чешуе. У змеи большие глаза, треугольная голова настолько близко к нему, что Нориаки видит вертикальный зрачок и острый раздвоенный язык, трепещущий в пасти. Мгновенно в голове проносится воспоминание: Джотаро сидит позади него на верблюде и рассказывает про самых ядовитых пустынных змей. Эта очень похожа на эфу. Ну что же. Может быть, это даже лучше, чем идти в пустыню дальше и днями умирать от солнца и жажды. Джотаро тогда крепко обнимал его за талию, его подбородок лежал на плече Нориаки, губы время от времени дотягивались до уха или шеи, и они были горячее солнца в пустыне в полдень. Змея делает бросок в его сторону, но Иерофант быстрее — зеленая ладонь откидывает змею в сторону на десяток метров. Нориаки садится на песке, трясет головой, с силой трет лицо, кусает губу, смотрит вдаль. В груди давит, он едва может сделать вдох, и сердце колотится с такой силой, будто хочет пробить ребра. Иерофант подлетает к нему сзади и обнимает, сначала руками, потом оплетает его сотней зеленых лент. Какой же он дурак. Нориаки пожимает зеленую кисть и чувствует ответное пожатие. Напряжение постепенно отпускает, и он вдыхает холодный сухой воздух полной грудью, вспоминает тот самый аромат пустыни — едва ощутимый, но его не спутать ни с чем. Где-то вдалеке он слышит вой — наверное, шакал. «Не сегодня», — думает Нориаки и улыбается. Звезды все так же перемигиваются над ним, только теперь, когда он снова чувствует холод, мерцание кажется далеким и колким. Его больше не зовут к себе, поэтому он машет звездам рукой, разворачивается и уходит в ту сторону, откуда пришел. Ветер еще не успел замести следы до конца, но даже если бы их не было, Нориаки помнит, как ориентироваться в пустыне, и эти воспоминания больше не пугают, как прежде. Он идет назад, смотрит по сторонам и снова видит мир вокруг реальным, объемным и ярким. Серебристый свет луны, причудливые тени от дюн, чистый, звеняще-холодный воздух на щеках и на шее заползает под ворот рубашки, и от него бегут мурашки по спине вниз. Он чувствует себя живым — снова. От этого он уже отвык, и ощущений кажется даже слишком много. И он соскучился, до такой степени, что в животе все скручивает. И для чего он забрался так далеко? Когда он шел вперед, погруженный в свои мысли, то совсем не замечал расстояния. Сейчас он торопится обратно, идет все быстрее по песку, затягивающему ноги, а пустыня все не кончается, и никакой трассы с огнями фонарей не видно — впереди сплошная чернота. Нориаки уже начинает думать, что сбился с пути, тем более что следы, по которым он идет, ветер уже почти стер. Наконец он все же видит впереди свет, выдыхает от облегчения, останавливается на секунду, чтобы перевести дух, а затем срывается с места и бежит, сначала с осторожностью, потому что раньше это тоже было больно, но сейчас тело восстановилось, и боли нет и в помине. Поймать попутку посреди ночи — тоже та еще задачка. Нориаки быстро идет по обочине в сторону города с вытянутой рукой. Спустя полчаса ему наконец-то везет, и какая-то машина с тремя веселыми шумными арабами подбирает его. Они пытаются расспрашивать, как Нориаки оказался здесь ночью, и он изображает из себя туриста с причудами, который хотел посмотреть на звезды в пустыне. Этого должно быть достаточно. Он смотрит в окно, и скулы сводит от того, как сильно ему хочется вернуться. Кажется, что машина едет слишком медленно. Когда он все-таки оказывается рядом с отелем, то вспоминает, что сейчас, как назло, у них с Джотаро разные номера. Конечно, он мог бы постучаться и разбудить Джотаро, если тот действительно спит, но тогда сюрприза не получится. А сейчас он может вскрыть замок Иерофантом или просто подняться наверх и войти в окно. Стоя внизу, Нориаки взглядом отыскивает нужное. Оно открыто, и это решает. Ленты Иерофанта поднимают его в воздух, и в следующее мгновение он уже стоит на подоконнике. В комнате темно. Нориаки требуется несколько секунд, чтобы присмотреться. Потом он видит кровать и спящего Джотаро на ней. Нориаки осторожно снимает обувь, вытряхивая из нее песок, босиком, как можно тише, спускается на пол и крадется к нему. Почувствует Джотаро что-нибудь? Проснется или нет? Пока что ему везет. Джотаро спит на боку, на покрывале, в тех же джинсах и майке, в которых был днем — наверное, ждал его возвращения, но сон его все же сморил. Нориаки присаживается на корточки рядом с кроватью и смотрит на его лицо, высокие точеные скулы и плотно сжатые губы, сведенные даже во сне широкие брови и крупные черные завитки на лбу, спускается взглядом к обнаженным мускулистым плечам и рукам с короткими рубцами шрамов, которых он раньше не видел. Как все это время он мог не замечать, насколько Джотаро красив? Сейчас это осознание врезается в него с удвоенной силой, и дыхание перехватывает. Нориаки пальцем обводит родинку на плече Джотаро. Вот она — его самая яркая, самая горячая звезда. Ресницы дрожат, и Джотаро открывает глаза. — Нориаки? — шепчет он вопросительно, брови сходятся еще сильнее. — Я вернулся, — Нориаки шепчет в ответ, потому что горло перехватывает. Кончиками пальцев он разглаживает складку между бровей, спускается по спинке носа вниз, гладит по губам. Кожа теплая, нежная, тонкая. Джотаро неуверенно целует подушечки пальцев. — Я вернулся, — повторяет он снова, как будто со второго раза должно стать понятнее. Он улыбается неловко и встряхивает головой. Джотаро действительно не понимает, снова хмурится. Почему-то именно сейчас трудно и непонятно, что делать дальше, как объяснить, как выразить все… Нориаки забирается на кровать и толкает Джотаро в плечо, чтобы он перевернулся на спину, забирается на него сверху, седлает бедра. Выпускает Иерофанта, и зеленые ленты оплетают запястья Джотаро, заводят его руки за голову. Тот не сопротивляется, только смотрит вопросительно, не понимая до сих пор. Нориаки чувствует, как пульс Джотаро бьется в его ладонях. — Думал когда-нибудь о том, чтобы оказаться в одной постели с киборгом с тентаклями? — хихикает он. Такое самоопределение раньше не приходило в голову, но ему нравится. — Думал. — Джотаро кивает и усмехается одним уголком своих полных губ, от которых невозможно оторвать взгляда, сверкает в темноте глазами. — В последнее время только об этом и мечтал. Сердце Нориаки делает в груди мертвую петлю. Нориаки хочет его, низ живота опаляет жаром, возбуждение настолько резкое, что он снова не может вдохнуть. Он слишком давно не видел Джотаро, не чувствовал его губы и его тело рядом со своим, не касался его кожи, не слышал его сорванного дыхания. Поэтому сейчас хочется всего и сразу. Бедрами он трется о промежность Джотаро и слышит резкий, нервный выдох. — Ты с ума сошел? — стонет Джотаро и вскидывает бедра, чтобы потереться еще раз, и еще, и еще. Нориаки от этого в восторге. — Ты год меня игнорировал, а теперь… — Да, — Нориаки пожимает плечами и приподнимается, но только для того, чтобы расстегнуть оба ремня на поясе джинсов Джотаро. — Ты что-то имеешь против? — Нет, конечно, — Джотаро коротко смеется и мотает головой, густые черные пряди разлетаются в стороны, падают на белую подушку. — Только руки отпусти. — Потом. Нориаки уже занят тем, чтобы стянуть джинсы Джотаро и свои брюки тоже и устроиться между его ног. Гладит нежную тонкую кожу на внутренней стороне бедер, раздвигая их еще шире и наклоняется медленно, проверяя, позволит ли новый позвоночник и такие движения — да, позволяет. Он трется щекой, втягивает носом запах кожи, запах возбуждения Джотаро, целует бедра по очереди и прихватывает зубами, в ответ слышит сдавленное шипение, Джотаро толкается вверх. Нориаки смотрит на большой, крепкий, напряженный член — Джотаро, как и он, завелся моментально. Нориаки трется о ствол щекой, обхватывает губами сбоку, Джотаро дышит часто и шумно. У Джотаро совсем плохо с выдержкой сегодня, но это и неудивительно — как он вообще ждал столько времени? Нориаки разводит бедра, удерживает руками, чтобы Джотаро пока не толкался вперед слишком сильно, и влажно целует головку, обхватывает губами, чуть погружает в рот. — Нори… Голос у Джотаро такой, что Нориаки, кажется, готов кончить прямо сейчас только от его звучания. Это настолько хорошо, что Нориаки забывает даже о своем возбуждении. Он выпускает член изо рта и поднимает голову, они сталкиваются глазами, взгляд у Джотаро совсем мутный, он кусает нижнюю губу, сжимает и разжимает кулаки над головой, потому что его руки все еще удерживает Иерофант. Нориаки улыбается ему и облизывает губы. Резко мотает головой, откидывая назад длинную челку, упавшую на глаза. Еще одна лента появляется в воздухе, чтобы гладить Джотаро по влажным губам, и Нориаки наклоняется снова, пытается взять в рот глубже, раз за разом. Джотаро шумно выдыхает, и лента скользит между его разжатыми зубами, касается языка, оглаживает нёбо. Джотаро дергается так, что Нориаки понимает, что он вот-вот кончит. Поэтому он отпускает руки, и Джотаро мгновенно вплетает пальцы в его волосы, натягивает, сжимает, направляет — и выплескивается в его рот. Расслабляется под ним, пока Нориаки медленно катает на языке остатки горьковато-соленого вкуса. Переводит дыхание. Нориаки устраивается щекой на его бедре, но совсем ненадолго, потому что Джотаро одним движением выбирается и переворачивает его на спину, на ходу стягивая с себя и майку тоже. Нависает сверху и целует, долго, нежно и сильно, пробираясь языком глубоко в рот, вылизывает изнутри. Нориаки понимает — действительно, они даже не успели поцеловаться, он просто сразу полез Джотаро в штаны. От этого почему-то становится смешно. Он обнимает Джотаро за шею, гладит по взмокшей спине, сам с готовностью раздвигает ноги. Джотаро спускается ниже, быстро и влажно целует шею, ключицы и, не утруждая себя тем, чтобы снять с него рубашку, сдвигается дальше, к паху Нориаки. И да, тоже берет в рот его член. Это горячо и хорошо до того, что почти невыносимо. Нориаки выгибается в пояснице, практически встает на лопатки, сознание успевает мимолетно отметить, что его спина, к счастью, способна и на такое, когда они будут в Каире, надо не забыть поблагодарить доктора с его экспериментальными разработками. Он впивается пальцами в плечи Джотаро, чтобы не толкаться в этот горячий рот так сильно, как очень хочется, ноет и скулит, пока Джотаро сосет и вылизывает его тщательно, вдумчиво, неторопливо. Нориаки кажется, что слишком неторопливо, но потом Джотаро ускоряется, и этого достаточно, чтобы он тоже кончил. Теперь переводить дыхание нужно ему. Джотаро в это время устраиваясь рядом, обнимает его сбоку, прижимает к себе. Нориаки дышит ему в шею и трется об нее носом. Дрожащими пальцами все-таки расстегивает на рубашке пуговицы, чтобы наконец снять то, что мешает, и прижаться кожей к коже. Постепенно дыхание выравнивается у них обоих. Джотаро целует его в висок. Почему-то становится неловко именно сейчас. — Так глупо вышло, да? — шепчет Нориаки, целует ухо, потому что оно слишком близко к его губам, и удержаться от поцелуев он не может. — Накинулся на тебя, ничего не рассказал… — Ты думаешь, я имел что-то против? — Джотаро мягко усмехается, поглаживая по пояснице, не спускается ладонью вниз и не поднимается наверх. Нориаки думает, что Джотаро не хочет случайно коснуться шрама. Кто знает, может, опасается, что там до сих пор что-то может болеть, или ему просто неприятно. — Так ты хочешь мне что-то рассказать? Нориаки задумывается на некоторое время, но выцеловывать шею не перестает. — Я был в пустыне, — отвечает он наконец. — Я заметил. У тебя все волосы в песке. Нориаки смеется тихо и прикусывает за шею. Снова замолкает ненадолго. Думает, как сказать правильнее, чтобы было понятно. А чтобы было удобнее, он перебирается и ложится на Джотаро сверху, смотрит в сияюще-синие глаза. Он не может вспомнить, светились ли так глаза Джотаро последний год, или Джотаро тоже ходил потухшим. Кажется, он снова залюбовался и отвлекся от темы разговора. Нориаки вздохнул и потерся носом о нос. — Помнишь, Абдул говорил когда-то, что древние боги еще живы? Мне кажется, что в пустыне я встретил Анубиса. Там был шакал, это его зверь. Когда я умер, он собирался забрать мою душу, и у него почти получилось, поэтому до этого дня она и была не совсем моя, как будто болталась между мирами, в преддверии. А сегодня я пришел к нему, и он позволил ей уйти обратно. В пустыне, где я лежал, была змея, она ужалила бы меня, и тогда я бы точно умер. Но я захотел остаться, потому что вспомнил о том, как с тобой хорошо. Он говорит все это и коротко целует лицо — щеки, губы, нос, подбородок, и так по кругу. В конце под его губами оказываются губы Джотаро, и Нориаки чувствует, как они расползаются в улыбке. — Опять какая-то мистика, — отвечает он. Его рука тоже путешествует, то поглаживая Нориаки между лопаток, то массируя шею под волосами мягко и успокаивающе. — А ты не веришь в мистику даже теперь, после всего, что произошло? Джотаро пожимает плечами, улыбается ему. — Я готов поверить во что угодно, если это вернуло мне тебя. Нориаки снова находит губами губы, целует нежно, не торопясь отстраниться снова.  В нем сейчас слишком много любви, чтобы он мог говорить о ней, но это и не нужно, потому что Джотаро понимает его без слов и сам чувствует то же самое. — На самом деле, врач сказал мне примерно то же самое. Или твоя психика найдет способ справиться, и ты придешь в себя в ближайшие пару месяцев, или ты зависнешь, и тогда ждать придется долго. Твое пророчество про пять лет было самым большим моим страхом. Нориаки смеется, снова возвращается к губам. — А что за врач? — спрашивает он, когда мозг спустя пару минут догоняет то, что сказал Джотаро. — Доктор Вебер. Если бы она не объясняла мне все это время, что с тобой все нормально, я бы точно рехнулся или наделал бы того, что нельзя. Нориаки удивлен, что Джотаро у кого-то спрашивал о том, что ему делать или не делать. Не просто у кого-то — у доктора. — Его же не было в Токио, — припоминает он. — Только Мария. Или вы созванивались? Джотаро смотрит на него с удивлением, а затем что-то понимает и начинает смеяться. — Мария Вебер, — поясняет он, когда Нориаки предупредительно кусает его за нижнюю губу. — Ты разве не в курсе, что они женаты? Теперь Нориаки смеется. Он был не в курсе. Мало того, ему даже в голову не пришло узнать фамилию врача, который полностью курировал его восстановление — для него она так и осталась Марией, которая веселилась, подбирая ему подходящую оправу солнцезащитных очков. У него еще так много вопросов, но сейчас это не главное. Сейчас ему просто нравится лежать с Джотаро кожа к коже, засыпать под его мерными поглаживаниями — Джотаро все еще массирует шею и почесывает за ушами. Все остальное можно отложить до завтра. Нориаки вспоминает, что он и раньше все откладывал на потом, но это «потом» не наступило. Он гладит Джотаро по боку и скользит ладонью вниз по его телу. Джотаро смеется и ловит его руку, переплетается пальцами, тянет наверх, целует тыльную сторону. — Спи, Нори. Ты всю ночь ходил по пустыне. А завтра я просто не выпущу тебя из номера и из постели. Нориаки кивает — такой план ему по душе, — и скатывается на бок, обнимает Джотаро бедром, удобнее устраивается на плече щекой. Не может удержаться от того, чтобы снова не начать целовать. — И ты расскажешь мне все, что я пропустил, — говорит он, зевая. — Ты не пропустил ничего особенного, — отзывается Джотаро задумчиво. Потом добавляет. — Но я расскажу обо всем, что тебе будет интересно. А сейчас спи. — Ты стал таким разговорчивым, — замечает Нориаки неожиданно. Джотаро вздыхает. — Кажется, да. Иногда это правда полезно. Кстати, мама просила при случае передать тебе за это спасибо. Ей так тоже больше нравится. Нориаки улыбается. — Ты ей рассказал, да? — спрашивает он, хотя, в общем-то, можно и не спрашивать. — Лучше я, чем дед, — Джотаро отвечает неохотно и пожимает плечами. — Странно было бы не говорить ей того, о чем я орал на весь Египет. — Да ладно тебе, это была маленькая операционная, а в ней всего человек пять, — припоминает Нориаки. Гладит Джотаро по плечу, по руке, сжимает его ладонь. Он прекрасно помнит то, что сделал Джотаро для него, и сейчас у него нет сил на то, чтобы отблагодарить его так, как он заслуживает, но он обязательно сделает это. — Пять человек Фонда. Ты знаешь, что такое слухи? Весь Фонд был в курсе на следующий же день. Все филиалы, — Джотаро смеется коротко. — Самая горячая новость этой ночи, смерть Дио уже никого не интересовала. Хорошо, что я тогда выглядел достаточно злым, чтобы никто меня ни о чем не спрашивал. Ты будешь спать, в конце концов? — Ты сам слишком много болтаешь. — Я не скажу тебе сегодня больше ни слова. Джотаро обнимает его и на самом деле умолкает, устраивается рядом удобнее. Нориаки еще несколько минут лежит с открытыми глазами, рассматривая ямочку между его ключицами. — Спасибо тебе, — все-таки шепчет он. Джотаро обнимает его чуть крепче, но не отвечает. — Я люблю тебя. Джотаро вздыхает глубоко. — Я тоже тебя люблю. Нориаки целует его в шею и смеется тихо от того, что промолчать в ответ Джотаро все-таки не может.