The only boy I've ever loved

Он такой хорошенький, когда ест. Ест он, кстати, почти всегда. Италия любит пасту, пиццу, мороженое и сыр. Италия любит платьишки, свой комбинезончик, готовить, шить одежду, петь и рисовать, лепить скульптуры из песка, свои обезболивающие от боли в животе и его — Германию. Феличиано — первый, кто захотел с ним дружить. Феличиано вступал с ним в союзы. Они с Феличиано вступили в брак и с тех пор не расходились, даже когда союз распался. В смысле, не Советский. Они с ним спят в одной кровати, едят в одно и то же время, обнимаются каждые десять минут (потому что Италии опять говорят, что Германия его ненавидит, и его надо переубедить). Германия вытирает ему слёзы, играет с ним в футбол и поднимает его на бицепс, потому что он лёгкий, как пушинка (куда деваются все гадости, которые он жрёт?). Потом они целуются, а потом... Да, они опять в кровати, и Италия уже быстренько-быстренько раздевается, потому что ему всё это, кажется, очень нравится. Он почему-то любит, когда его впечатывают в стенку, поднимают на руки и несут прямо до постели. Он, кажется, обожает то, что он такой сильный, постоянно вешается ему на руки, на шею и на ноги. Германия качается каждый день. Этот придурок никаким спортом, кроме футбола, не занимается, но почему-то это Германии приходится бегать по утрам, чтобы сбросить килограммы. Они вместе путешествуют, и предложение он ему сделал в Италии. Ах, не в том смысле. Ну и глупо же он звучит. Он любит, когда Италия несёт бред про сериал, который только что посмотрел. Он любит, когда Италия говорит на немецком с ужасным акцентом (он тоже учит итальянский и тоже отвратительно говорит на нём), когда засыпает на нём, когда зашивает свой потрёпанный комбинезончик, когда жалуется, что макароны разварились, когда отказывается есть из-за боли в животе и когда он сжирает всё, что есть в холодильнике, оставляя Германию без ужина. У Италии ужасно милые платьица, которые он обожает носить ещё со времён своего детства: то в костюме горничной, то в костюме медсестры. Это так забавно, что Германия тихо хихикает над ним. Наряжаться и играть в медсестру, когда Германия болеет, — это по-детски, и это не то, что нужно делать после войн. Но он не может протестовать: это же Италия. Они вместе купили домик на берегу моря, в тихом местечке, где можно выращивать его любимые помидоры и розы, где нет дурацких Франции и Южной Италии, где можно уединиться и спокойно отдохнуть. Германия своими руками отстроил им террасу, чтобы они могли завтракать на солнышке. Италия сам как маленькое солнце, потому что он всё время светится и греет его. Германия научился готовить равиоли, чтобы успевать делать им завтрак: Италия спит допоздна, хотя ложится вместе с ним. Германия просыпается в пять утра и идёт на тренировку в их маленький тренажёрный зал, собранный из маленьких гантелей и всякого подобного. Ещё Италия коллекционирует их билеты на поезда, самолёты, в музеи и в замки, даже чеки из ресторанов. Хотя им туда даже не надо, потому что еда у них дома вкуснее, чем в любом мишленовском ресторане. Он купил ему фотоаппарат, чтобы он больше снимал их, потому что они уже столько времени вместе, а фотоаппарат был не всегда. И теперь ему тяжело вспоминать, что было раньше. Чтобы этого не происходило, теперь у него есть целая коллекция фотографий в разных альбомах, заполненных всякими блестяшками и наклейками со всякой едой с глазками. Это странненько, но он не имеет ничего против этого. В конце концов, Италия всё ещё ребёнок в душе. Ещё Германия любит, как он ведёт себя по утрам: ещё не проснувшись полностью, тянется к нему, как будто он мог куда-то исчезнуть. Как будто он когда-нибудь куда-нибудь уйдёт от Италии. Куда он от этого дурачка денется? Он весь хриплый после сна, слегонца осипший от того, что они делали ночью, пахнущий душем, потому что Германия всегда относит его туда после секса. Ему приносят кофе в постель, его целуют в лобик. Германии правда несложно всё это делать: он ведь его любит. Они немного состариваются — не так, как люди, конечно, но после каждой войны у Италии чуть меняется взгляд, и он может даже на время стать серьёзным. Они больше не катаются на качелях: теперь им нравится просто сидеть на берегу моря или делать что-нибудь спокойное. У них немного меняется почерк: у Феличиано он с годами стал менее округлым, миленьким, стал чуть вытянутее и каллиграфичнее, а его буквы, напротив, стали совершенно печатными. Италия тихо стонет, и с ним нужно быть очень нежным, обязательно разговаривать, потому что иначе он распереживается, что Германии не нравится. Как ему может не нравиться? Италия такой честный, такой открытый. Даёт ему всего себя, раздевается с ним догола, позволяет трогать себя без вопросов, сидит у него на коленях, когда они смотрят фильм, и Германии иногда стыдно за то, что он так плохо себя контролирует, потому что просмотр фильма у них обычно кончается в кровати. Когда они были помоложе, они занимались этим и на столе, и на полу, и в карете, но сейчас они уже постарше, и нужно себя беречь. Его беречь, в смысле, себя необязательно. Италия обожает, когда его хвалят — и просто так, и в постели. Ещё Италия обожает, когда его держат на весу, когда Германия делает это медленно и чувственно, когда его целуют в процессе, когда с ним ласково-ласково, когда он может жевать что-нибудь, пока Германия сзади, и когда Германия кормит его с рук прямо во время секса. Бедняжку Италию все задирают, но Германия старается не позволять никому это делать, хотя Италия уже смирился: его старшие братья беспощадны к нему. Они подкалывают его за всё — особенно за отношения с Германией. Романо и Франциск, к примеру, вообще его не переносят. Италия, в свою очередь, любит, когда Германия читает ему вслух перед сном — даже если это скучные дипломатические отчёты или инструкция к новой кофемашине. Главное — его голос, низкий, размеренный, убаюкивающий, как шум моря за окном. Италия засыпает, уткнувшись носом в его плечо, а Германия потом ещё долго лежит и смотрит, как вздрагивают ресницы на его щеке, как губы шевелятся во сне, будто он и там что-то жуёт. Он такой хорошенький, когда просто существует. Существует он, кстати, всегда — ярко, шумно, безудержно. И Германия существует рядом, тихо, прочно, неотрывно. Как стена, к которой тот любит прислониться. Как фундамент их дома у моря. Как рука, которая всегда будет держать его, когда тому больно, страшно или просто грустно. Германия любит /его/.