Жизнь удалась (почти)

POV Лео Я узнал об этом первым. Звонок раздался в полдень, когда я резал лук для соуса. Карен — голос дрожащий, сбивчивый — сказала: «Мама... она не проснулась». Я слушал и смотрел, как лук продолжает падать на доску ровными кольцами, будто ничего не случилось. Кенни был наверху, работал над новым проектом. Я поднялся к нему медленно, стараясь унять дрожь в руках. Он сидел за столом, в наушниках, что-то чертил на планшете. Светлые наушники, которые я подарил ему на прошлое Рождество. Я снял их с его головы. — Кенни. Он обернулся. Увидел моё лицо. И я понял, что говорить ничего не надо. Он уже знал. Не знал — что, но знал — что-то случилось. — Мама, — сказал я. — Карен звонила. Она... не проснулась. Он смотрел на меня. Секунду. Две. Пять. Потом кивнул. Один раз. И уставился в стену. — Кенни... — Надо ехать. Он встал. Выключил планшет. Снял наушники. Всё медленно, будто под водой. Я смотрел и видел, как он уходит внутрь себя. Как стены вырастают за секунду. — Я позвоню Карен, — сказал я. — Скажу, что мы выезжаем. Он кивнул. Снова. И мы поехали. --- Дорога была долгой. Кенни молчал всю дорогу, смотрел в окно. Я держал его за руку, и он не отнимал. Просто сидел, сжимая мои пальцы так, будто я был единственным, что держало его в реальности. Я думал о своих родителях. Мы не общались уже много лет. После того, как я рассказал им про Кенни, после того, как отец назвал меня... неважно. Мы просто перестали существовать друг для друга. Иногда я ловил себя на мысли, что даже не знаю, живы ли они. И мне было всё равно. А Кенни ехал хоронить маму. Маму, которая пила. Которая не справлялась. Которая всё равно была его мамой. Я сжимал его руку и молчал. --- На похоронах он был пустой. Не плакал. Не говорил речей. Просто стоял у гроба и смотрел. Люди подходили, что-то говорили, он кивал. Автомат. Кукла. Я стоял рядом, готовый подхватить, если ноги подкосятся. Карен держалась. Она всегда держалась. Маленькая девочка, которая выросла в тени брата, который умирал каждую неделю. Теперь она стояла у гроба матери и не плакала. Только губы дрожали. Я смотрел на неё и думал о том, что Кенни помогал им деньгами все эти годы. Карен, мама, папа — они жили вчетвером, вместе с её мужем. Кенни никогда не говорил об этом, но я знал. Я всегда знал. Брат Кенни, Кевин, не приехал. Уже давно жил в другой стране, прислал соболезнования по телефону. Кенни сказал: «Мне всё равно». И я видел, что это правда. Ему было действительно всё равно. А потом появился отец Кенни. Он пришёл под конец. Пьяный, как всегда. Шатался, цеплялся за людей, что-то бормотал. Увидел Кенни — и оживился. — О, явился! — заорал он на весь погост. — Золотой мальчик приехал! Денег привёз? Или только морду свою красивую показать? Кенни сжался. Я почувствовал это — как он уменьшается, как уходит в себя. Как стены, которые он строил годами, начинают трещать. — Отец, не надо, — тихо сказала Карен. — А ты молчи! — рявкнул он. — Ты всегда на его стороне! А он где был? Он где был, когда мы тут выживали? Когда мать болела? Он свои бабки присылал и думал, что всё решил! Кенни молчал. Стоял и молчал. Я видел, как дрожат его руки. Я шагнул вперёд. — Хватит. Отец уставился на меня. Пьяные глаза пытались сфокусироваться. — А ты кто такой? — Я его муж. И я говорю — хватит. — А, этот, — он сплюнул. — Тоже мне, семья. Два педика думают, что они лучше всех. Я шагнул ближе. Встал прямо перед ним. — Ещё одно слово — и я вызову полицию. Вы пьяны. Вы мешаете похоронам. Вы позорите память своей жены. — Моей жены? — он засмеялся. — Да она... — Вашей жены, — перебил я. — Матери ваших детей. Женщины, которая заслуживает, чтобы её проводили в мире. Он смотрел на меня. Хотел что-то сказать. Но увидел что-то в моём лице — и отступил. Пробормотал что-то невнятное и ушёл, шатаясь. Я обернулся. Кенни смотрел на меня. Впервые за весь день — смотрел прямо. — Лео... — Тсс. Потом. Я взял его за руку. И мы пошли к Карен. --- Потом был банкет. Люди ели, пили, говорили какие-то слова. Кенни сидел за столом, ковырял вилкой в тарелке, не ел. Я сидел рядом, наливал ему воду, гладил под столом по колену. Он не отстранялся. Карен с мужем уехали поздно вечером. Остались ночевать в гостиной. Мы поднялись наверх, в старую комнату Кенни. Я закрыл дверь. Повернулся. Кенни стоял посреди комнаты. Смотрел на кровать. На стены. На окно. — Кенни... А потом он зарыдал. Не заплакал — зарыдал. Это был звук, которого я никогда не слышал. Нечеловеческий. Как будто из него вырывалось всё, что он держал внутри годами. Он завыл — по-настоящему, страшно, скулил, цеплялся за меня, падал, я подхватывал, и мы вместе сползали на пол. — Кенни, Кенни, я здесь, я рядом, дыши... — Лео... Лео, я не... я не знаю, как... — Я знаю. Я здесь. Держись за меня. Он вцепился в мою рубашку, зарылся лицом мне в шею и выл. Выл о маме. О себе маленьком, который умирал снова и снова. Об отце, который даже на похоронах не мог заткнуться. Я держал его. Качал. Гладил по спине. — Лео, — выл он. — Лео, я не понимаю... я не понимаю, почему... — Что? — Я не умер. Уже год. Я должен был... после мамы... я должен был... а я не умер. Я живой. Я живой, Лео. — Ты живой, — я гладил его по голове. — Ты живой. И ты здесь. — А что, если... если это всё? Если я теперь просто... человек? Если я потерял это? — Потерял что? — Себя. Ту часть себя, которая... которая всегда возвращалась. Которая знала, что всё временно. Которая могла рисковать, потому что... потому что... — Потому что был бессмертным? — Да. Я держал его. Качал. Гладил по спине. — Кенни. Ты не бессмертный. Ты живой. И это страшно. И это больно. И это по-настоящему. — Лео... — Ты боишься, что без этого ты не ты. Но ты ошибаешься. Ты — это не проклятие. Ты — это ты. Тот, кто выжил. Тот, кто держал Карен. Тот, кто помогал родителям все эти годы. Тот, кто любит меня. Тот, кто сейчас плачет у меня на груди. Он зарыдал сильнее. — А мама... она... — Я знаю. — Я не успел... я думал, она будет всегда... я думал, проклятие даст мне время... а я не успел... — Ты успел. Ты был с ней. Ты простил её. Ты помогал ей. Ты сделал всё, что мог. — Леo... — Я здесь. Я никуда не уйду. Он рыдал долго. Часа два. Потом рыдания стихли, перешли во всхлипы, потом в дрожь. Он лежал у меня на груди, мокрый, обессиленный, маленький. — Лео. — М? — Спасибо. — За что? — За то, что держишь. За то, что выдерживаешь. За то, что есть. За то, что отца послал. Я поцеловал его в макушку. — Всегда пожалуйста. --- Утром я проснулся раньше. Кенни ещё спал, уткнувшись носом мне в плечо. Я осторожно выбрался из кровати, пошёл в ванную. Нужно было умыться, собраться с мыслями. Я открыл дверь и замер. На полу валялись окровавленные бинты. На раковине — следы крови. А Кенни... Кенни спал, и я не видел его рук. Я вернулся в комнату. Осторожно взял его запястья. Они были расчёсаны в кровь. Глубокие полосы, свежие, ещё сочащиеся. Он сделал это ночью. Пока я спал. — Кенни, — прошептал я. Он открыл глаза. Посмотрел на меня. Увидел мой взгляд. Увидел, что я держу его руки. И в его глазах мелькнуло что-то — стыд, страх, облегчение. — Лео, я... — Тсс. Я сел рядом. Всё ещё держал его запястья. — Кенни. Ты откатился. — Прости. — Не извиняйся. Я встал. Нашёл аптечку. Вернулся. Сел напротив. — Дай руки. Он протянул. Я начал обрабатывать. Медленно, аккуратно, миллиметр за миллиметром. — Знаешь, о ком я думаю? — спросил я тихо. — О ком? — О семнадцатилетнем Кенни. Который делал это впервые. Который не знал, как иначе справляться с болью. Он сглотнул. — Я бы хотел встретить того Кенни. Обнять его. Сказать ему, что он не один. Что он справится. — Лео... — И о двадцатидевятилетнем тоже думаю. — Я поднял глаза. — О том, который сидит передо мной сейчас. И которому тоже больно. И которому я тоже нужен. — Лео... — Я буду защищать тебя, Кенни. Всегда. От всех. И от тебя самого тоже. В любом возрасте. Понял? Он смотрел на меня. Глаза стали влажными. — Понял. — Хорошо. Я продолжил обрабатывать. Он молчал. Только смотрел. — Лео. — М? — Ты не злишься? — Нет. — Почему? — Потому что я знаю, что это такое. Потому что мы оба откатились. Это не провал. Это жизнь. — Лео... — Мы боремся, Кенни. Мы оба боремся. И мы справимся. Потому что мы вместе. Я закончил обрабатывать. Завязал бинты. Посмотрел на него. — Кенни. — М? — Если у нас есть травмы и мы научились с ними жить, это не значит, что не будет откатов. Это не значит, что мы провалились. Это значит, что мы живые. Настоящие. Невыдуманные. — Мы живые. — Да. И мы есть друг у друга. Я притянул его к себе. Обнял. Он уткнулся носом мне в шею — тем самым кошачьим движением, от которого у меня всегда сердце замирало. — Лео. — М? — Спасибо. Я ничего не сказал. Просто прижал его крепче. И он понял. --- Мы выбрались из того дома через два дня. Карен с мужем уехали раньше. Мы остались одни, двое раненых, двое живых. Кенни молчал, но уже не так страшно. Я был рядом. В последнюю ночь мы сидели на крыльце. Смотрели на звёзды. Кенни курил, я пил чай из старой кружки с отбитой ручкой. — Лео. — М? — Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю. — И я справлюсь. — Знаю. — Правда? — Правда. Потому что ты сильный. Потому что у тебя есть я. Потому что ты — это ты. Он улыбнулся. Чуть-чуть, уголками губ. — Пошли спать. — Пошли. Мы вернулись в дом. Легли в его старую кровать. Он прижался ко мне, и я держал его всю ночь. Утром мы уехали. Дом остался позади. Вместе с болью, с памятью, с прошлым. Впереди была жизнь. Настоящая. Обычная. Со взлётами и падениями. И мы были готовы.