Жизнь удалась (почти)

Дисклеймер: Внимание! Глава может содержать нецензурную лексику и сцены насилия и разврата, поэтому ее не рекомендуется смотреть никому! Не курите, не пейте и не употребляте. Кенни можно — он бессмертный. ................ POV «Лео»       Я ждал его.       Не буквально — я не сидел у двери и не считал минуты. Просто весь вечер был с ощущением, что он может появиться в любой момент. Это состояние, когда ты вроде бы занят делами, но постоянно прислушиваешься к звукам с лестницы.       Я поймал своё отражение в зеркале.       Татуировку за ухом не было видно, но я знал, что она там. Знал наизусть каждую линию, каждый изгиб. Я протянул руку и дотронулся — не чтобы проверить, а будто чтобы убедиться, что я всё ещё здесь. Потому что без этого убеждения всё внутри начинало расползаться.       После того вечера мы будто негласно договорились: ничего не было. Ни разговоров. Ни уточнений. Ни «нам надо обсудить». Я всё ещё улыбался Кенни. Всё ещё варил кофе на двоих. Всё ещё спрашивал, как прошёл день. Но теперь между нами всегда было полшага расстояния. Не демонстративно — нет. Я просто перестал касаться.       Не наносил крем на его лицо, когда кожа трескалась от холода.       Не тянул за рукав, чтобы привлечь внимание.       Не задерживался рядом дольше, чем требовала ситуация.       Я начал заранее думать о каждом движении.       Не трогай.       Не смотри слишком долго.       Не жди чего-то большего.       Вечерами я первым уходил в комнату. Говорил, что устал. Иногда это было правдой — напряжение выматывало сильнее любой работы. Иногда — просто удобной ложью. Мне казалось, что Кенни тоже держит дистанцию. Я почти не видел его в нашей комнате. Он приходил позже, чем я засыпал, и уходил раньше моего пробуждения. Иногда я думал, что он вообще переехал на диван. Иногда — что это я просто не хочу проверять.       Я убеждал себя, что так правильно.       Что он ясно дал понять: не готов, не хочет усложнять, не собирается в это нырять. И я уважал это решение. Правда уважал. Но иногда, лёжа в темноте, я всё равно вспоминал тот короткий момент на диване — тепло его ладони, растерянность в глазах, и то, как мир на секунду стал удивительно тихим.       В такие ночи мне снились сны. Не откровенные — хуже. Там ничего не происходило, кроме прикосновений: он стоит слишком близко, его рука лежит на моей спине дольше допустимого, он наклоняется, чтобы сказать что-то, и не говорит. Я просыпался с тяжестью в теле и злостью на себя — за слабость, за фантазии, за то, что даже во сне не мог остановиться.       Каждый раз я заставлял себя думать о чём-то другом.       Я потёр шею и отвернулся от зеркала. Смотреть на этого замученного человека не хотелось.       Когда дверь хлопнула, я сразу понял — что-то пошло не так. — Кенни?!       Он выглядел хуже, чем в прошлый раз. Кровь на губе, снова разбитая бровь, руки в ссадинах. Злой. Взвинченный. Такой, каким он становится после очередной драки, только в этот раз — ещё резче. — Не спрашивай, — выдохнул он и тяжело сел.       Я не стал. Я вообще стал всё чаще «неспрашивать» — и это было новым. Раньше мне нужно было понимать, контролировать, лезть. Теперь я учился останавливаться.       Принёс аптечку.       Это было проще, чем говорить. Проще, чем смотреть ему в глаза и видеть там это бешеное, упрямое «я всё равно прав».       Я обрабатывал его раны молча, слишком аккуратно. Сосредоточенно. Потому что если бы позволил себе думать, я бы опять начал чувствовать — а это всегда заканчивалось плохо.       Он шипел, но не дёргался. — Потерпи, — сказал я. — Я терплю всю жизнь.       Я стиснул зубы.       В прошлом такие фразы вызывали во мне желание немедленно что-то исправить. Сейчас — только тупую, глухую злость. На мир. На его отца. На то, что я ничего не могу сделать правильно.       Когда я закончил, тишина стала давить. — Кен, — начал я осторожно. — Ты постоянно дерёшься.       Он напрягся мгновенно. Как животное, услышавшее выстрел. — И постоянно рискуешь собой, — продолжил я. — Ты не... — Не начинай.       Но я уже начал. И, что хуже, я уже не мог остановиться. — Ты не неуязвимый, — сказал я тише, но жёстче, — В какой-то из разов ты можешь уже не встать, не проснуться!       Он вскочил так резко, что я дёрнулся. — А как мне ещё?! — закричал он. — Делать вид, что всё нормально, как... — Как кто?! Ну же, давай, Маккормик! Как я?!       Кенни замочал.       Мы стояли друг напротив друга. Слишком близко. Я видел, как у него дрожат руки. Как он жадно хватает ртом воздух. Видел эту смесь ярости и страха, которую он сам не умеет разбирать. — Ты выбираешь самый опасный вариант каждый раз, — сказал я жёстче, чем планировал. — И называешь это заботой. Это не забота, Кенни. Это...       Я не успел закончить.       Он схватил меня за ворот и поцеловал.       Резко. Неловко. Как будто не знал, что делает, но не мог остановиться.       Внутри у меня что-то оборвалось — не от поцелуя, а от того, почему он это сделал.       Я замер ровно на секунду.       А потом оттолкнул его. Сильно. — Нет.       Голос прозвучал тише, чем хотелось. Но в нём была граница. — Ты не имеешь права так делать, — сказал я, отступая на шаг. Сердце колотилось, как сумасшедшее. — Держи руки при себе.       Он смотрел на меня так, будто я ударил его. — Тебе нужно сбросить напряжение, — продолжил я, стараясь говорить ровно. — С кем-то. Не... — голос дрогнул, в носу защипало. — Не со мной. Так делают все.       Я сказал это так, будто знал о чем говорю. А на деле — сам не был уверен ни в одном слове. — Я не хочу быть способом, — добавил я тише, —... способом "не думать", чтобы не развалиться.       Он стоял молча. Потом кивнул. Медленно. — Уходи, — попросил я. — Пожалуйста.       Он ушёл.       Мы не разговаривали несколько дней. Я ходил на работу. Улыбался. Говорил «привет» другим людям. Не писал ему. Он тоже не писал.       Когда я видел его дома — чувствовал, как внутри всё сжимается, но не подходил.       Потом однажды я просто сел рядом с ним за стол. И тут же разозлился на себя за то, что проиграл в нашей игре в молчание. — Будешь лазанью?       Я кивнул. — Как ты? — спросил он через минуту. — Нормально.       И мы продолжили говорить. Будто ничего не было. Хотя я знал — было.       Я старательно делал вид, что всё нормально. Врал автоматически — как раньше. Только теперь ловил себя на этом. Снова начал чаще «ходить помогать с уроками». Раньше я не называл это ложью. Теперь — называл. От стыда за собственное существование хотелось провалиться.       Убеждал себя, что это просто способ отвлечься. Тело без привязанности. Привычное тепло без последствий. Но однажды, глядя в потолок, я вдруг понял, что думаю не о том, кто рядом. Я думал о Кенни. И это было хуже всего. Потому что раньше секс помогал не думать. А теперь — не помогал. Не приносил облегчения.       Ему же было очень плохо из-за ссоры с сестрой. Я видел это — по раздражению, по бессонным ночам, по тому, как он срывался на пустяках. Я не выдержал. Позвонил ей и попросил прийти. Соврал, что брат хочет ей что-то сказать. Кенни об этом не предупредил.       Мы ужинали, когда в дверь постучали. — Откроешь? — попросил я.       Раз. Два. Три. Четыре. До ушей донесся радостный и растерянный крик. Я поспешил удалиться в комнату. Не потому что мне было неинтересно. А потому что мне там было не место.       После разговора он вернулся другим. Будто улеглось то, что долго рвало изнутри. Я вздохнул с облегчением и был безумно рад за Кенни.       Он наконец-то стал… устойчивым. Иногда он возвращался поздно, но уже не злой. Иногда улыбался без причины. Иногда говорил с Карен по телефону и выходил в другую комнату — ему больше не нужно было обсуждать со мной всё. Постепенно к облегчению добавился стыд — за то, что мне этого мало. Мало того, что ему хорошо. Ведь ему хорошо не из-за меня.       Иногда я ловил себя на фантазиях, от которых становилось жарко. Не сексуальных. Хуже. Я представлял, как он снова приходит побитый. Как садится передо мной на колени. Как снова нуждается. Как снова смотрит снизу вверх так, будто я — единственное безопасное место. И в этих мыслях я был рядом. Я был нужен и у меня была... власть над ним.       После таких мечтаний я бежал на улицу в домашней одежде и окунал лицо в холодный снег. Осознание, что мне это нравится, было невыносимым. Хотелось избить самого себя.       Пару раз я намеренно говорил вещи, которые могли его задеть. — Ты так напряжён. Не удивительно, что тебя просто распирает. — О чём ты? — он озадаченно посмотрел на меня, вытирая посуду. — Забудь. Это не важно. — Окей, чувак. — Кенни беспечно пожал плечами и улыбнулся мне.       И от этой улыбки меня затрясло. Он не попался на мою уловку. И от этой мысли меня буквально затошнило. Голова закружилась. Я не сразу понял почему.       Когда понял стало стыдно и страшно одновременно.       Я не хочу быть нужным.       Я хочу быть выбранным.