Между шотами

      Игра закончилась далеко за полночь, когда за окном уже не было слышно ни машин, ни редких прохожих, а свет в гостиной стал казаться слишком теплым для того холода, что поселился у Гарри где-то под ребрами. Антонин, проигравший в пух и прах, театрально сокрушался, что его разорили собственные друзья, и грозился взять реванш в следующую субботу, на что Том лишь скептически хмыкнул и посоветовал ему сначала подтянуть математику. Поттер держал себя в ежовых рукавицах весь вечер — продолжал игру, огрызался Антонину, даже отпустил пару шуток, над которыми посмеялись за столом. Воображать из себя весельчака было странно, хотя, возможно, он вел бы себя так без капли натужности, если бы Долохову не пришло то самое сообщение. Но окончание этой муки все же радовало. Люциус попрощался сдержанно, сухо кивнув Гарри на прощание — и тот поймал себя на мысли, что теперь этот кивок ощущается иначе, не как вежливость, а как издевка. Рабастан же ушел молча, даже не обернувшись, и его молчание тоже ощущалось как часть чего-то большего, но Гарри радовала мысль о том, что ему не пришлось смотреть в эти глаза еще раз.              Он поднялся с дивана и, вместо того чтобы привычно направиться в спальню, взял свой бомбер. Пальцы немного подрагивали, но он надеялся, что Том этого не заметит — слишком уж пристально тот следил за каждым его движением после того, как Гарри слегка приуныл за столом. Он не был готов на разговор сейчас, и уж тем более не готов был находиться с Томом в одной квартире. Хуже — в одной постели. Одна лишь мысль о близости сейчас невероятно отталкивала.              — Ты куда? — Том остановился в дверном проеме, ведущем из гостиной в коридор, и сложил руки на груди. В домашней футболке и мягких шортах он выглядел почти расслабленным, но Гарри слишком хорошо знал эту позу: так Том стоял, когда был готов к неприятному разговору. Например, когда планировал отчитать его за опоздание или одежду не по погоде, или за его работу, где он не жалел себя. Обычно это было связано с заботой и, сейчас, скорее всего, беседа ушла бы в сторону его утомления.              Беседовать не хотелось.              — Вызови мне такси, пожалуйста, — попросил Гарри, застегнув бомбер до горла и взглянув на Тома исподлобья.              — Гарри, ты себя странно ведешь, — в голосе не было ни требования, ни упрека от того, что парень собирался уехать, но само звучание его имени заставило Гарри замереть на мгновение.              — Я хочу побыть один, — он запнулся, подбирая слова, чувствуя, как горло сжимается от необходимости врать и не врать одновременно. — Просто сегодня был тяжелый день. Давай потом поговорим, окей? Извини.              Том смотрел на него долго, слишком долго — Гарри почти физически ощущал, как его сканируют, просвечивают, выискивают слабое место, трещину в броне. Но он выдержал этот взгляд, не отводя глаз, и это, кажется, что-то решило, потому что Реддл опустил руки по швам, вернувшись в более непринужденную позу, пусть его плечи все еще и были чересчур напряжены.              — Как скажешь, пацан, — наконец произнес Том. Он не стал спорить или давить, упрашивая остаться, а просто вызвал такси, как когда-то сделал в их первую ночь вместе. Через то же приложение. — Подача через шесть минут.              Он поправил воротник на его бомбере и молча поцеловал Гарри в висок, когда тот уже стоял в дверях. Не напирал со страстью или излишней лаской, лишь сжав его талию на пару секунд дольше, чем обычно. От этого короткого, почти невесомого прикосновения стало только хуже: Гарри чувствовал его кожей еще несколько минут после того, как дверь закрылась за спиной.              В такси он, как ни странно, не плакал. Хотя ожидал этого. Он просто смотрел в окно, прижавшись лбом к холодному стеклу, и считал фонари. Один, два, три. На четвертом он понял, что не знает, куда ему теперь идти. В полицейский участок? Но с чем? С фотографией уведомления на чужом телефоне, которую он даже не успел сделать? С истеричным рассказом бывшей девушки, которую упекли в психушку с нервным срывом? С абсурдным совпадением, которое он сам себе боялся объяснить, потому что как только объяснение будет найдено, придется что-то с ним делать? Никто не поверит, потому что у него ничего нет. Ни единого доказательства, кроме собственного лица, которое он видел в зеркале заднего вида — бледного, с покрасневшими глазами и плотно сжатыми губами. Гарри попал в точно такую же ситуацию, как и Шарлотта, но было одно отличие — он знал зло в лицо. Той оно представлялось высокой фигурой в капюшоне и злобным шепотом, но Поттер верил, что данная слежка проводилась не Томом. По крайней мере, не лично им.              В общежитии было пусто. Рон снова ночевал у Гермионы, и Гарри впервые за долгое время был рад этому — он не хотел объяснять, почему выглядит так, будто увидел призрака, копающегося в мусорном баке. Он закрыл дверь на замок, прислонился к ней спиной и медленно сполз вниз, пока не сел на холодный пол, вытянув ноги вперед. Стены давили как никогда сильно. Серая, обшарпанная краска, которую обещали обновить еще в начале семестра, до сих пор ждала своего часа, и теперь Гарри разглядывал каждую трещину, каждое вздувшееся пятно так, будто видел их впервые. В углу, у окна, тихо умирали цветы — те, что Том присылал ему курьером чуть больше недели назад. Гарри помнил, как принес их в комнату, как Рон покосился на дорогую упаковку и присвистнул, а Гермиона умиленно просила показать открытку, и как он сам чувствовал себя тогда самым счастливым человеком на свете. Теперь цветы засохли — вода в вазе давно испарилась, превратившись во что-то дурно пахнущее, листья пожухли, лепестки осыпались на подоконник, — а он не мог заставить себя их выбросить. Как и футболку с желтоватым пятном, которую до сих пор не отнес в мусорку. Как и все, что связывало его с Томом.              Он поднялся, прошелся по комнате, взял со стола полупустую бутылку воды и сделал небольшой глоток. Вода была теплой и невкусной. Он сел на кровать и уставился в стену. Шарлотта, Дональд, Лэнгли. Сколько их еще? Скольких он не знает? Скольких Том убил лично, скольких — руками Антонина, скольких просто приказал убрать с дороги, как мусор, помеху или неудобную деталь в его идеально выстроенной жизни? И он, Гарри, сидел с ними за одним столом. Играл в чертову монополию, смеялся над их шутками, жал руку Антонину, пил вино из бокала, который подлил ему Рабастан. Он чувствовал себя грязным, продажным, будто его купили. Нет, не купили, а он сам отдался в чужие руки, даже не спросив цену. Его тошнило от самого себя.              Он открыл переписку с Томом. Последнее сообщение — «Уже скучаю по тебе» — все еще висело непрочитанным, хотя он увидел его сразу, как только вышел из такси, но не ответил. Не знал, что отвечать, не представлял, как теперь смотреть Тому в глаза. Следом пришло и другое сообщение, которое будет мозолить ему глаза в ближайшее время. [1:34] Том: Все в порядке? Ты добрался?              Он уже лежал поверх одеяла, куда плюхнулся не раздеваясь, решив поглядеть в потолок тоже. На сообщение, конечно, Гарри не ответил — решил притвориться, что спит. Это было легче, чем пробовать разбираться прямо сейчас, так как он понятия не имел, с чего именно мог начать. Ночь он провел без сна, ворочаясь с боку на бок, то натягивая одеяло до подбородка, то отбрасывая его в сторону, пока наконец не сел на кровати и не уставился в темноту. А наутро, вместо того, чтобы идти на пары, сел за стол. Справки теперь не было, да и черт с ней. Отработает потом, не умрет уж точно.              На тетрадном листе, вырванном из конспекта по кибербезопасности (он считал этот предмет таким же бесполезным, как и философию), Гарри вывел три имени. Лэнгли, Дональд и Шарлотта. Обвел каждое в кружок, соединил стрелками, как делал когда-то на лекциях по истории, когда нужно было запомнить причинно-следственные связи. Рядом с именем Лэнгли приписал мелким, убористым почерком: «Фонд Око. Антикоррупционное расследование. Доминион помогал с оптимизацией. Спрыгнул с моста сразу после того, как расследование развалилось». Рядом с Дональдом: «Стажер Лэнгли. Друг Шарлотты. Умер в офисе Тома. Сердечный приступ, наглотался таблеток (сомнительно)». Рядом с Шарлоттой рука Гарри ненадолго зависла. Она была ближе всех, став не абстрактным персонажем за кулисами спектакля Тома, а человеком, которого Поттер действительно знал. Но сейчас ему стоило отбросить эту чушь куда подальше. Чуть подумав, он продолжил запись: «Подруга Дональда. Пыталась вести расследование о смерти Лэнгли вместе с ним, а потом о самом Дональде. Слежка, шепот, запугивание. Госпитализирована с нервным срывом. Сообщение пришло Антонину».              Он смотрел на этот лист, и его подташнивало. Во рту стало кисло. Пазл складывался, и от картины, которая получалась, хотелось зажмуриться. Не было больше никаких совпадений, а только простая, но жестокая система, в которой люди становились «объектами», а их жизни списывались со счетов, как строчки в квартальном отчете или неудачные инвестиции, от которых нужно вовремя избавиться. Кому, как не бизнесменам вроде них, это знать лучше всего…              Он отложил ручку, потер глаза — те саднило от недосыпа и сухих линз, Гарри подумал, что нужно было надеть вместо них обычные очки, — и вдруг ни с того ни с сего вспомнил другое утро. Совсем другое. Из той жизни, которая была у него до того, как мир перевернулся.              …Он стоял на кухне Тома, в этой непривычно светлой, почти стерильной комнате, где каждая вещь лежала на своем месте, и пытался сделать омлет. Том сидел за столом с чашкой черного кофе без сахара, как он любил, и смотрел на него с таким выражением лица, будто Гарри прямо сейчас изобретал вечный двигатель. Или реактор, прямо как Тони Старк. Только не сидя в яме, а находясь во вполне комфортной обстановке, даже уютной и стильной. Взгляд был пристальным и изучающим, так что Гарри приятно было видеть интерес в темных глазах.              — Ты уверен, что это съедобно? — поинтересовался Том, когда Гарри перевернул омлет и тот развалился на две неровные половины, которые упрямо отказывались соединяться обратно, несмотря на суетливые движения деревянной лопаткой.              — Между прочим, я старался, — фыркнул Гарри, поддевая лопаткой то, что должно было быть их завтраком. Оно и будет, в принципе. — Если тебе не нравится, мог бы и сам приготовить. У тебя тут целый арсенал сковородок, между прочим, и ни одна не использовалась до меня.              — Мне нравится, — спокойно ответил Том, и это прозвучало так просто и буднично, что Гарри на мгновение замер. — Просто я не ожидал, что ты умеешь. Ты не производишь впечатление человека, который часто готовит.              — Я сирота, Том. Мне пришлось научиться.              Он сказал это без претензии или жалости к себе, просто озвучил как жизненный факт из жизни. Том ничего не ответил, но посмотрел на него как-то иначе — не жалостливо, не сочувственно, а понимающе, будто они вдруг обнаружили, что говорят на одном языке, хотя и так знали о схожей одинокой судьбе. И потом, когда они ели этот развалившийся омлет прямо со сковороды, передавая друг другу вилку, он сказал: «Я в приюте тоже пробовал готовить сам. Пробирался на кухню с ворованными продуктами». Наверное, это было первое, что он рассказал о себе по-настоящему, что не касалось работы, бизнеса, консалтинга или своей смутной истории рождения, о которой парень слышал всего пару раз. Слова были про мальчика, который вырос в приюте и никогда никому не рассказывал о том, что происходило за его стенами. Это было очень искренне.              Гарри проморгался, возвращаясь в реальность. В комнате было все так же тихо, только ветер за окном гонял по карнизу сухие листья. Он снова взял ручку, перевернул лист, и на чистой стороне вывел: «Том Реддл. Что я знаю?».              Он писал быстро, почти не задумываясь — слова сами ложились на бумагу, будто он вел конспект к экзамену, который никто не собирался у него принимать. В принципе, это было даже хорошо, ведь загляни кто-нибудь в эти записи — добром не закончилось бы.       «1. Всегда контролирует все вокруг, даже когда кажется, что он расслаблен. На самом деле просчитывает каждый вариант.       2. Панически боится беспомощности, острое отношение к болезням, к слабости, к любой ситуации, которую нельзя исправить деньгами или влиянием.       3. Не умеет говорить о чувствах, но показывает их через вещи: свитер, зарядка, полка в шкафу, ожидание после работы, хотя мог бы просто прислать такси. Через еду, которую заказывает, даже не спрашивая, голоден ли я».              Он писал и чувствовал, как внутри что-то перестраивается. Далеко не оправдание, нет, но понимание. Да, возможно, это именно оно.        «4. Не врет прямо. Он недоговаривает или меняет тему, но когда рассказывает что-то сам, то уже только правду. Искренен в странных вещах, но старается.       5. Со мной он другой. Он человек, который просыпается первым, но не встает, чтобы не разбудить, хотя у него через час встреча».              Он перечитал написанное, хмурясь, и достал телефон. Открыл поисковик и вбил в строку: «контроль, страх беспомощности, неумение выражать чувства, приютское детство». Телефон думал несколько секунд, а затем выдал список статей — одна за другой, с заголовками, которые звучали слишком по-умному, но были единственным источником информации на данный момент. Гарри просматривал их, жадно вчитываясь в строки: «Последствия эмоциональной депривации в раннем возрасте», «Травма привязанности и ее влияние на взрослые отношения», «Компенсаторный контроль как защитный механизм у людей, переживших насилие или отвержение». Слова были сложными, наверное, потому что медицинскими, но смысл пугающе ясным, и Гарри понял, о чем шла речь, хотя не был врачом и не ставил диагнозы заранее, лишь опирался на их подоплеку. Том не был монстром в классическом понимании этого слова. Том был сломанным человеком, который когда-то, очень давно, построил вокруг себя крепость — и убивал любого, кто пытался в нее проникнуть или, что еще хуже, угрожал тому немногому, что он считал своим. Ведь раньше у него не было всего этого богатства — только сырая комната и краденая еда. Он рассказывал, как прятал пирог с патокой под подушкой. Гарри тоже любил этот пирог.              Гарри отложил телефон. Ему вдруг стало почти спокойно, но не из-за того, что он принял то, что Том делал, а потому что понял: у него есть оружие. Он знал Тома так близко, как не знал никто до него. Знал его привычки, ту дурацкую манеру поправлять волосы, когда он переживает; его слабости — неспособность уснуть, если они не попрощались на ночь; его страхи — панический, глубоко запрятанный ужас перед бедностью и беспомощностью. Знал, что Том не спит, если они ссорятся. Что он всегда проверяет, надел ли Гарри теплую одежду, хотя сам выходит на балкон без шарфа в минусовую погоду. Что он дважды проверяет дверь перед сном, стараясь делать это незаметно, чтобы Поттер не посчитал его старым параноиком.              Он шел почти что в логово хищника, которого считал своим партнером. Считает ли до сих пор? Сложный вопрос. Но этот хищник уже был приручен, причем так незаметно, так исподволь, что даже не понял, когда лапа, привыкшая сжимать оружие, впервые потянулась не за метафорическим пистолетом, а за чужой ладонью. За его ладонью.              …Был вечер. Холодный, почти зимний вечер, когда небо над городом затянуло низкими серыми тучами, но дождя не было. Они гуляли по скверу — именно тому, где когда-то Том ждал его после смены, сидя в машине с включенными фарами. Гарри помнил, как тот купил два стакана горячего кофе в киоске на углу, самом обычном, с облупившейся красной краской на ставнях и, протягивая один ему, вдруг поморщился, потирая поясницу.              — Я слишком стар для такой уличной романтики, — проворчал он, но его глаза при этом смотрели на Гарри с таким теплом и неожиданной растерянностью, что злиться на тихое бормотание просто не получалось.              — Ты не старый, — возразил Гарри, принимая стакан и тут же обжигая пальцы. — Ты просто ворчишь, а это разные вещи.              — Скажи это моей спине. И моему колену. И, кажется, моему плечу, которое я потянул вчера на турнике.              Гарри тогда рассмеялся в голос, запрокидывая голову, и Том, кажется, был доволен собой — вон как уголки губ дрогнули в попытке сдержать ответную улыбку. Они сидели на скамейке, грели руки о бумажные стаканы, и Гарри думал, что никогда в жизни не чувствовал себя таким счастливым. Будто дома. Не в месте, а рядом с человеком.       В горле запершило от волнения.              …В другой раз — это был субботний вечер перед выходным, когда ни ему, ни Тому не нужно было рано вставать, — они смотрели «Тора», где Локи снова притворялся мертвым, а Тор таскался по Земле с молотом и скорбным выражением лица. Том комментировал каждую сцену с таким скепсисом, будто лично отвечал за достоверность сюжета перед каким-то невидимым советом директоров. Это было довольно забавно.              — Это просто сказка, Том, — напомнил Гарри, пихая его локтем в бок, хотя раньше сам исправлял мужчину, деловито называя это «комиксами». Нахватался. — Расслабься, пожалуйста. Ты сейчас лопнешь, как воздушный шарик, — он потрепал его по щеке, тихо смеясь с того, как недовольно мужчина поморщился от этого жеста.              — Сказки тоже должны быть логичными. Если они создают вымышленный мир, пусть хотя бы следуют его законам, — буркнул тот.              — Ты говоришь прямо как мой дядя. Он тоже вечно ворчал, что в мультиках все неправильно, а тетя смеялась и говорила, что он зануда, — заметил Гарри. — Но мультики все равно не выключали.              Том вдруг замолчал, сначала открыв рот, а потом закрыв, будто сдержав себя от едкого ответа. Потом ответил — тихо, почти нехотя, глядя не на Гарри, а куда-то в экран: «Я не смотрел мультики в детстве. Как-то попал на одну из премьер в кино, но меня вытурили на середине как безбилетника». Гарри тогда ничего не ответил, просто прижался ближе, положил голову ему на плечо и тоже замолчал. И это молчание, кажется, было важнее любых слов, потому что Том не отстранился, а через минуту сам положил ладонь на его затылок и легонько погладил большим пальцем, не отрывая взгляда от экрана.       Если так подумать, они всегда прижимались друг ко другу в поиске поддержки.              …А однажды — это было совсем недавно, всего неделю назад, — они валялись на диване после душа, разморенные горячей водой и сытным ужином. Том читал что-то с телефона, вероятно, очередной отчет, который он не успел добить на работе, а Гарри лежал у него на груди и водил пальцем по линии ключицы. Просто потому что хотел быть ближе. Он чувствовал, как под кожей мерно бьется сердце, как поднимается и опускается грудная клетка, и в какой-то момент понял, что хочет запомнить это ощущение навсегда. Они молчали: без напряжения и потребности заполнять тишину словами, просто существуя в одном пространстве и не мешая друг другу. Гарри почти задремал, когда Том вдруг сказал:              — Ты храпишь.              — Я не храплю! — сон как рукой сняло. Стало ужасно странно и неловко.              — Храпишь. Но негромко, — он помолчал и добавил, и в его голосе проскользнуло что-то, что Гарри не смог бы описать словами, даже если бы попытался: — Мне не мешает.              И это было самым большим признанием за тот вечер. Гарри вообще многое не мог описать словами, когда дело касалось Тома.              Гарри отложил ручку и потер глаза, которые снова начали саднить. Он думал о том, что не может оставаться с человеком, способным на убийство. Естественно, он не может закрыть глаза и сделать вид, что ничего не знает. Не может целовать руки, которые, возможно, сжимали чье-то горло, держали оружие, подписывали приказы. Это было неправильно, аморально и даже преступно, и Гарри ни в коем случае не хотел становиться чьим-то пособником. Но стоило ему представить, что он больше никогда не увидит Тома — не услышит его голос, не почувствует запах граната и перца, не проснется от прикосновения прохладных пальцев к своей щеке, — и мир становился серым. Как стены общежития, на которые он пялился, вглядываясь в каждую трещину, когда вернулся в комнату от Тома, или как те засохшие цветы на подоконнике. Как его собственная жизнь до встречи с Томом — жизнь, в которой он существовал, но не жил, судя по тому, какие воспоминания от нее оставались. Учеба, работа, выпивка и редкие перепихоны — совершенно не то, что можно было назвать счастьем.              Если он сейчас уйдет, то вернется туда — в пустую комнату, которую сам же называл домом последние несколько лет, но которая никогда не была им по-настоящему. Он вспомнил вдруг, как подростком лежал без сна и слушал ночную тишину. В доме Дурслей было слишком много шума для того, кто все равно оставался там обычной тенью. Например, вечно орущий телевизор, крики дяди Вернона, визг Дадли, его двоюродного брата. В Норе было слишком много людей — все эти рыжие головы, хлопающие двери, бесконечные разговоры за ужином… Они были напряжением для того, кто привык к одиночеству. А там, в квартире Тома, он впервые почувствовал, что ему не нужно быть громким, чтобы его заметили, и даже не нужно быть полезным, чтобы его не выгнали. Ему даже необязательно было быть пустым местом за чужим столом, где не ставят лишнюю тарелку. Там его ждали. Том его ждал — и это ощущалось так остро, так болезненно необходимо, что Гарри едва не задохнулся от этого осознания.              Он не хотел туда возвращаться. В пустоту, из которой его выдернули чужие руки. В комнату, где никто не ждет, не поправляет одеяло, не пишет «Доброе утро» и не оставляет на тумбочке зарядку. Конечно, Рон начал бы его искать, пропади он внезапно ночью, поставил бы минералку на сложное утро, но это было совершенно другой привязанностью. Это было возвращение в жизнь, где некому сказать «Я скучаю» и знать, что тебе ответят. Это было жалко и мерзко — он ненавидел себя за эти чувства, но ничего не мог с ними поделать. Они проросли в нем корнями за те несколько недель, что они были вместе, опутали ребра и держали крепче любых принципов, морали или голоса разума, который мог нашептывать ему лишь одно слово:              «Беги».              Следующие несколько дней Гарри существовал на автопилоте. Ходил на пары, сдал рубежные контроли — те самые, к которым они с Роном так усердно готовились, сидя ночами над конспектами и заедая стресс дешевым мороженым. Гермиона хвалила его за собранность и говорила, что он наконец взялся за ум, а Рон подкалывал, что, видимо, Том влияет на него положительно, раз даже философия перестала быть проблемой. Гарри отшучивался, улыбался, а внутри было пусто — так пусто, что иногда казалось, будто его грудная клетка сейчас схлопнется от этого вакуума.              Он закупился продуктами в супермаркете, заполнил холодильник тем, что обычно брал Рон: йогурты с истекающим сроком годности, полуфабрикаты, пара банок энергетика на случай бессонной ночи. Сам он почти не ел, только иногда заставлял себя проглотить бутерброд или яблоко, просто чтобы не упасть в обморок на занятиях. Аппетита не было. Вообще ничего не было, только тупая, ноющая пустота, которая не проходила ни после сна, ни после душа, ни после прогулок до магазина и обратно.              Каждый вечер он возвращался в общежитие через служебный вход — он находился с задней стороны здания и нужно было идти мимо мусорных баков и вечно дымящего кого-то из старшекурсников. Он знал, что знакомый мерседес все еще приезжает. Видел его издалека — блестящий бок, припаркованный у фонаря, — когда сворачивал за угол. Каждый раз сердце сжималось до боли, каждый раз ноги сами несли его в обход, подальше от тонированных стекол, за которыми, он знал, сидел Том и ждал. Он не мог заставить себя подойти. И не мог заставить себя не оглядываться — всегда, каждый чертов раз, на полпути к двери он все же оборачивался, чтобы убедиться, что машина все еще там.              Том писал ему каждый день. «Доброе утро» и «Как прошел день?», а еще обязательное «Ты в порядке?». По вечерам непременно оставлял последнее сообщение: «Я жду тебя». Не давил, не требовал, ничего не выпытывал, хотя это было бы вполне в его характере — просто обозначал свое присутствие, как маяк, который продолжал гореть, даже когда корабль уплыл за горизонт. Только Гарри был совсем не кораблем, а слабой хилой шлюпкой. Он читал каждое сообщение, иногда перечитывал по несколько раз, но не отвечал. Просто не мог себя заставить, ведь не знал, что сказать. Не знал, имеет ли вообще право что-то говорить после того, как молча сел в такси и уехал, обеспечив мужчине несколько дней тотального игнорирования.              На четвертый день он проснулся с тем же чувством пустоты, но что-то внутри изменилось — будто крошечный переключатель щелкнул где-то в подсознании. Он перестал врать себе. Принял долгий, почти обжигающий душ, стоял под струями воды, пока кожа не покраснела и не зачесалась от слишком высокой температуры, а потом надел ставший любимым свитер — темно-зеленый, мягкий, из-за которого они чуть не поругались в лифте, — и вызвал такси. Он не знал, что скажет, так же, как и не предполагал, что будет делать. Он не мог точно представить, хватит ли ему смелости вообще открыть рот или он просто будет стоять и смотреть. Но больше не мог оставаться в этой тишине один.              Когда он поднялся на седьмой этаж, снова не воспользовавшись лифтом, ключ обжигал его карман изнутри. Он не звонил и не предупреждал — просто вставил его в замок, повернул и открыл дверь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Ключ ему дал Том в одну из последних встреч — на случай, если он будет вне зоны доступа, а Поттеру срочно потребуется быть дома.              Быть дома. Здесь. В квартире человека, которого он и считал своим домом.              Том сидел в гостиной с книгой и читал — или делал вид, что читает, потому что страница была открыта на той же главе, что и четыре дня назад. Когда Гарри вошел, он поднял голову, и на секунду в его глазах мелькнуло что-то, что можно было принять за облегчение. А может, и за радость — просто Том никогда не показывал радость так, как обычные люди. У него это выражалось иначе: в том, как расслабились плечи, как чуть дрогнули пальцы, сжимавшие книгу, как он медленно, почти незаметно выдохнул, будто все это время не дышал и чувствовал, что Гарри где-то близко. Ему хотелось верить, что это действительно так, что они связаны настолько крепко, что чувствовали друг друга на расстоянии.              — Ты пришел, — сказал Реддл негромко, и его глаза бегали по лицу Гарри, по его шее, рукам, телу — будто проверяя, все ли цело, все ли с ним в порядке и не произошло ли ничего непоправимого за то время, пока они не виделись.       Да что там не виделись, даже не разговаривали — мужчина никогда в жизни не чувствовал себя таким раздавленным, как за эти несколько дней. Это было отвратительно — быть зависимым от кого-то, но настолько по-живому и по-настоящему, что он попросту не знал, стоит ли в действительности с этим бороться.              — Пришел, — вздохнул парень в ответ.              Гарри не сел рядом или напротив. Он прошел вглубь комнаты, но не к дивану, где они обычно устраивались вместе, а к окну, в которое смотрел в первый раз, когда попал сюда пьяным и растерянным. Прислонился плечом к стене и сунул руки в карманы джинсов, чтобы хоть чем-то их занять. Он надеялся, что не выглядит слишком пафосно, или наоборот испуганно. Ему нужно было чувствовать себя устойчиво, за что-то держаться, даже если это «что-то» — просто грубая ткань собственных карманов. Раньше он держался за Реддла, но сейчас этот вариант был абсурдным. Они оба это понимали.              Том следил за ним не отрываясь, и как всегда не пытался заполнить паузу — он всегда хорошо умел ждать, но сегодня его молчание ощущалось иначе: не уверенным, а выжидательным. Будто Реддл уже знал, что приговор зачитан и готов к вынесению, но не представлял, каким именно он будет. Было неожиданно приятно знать, что нервничает не он один.              Гарри медленно выдохнул, чувствуя, как воздух покидает легкие вместе с остатками страха. Пора было начать этот разговор, о котором он думал все эти бессонные ночи, а не стоять истуканом, будто игнорирование слона в комнате означало, что он пропадет сам по себе. Не в их случае точно.              — Я знаю про Шарлотту. Про то, что это были вы — ты, Антонин, те люди, с которыми я играл в монополию. И я в курсе, что она не просто устала или переволновалась. Она успела подробно объяснить, что вы с ней делали. Почти то же, что с Дональдом до нее. Теперь я знаю, что это он умер у тебя в офисе, и это был не несчастный случай, не самоубийство и не глупое «наглотался таблеток», как ты тогда выразился, — говорил он с нажимом, и с каждым словом Гарри чувствовал, что уверенность медленно поднимается. Ему нужно было выплеснуть эти переживания наружу. Он боялся, что будет кричать, сорвется в истерику или страх, но держал себя в руках, идя напролом. Гарри собой почти гордился.              Каждое слово падало в тишину, словно камушки, которые дети бросают в колодец, проверяя его глубину и ожидая, когда именно они издадут стук. Том не перебивал его, видимо понимал, что пока говорить что-либо абсолютно бессмысленно. Только приосанился и положил руки на колени — Гарри видел, как он сжал пальцы на ткани домашних брюк.              — Я знаю, кто ты, — голос Гарри сорвался на этом слове, но он продолжил, не давая себе остановиться: — И мне от этого тошно. Мне противно от того, что я сидел с вами за одним столом и смеялся над шутками, пока Шарлотта лежала в психушке. Затравить девчонку, Том? Серьезно? Мне невыносимо от того, что я не могу пойти в полицию, потому что у меня ничего нет — ни доказательств, ни свидетелей, ничего, что можно было бы предъявить. Мне тошно от того, что я все еще здесь, даже пришел к тебе сам, хотя должен был бежать без оглядки, но я не могу. Я не хочу тебя терять. Глупо, знаю. И это самое мерзкое во всей этой истории.              Он замолчал, тяжело дыша, будто пробежал несколько километров без остановки, а не выдал нервный монолог, репетируемый внутри не один и даже не два раза. В висках стучало, в горле першило, а где-то в груди медленно отпускал тот самый тугой узел, который держал его последние четверо суток, словно он был псом на привязи.              — Ты должен мне правду, — сказал он тише, но не менее твердо. — Абсолютно всю, без версий именно для меня или оправданий, что все произошло случайно. Если ты хочешь, чтобы я остался.              Том медленно поднялся с кресла. Он сделал это плавно, слишком явно стараясь скрыть свою тревогу и нервозность, что накрыла его с головой, как только Поттер перешагнул порог его квартиры. Мужчина встал напротив Гарри — не приближаясь и даже не пытаясь коснуться, хотя ему этого очень хотелось. Он просто стоял и смотрел на него так, как, наверное, не смотрел ни на кого в своей жизни. Этот взгляд не выражал защиты или агрессии, и тем более попытки выкрутиться. В глазах было только что-то обнаженное — то, что Том Реддл не показывал никому раньше.              — Я не думал, что кто-то когда-нибудь узнает, — начал он честно, как Поттер его попросил, и его голос звучал ровно, но Гарри слышал, как тяжело дается ему каждое слово, как он будто выталкивает их из себя по одному. Том понимал, что проиграл, но послушно не отрицал свою вину, и в моменте парня поразило отсутствие попыток водить его за нос. Это закладывало внутри некоторые подозрения. — Я не думал, что мне будет не все равно, узнает ли кто-то. Я столько лет жил с этим, с тем, что люди вокруг либо не видят, либо не хотят видеть, либо сами такие же, что перестал различать, где заканчивается притворство и начинаюсь я сам. Но ты… — он осекся, но не отвел взгляд. — Ты единственный, перед кем мне не плевать и чье мнение для меня что-то значит. Не могу сказать, рад этому или не очень, но ты тот, кого я не хочу обманывать, хотя мог бы и даже должен был. Потому что так было бы проще, — Том раздосадовано повел плечом, явно не привыкший к таким исповедям и испытывающий дискомфорт от потребности оправдываться. — Потому что я с тобой так уже делал.              Он замолчал, и Гарри увидел, как побелели костяшки его пальцев, которые раньше были такими уверенными и точными, когда он поправлял галстук или держал ручку. Или касался его, Гарри, шеи. А теперь они сжимались в кулаки, и он не до конца понимал, было ли это гневом или волнением — все-таки за четыре дня Поттер не стал психологом, хотя очень этого хотел бы.              — Я люблю тебя, Гарри, — он сказал это тихо, почти без эмоций, будто сообщал прогноз погоды — «Сегодня облачно, возможны осадки, я люблю тебя». Но его голос дрогнул на последнем слове слишком говоряще и, кажется, он сам удивился тому, что произнес это вслух. В этой растерянности было куда больше искренности, чем во всех признаниях, которые Гарри слышал за свою жизнь. А их он получал далеко не мало, пусть сейчас ему эти слова и казались чем-то вроде манипуляции.              Но это признание от Тома было первым. Даже Поттер ему этого никогда не говорил, сопротивляясь этому желанию.              — Я не говорю таких вещей, — продолжил Том, и теперь его голос звучал глуше, будто он разговаривал с самим собой, а не с Гарри. — Никогда не говорил. Потому что и не чувствовал, буду честен. Для меня многие люди — ресурс, то, что помогает прийти к цели чуть быстрее, чем если бы я делал что-то один. Но тебя мне нравится считать равным себе. Ты заслуживаешь это знать. Особенно сейчас, когда ты говоришь мне все это, хотя мог бы запросто уйти и не возвращаться сегодня.              Он снова замолчал, и воздух в комнате стал слишком плотным. Впервые за все время их знакомства пауза была слишком тяжелой и гнетущей. Гарри слушал и чувствовал, как предательски щиплет в носу, как горло сжимается от подступающих слез, которые он отказывался выпускать наружу.              — Я останусь, — сказал он наконец, стараясь не обращать внимания на то, насколько жалко звучал его голос. От себя по прежнему было слишком мерзко. — При одном условии.              Том не перебивал его, ждал, как покорная собака, смотря на него слишком пристально. Гарри видел, как тот хочет коснуться, обнять, поддержать, как обычно это делал, но был благодарен за то, что мужчина держит себя в руках. Вряд ли Поттер смог продолжить, если бы эти руки загребли его в привычно крепкие и теплые объятия.              — Ты расскажешь мне все. Не сегодня, потому что я не смогу это выслушать, и даже не завтра — я не буду готов. Когда-нибудь, не в этой квартире, не в этом городе, но в ближайшее время. Где-нибудь, где мы оба сможем дышать нормально. И ты больше никогда не будешь скрывать от меня то, что считаешь не моим делом. Потому что теперь все, что касается тебя, касается и меня. Ты понял?       Он не мог привыкнуть к той тишине, что повисала между ними в паузах — она была такая глубокая, что Гарри слышал, как на кухне капает вода из крана, который Том, кажется, опять забыл закрыть до конца, и потом будет думать, что смеситель неисправен, хотя дело будет в элементарной забывчивости. Он смотрел на мужчину напротив и видел, как что-то происходит у того внутри, и это одновременно и радовало, и пугало до чертиков. Лицо Тома оставалось почти спокойным — он слишком хорошо умел держать себя в руках, — но глаза выдавали его с головой. В них не было никакого напускного холода, не было снисходительной усмешки, не было расчетливого прищура, с которым он обычно оценивал обстановку. В них шла борьба — настоящая, внутренняя, почти осязаемая, — и Гарри вдруг понял, что никогда раньше не видел Тома таким растерянным и уязвимым. За все то время, что они были вместе, Том впервые выглядел настолько живым, и это в какой-то степени могло завораживать, если бы не ситуация, в которой они оба оказались.       А Том и правда не знал, что делать. Он стоял напротив Гарри и чувствовал себя так, будто с него содрали кожу, оставив только нервы, натянутые до предела. Грудь неприятно жгло изнутри, но идентифицировать это чувство было слишком тяжело, да и не слишком необходимо. Впервые за долгие годы он не мог ни просчитать ситуацию, ни найти рычаг, ни применить силу — потому что единственный человек, чье мнение имело значение, стоял сейчас перед ним с покрасневшими от недосыпа глазами и требовал правды. И Том понятия не имел, как на это реагировать, потому что не злился на него за это.       Эти четыре дня без Гарри выбили его из колеи сильнее, чем он готов был признать. В офисе все шло наперекосяк: он срывался на подчиненных, забывал о встречах, подолгу сидел, уставившись в одну точку, и Антонин, зашедший как-то вечером с очередным отчетом, который пришлось бы потом исправлять несколько раз, остановился на пороге и присвистнул.       Захотелось запустить в него чем-то тяжелым.       — Слушай, босс, я, конечно, все понимаю, но ты уже третий день ходишь как зомби, — прямо сообщил ему Долохов, поджимая губы. Они подозревали, в чем именно была проблема, и Антонин даже сам признал свое упущение в том, что держал телефон не слишком близко к себе. Они с Томом чуть не подрались, но почему-то все обошлось, хотя он готов был подставить нос кулаку начальства за подобную оплошность. — Может, позвонишь ему?       — Он не хочет меня видеть, — глухо ответил Том, не поднимая головы.       — А ты пробовал? Просто взять и приехать? Без этих твоих штучек, типа слежки или сообщений, — предложил Антонин, упрямо держащий спину ровно, хотя явно понимал, что нарывается на грубость. Наверное, именно поэтому Том считал его настоящим товарищем, тем, кто был ближе всех — у остальных духа не хватило бы его так отчитывать.       Том тогда ничего не ответил, но слова Долохова засели в голове очень крепко. Он все равно не поехал, но не из-за того, что не хотел, — видит Бог, встреча с мальчишкой сейчас была первой в списке его навязчивых желаний, — а потому, что просто напросто боялся. Том боялся, что Гарри не откроет дверь, или наоборот, откроет и скажет то, чего Том не готов услышать. Опасался, что все кончено — и от этого страха не спасали ни работа, ни алкоголь, ни привычное презрение к чужим слабостям, которое раньше работало безотказно, пока слабость не стала его собственной. Но он не был дураком настолько, чтобы думать, что Гарри — его слабость. Поначалу, признаться честно, он так и думал, считая Поттера недоразумением и плешью в своей кольчуге, хотел подмять чужую волю под себя, перестроить на свой лад, чтобы внутренности не переворачивало от волнения. Но потом Реддл все же осознал, что именно Гарри ему раньше не хватало для того, чтобы жить полноценно. Будто до их встречи он не дышал полной грудью, а только пытался, тяжело, с хрипами и без особого удовольствия от воздуха.       Вечерами он сидел в гостиной, где каждая вещь напоминала о Гарри. В своей же квартире он видел, как все вело к его зависимости и, признаться честно, быть подвластным злоупотреблению курению было бы гораздо приятнее, чем юному красавцу, который, как оказалось, пролез не только в сердце — он был в самой глубине, под кожей. Кружка, из которой тот пил чай, так и стояла на столике — Том не мог заставить себя убрать ее в шкаф, ведь тогда она тоже окажется за полем его зрения. Зарядка, забытая на тумбочке, сиротливо белела в полумраке. Старый джемпер коричневого цвета, который Гарри, видимо, случайно оставил в спальне, теперь лежал на подлокотнике дивана. Том брал его в руки, мял пальцами мягкую ткань, вдыхал запах и думал о том, как Гарри однажды сказал ему, что хочет быть рядом всегда. Он тогда не ответил — просто не нашелся, что сказать, — но слова эти застряли в нем, словно были острой деревянной занозой, которую не вытащить. Он никогда не был тем, к кому хотели возвращаться, и всегда исполнял вполне привычные функции, которым не требовалось отдаваться настолько эмоционально. Он был начальником, товарищем, любовником, но все эти связи не могли стать такими же глубокими, как произошло с Поттером. Который, как раз, и захотел вернуться — и Том даже не заметил, как все замки, встраиваемые годами не из-за жутких планов, а просто как следствие одинокой жизни, рассыпались в труху. И теперь Том сидел посреди этой разрушенной крепости и не знал, что с ней делать дальше.       Он думал, что Гарри уйдет, ведь тот должен был уйти — потому что любой нормальный человек на его месте сбежал бы без оглядки. Но еще он думал о другом.       Однажды они возвращались из ресторана — самого обычного, не того, где работал Гарри, а другого, куда Том завез его почти случайно, потому что там подавали хороший кофе и свежую выпечку в любое время дня. Был поздний вечер, моросил дождь, и Гарри, вместо того чтобы спрятаться под зонт, поднятый Томом над их головами, вдруг поднял лицо к небу и зажмурился, словно котенок, которому налили жирного молока в миску. Капли стекали по его щекам, по переносице, по дурацкой улыбке, которую он даже не пытался сдержать. А потом он повернулся к Тому и сказал: «Обожаю этот запах. Так пахнет только осенью, чувствуешь?» И Том, который никогда не обращал внимания на запах дождя, вдруг почувствовал — мокрый асфальт, прелые листья, что-то еще, почти неуловимое, но очень свежее. И подумал тогда, в романтичном порыве, что, наверное, именно так пахнет счастье. Глупо, конечно, но он запомнил их прогулку под дождем, как это бывает в сопливых мелодрамах, которые он всегда осуждал.       Он считал, что Гарри уже ушел, и четыре дня молчания были прощанием, и что теперь придется собирать себя по кускам — как раньше, до всей этой истории с второсортным баром для студентов. Но раньше было легче, потому что тогда ему не с чем было сравнивать. А теперь он знал, каково это — когда тебя ждут после работы. Когда кто-то готовит тебе омлет на твоей же кухне и возмущается, если ты не доел. Когда теплое, сонное тело прижимается к боку среди ночи, а тебе совершенно от этого не противно, и ты просыпаешься на полчаса раньше только для того, чтобы посмотреть на него, пока он спит. И терять это было нельзя. Просто нельзя — и точка.       Воспоминания снова упорно лезли в его голову:       Как-то раз они просто сидели на кухне — было поздно, Гарри не спалось, и он выбрался из спальни, думая, что Том его не услышит. Но Том, конечно, услышал — он всегда слышал, когда Гарри не спал, даже если делал вид, что спит. Почему-то мужчина всегда тонко его чувствовал, пусть сам и не знал до конца, из-за чего конкретно. Он вышел следом и застал его у окна: Гарри стоял, кутаясь в плед, снятый с дивана, и смотрел на огни ночного города. Не оборачиваясь, он сказал: «Я в детстве думал, что если долго смотреть на огни, можно увидеть, как где-то там, в одной из квартир, живут мои родители. Глупо, да?». Как ни странно, Том, который никогда не верил в сантименты и действительно считал подобное ужасно глупым, вдруг почувствовал, как что-то сжимается в груди. Реддл подошел, встал рядом, пробормотав что-то о зря тоскующих сопляках и просто положил ладонь ему на затылок, легонько сжав. Этого движения тогда оказалось достаточно. В тот раз он впервые подумал, что, наверное, это и есть любовь — не слова, не жесты, не постель, а вот такие моменты, когда ты просто стоишь с кем-то у окна и смотришь на огни. Это была страшная мысль, но слишком правдивая, чтобы бороться с ней.       Он думал обо всем этом, глядя на Гарри, и понимал, что впервые в жизни хочет рассказать правду. Не откупиться или увести в сторону, даже не прикрыться работой и чужими интересами, а просто сесть и рассказать, потому что теперь его будут слушать. Ведь Гарри попросил, и этого вполне хватало, чтобы Том, который никогда ни перед кем не отчитывался, медленно, почти торжественно кивнул, держа в голове этот последний вопрос: «Ты понял?».       — Да, — его голос был хриплым, но уверенным, несмотря на все те переживания, что он перебрал в своей голове за это время.               От этого короткого слова у Гарри внутри что-то оборвалось и срослось обратно одновременно. Ему казалось, что за эти четыре дня он постарел на десять лет, но он понимал, что не одному ему пришлось тяжело — казалось даже, что любимая полоска седины на челке мужчины стала чуть длиннее. Он выдохнул и опустился на подлокотник дивана — не рядом с Томом, но и не у двери, а где-то посередине, на той невидимой границе, которую они оба пока не решались пересечь. Достаточно близко, чтобы тот мог протянуть руку и дотронуться до его колена, или до плеча, или до щеки, но Том не двигался, просто смотрел на него этим новым, растерянным взглядом, будто все еще не верил, что Гарри здесь и что он не ушел, что он вообще способен был остаться после всего, что услышал и понял за последние дни.              — Я думал, ты уйдешь, — сказал он тихо, не обвиняя и не пытаясь надавить на жалость. Поттер отметил лишь усталое удивление человека, который привык к тому, что от него уходят.              Гарри покачал головой, потому что сам до конца не верил в то, что собирался сказать.              — Я тоже так думал, — признался он, и это было чистой правдой, которую он осознал только в это мгновение, сидя на подлокотнике чужого дивана в чужой квартире, которая почему-то ощущалась роднее любого другого места на свете. — Но я не могу. Ты — единственный дом, который у меня есть. Может, это жалко звучит со стороны и я козел по отношению к друзьям, может, психологи ставят за такое диагнозы, может, это неправильно с точки зрения морали и всего, чему меня учили, но это так. Я не могу вернуться туда, где меня никто не ждет, где не пахнет твоим тупым парфюмом, где не нужно снимать обувь у порога и думать, что приготовить на завтрак.              — Это не жалко, — сказал Том, и в его голосе не было ни снисхождения, ни жалости, ни попытки утешить, только тихая уверенность — как он говорил всегда, когда был в чем-то абсолютно убежден и не собирался спорить. — Ты даже не представляешь, сколько людей годами живут в домах, которые не могут назвать своими, в семьях, где их не любят, в браках, где их терпят, в городах, где они остаются чужими, сколько бы времени ни прошло. А ты просто выбрал. И выбрал не самый плохой вариант.              — Ты убийца. И ты говоришь мне, что я выбрал не самый плохой вариант? — Гарри слабо усмехнулся, и усмешка получилась горькой, с привкусом желчи и недоверия к самому себе. Каким же жалким он был, если его успокоила честность Реддла — больше всего он боялся, что тот начнет отлынивать и убеждать его в своей непричастности. — Я думал, ты выбрал меня, но ты просто спрятал меня от всего остального.              — Я реалист, — уголок губ Тома дрогнул в ответной усмешке, такой же горькой и усталой, но это не было самозащитой. Она была совершенно не злой. — И я люблю тебя. Это многое меняет. По крайней мере, мне очень хочется в это верить, — он не ждал ответного признания и не настаивал, только пристально смотрел, не отрываясь.              Гарри покачал головой, но больше ничего не сказал — слова кончились, иссякли, как вода в вазе с засохшими цветами, которые так и стояли у него на подоконнике, потому что выбросить их было выше его сил. Он сидел на подлокотнике дивана в квартире человека, который признался ему в любви через несколько минут после того, как был обвинен в убийстве, и чувствовал странное, непривычное спокойствие. Не прощение и далеко не забытье, а просто принятие — как принимают погоду, которую нельзя изменить, или собственное имя, или тот факт, что мир никогда не будет прежним, но все еще можно научиться в нем жить.              Мир не рухнул и Том не исчез. Гарри не сломался, хотя был к этому чертовски близок и, честно говоря, до сих пор не понимал, что именно удержало его на этом подлокотнике, а не вытолкало за дверь.       Он чувствовал себя больным, но при этом — живее, чем был когда-либо до этого.              Все изменилось. Но они все еще были вместе — и Гарри держался за это, как держатся за единственное теплое место в холодной комнате, как за дешевый фонарик с барахолки, когда везде отключили свет, просто из-за того, что не за что было больше хвататься.       Может, этого хватит. Сейчас — да.       Когда-нибудь он, возможно, найдет в себе силы уйти. Соберет вещи, снимет с полки зарядку, в последний раз вдохнет запах граната и перца и закроет за собой дверь — тихо и без скандала, как будет правильно по всем законам логики и морали. Но это будет уже совсем другая история, и Гарри, если честно, надеялся, что этот день никогда не наступит. Что нужные слова не найдутся, что ноги откажутся идти к выходу, что Том снова скажет что-то — не «люблю», нет, это слово он вряд ли повторит скоро, — но что-то такое, от чего внутри станет спокойно, и он передумает.       Он надеялся, что останется здесь навсегда. Это все еще был его выбор. Неправильный, в чем-то ужасно грязный, но его. Единственный, который он сделал сам, без оглядки на то, что скажут другие.       Может, этого и правда хватит.

If it's true you're gonna run away

(Если это правда, что ты собираешься убежать)

Tell me where

(Скажи мне куда)

I'll meet you there

(Я тебя там встречу)