Эффект остекленения.

Тишина в спальне была такой плотной, что Ацуши казалось, будто он слышит, как в его ногах срастаются осколки костей. Прошло три недели с той ночи в снегу. Гипс холодил кожу, тяжестью прижимая его к матрасу, словно два якоря, не дающих душе окончательно улететь из этого тела. Ацуши лежал неподвижно. Его мир теперь ограничивался четырьмя стенами, обитыми дорогими шелковыми обоями, и потолком, на котором он выучил каждую трещинку в лепнине. Окна были заколочены снаружи дубовыми щитами. Больше никакого дневного света. Только вечный, удушливый свет янтарных ламп, имитирующий бесконечный закат — время, когда надежда умирает вместе с солнцем. Дверь приоткрылась, и в комнату вошел Акутагава. Он больше не носил свой фирменный плащ в помещении. На нем была простая черная рубашка с закатанными рукавами, открывающими бледные предплечья. В руках он нес таз с теплой водой и губку. Рюноскэ подошел к кровати с мягкостью хищника, который боится спугнуть раненую добычу. Его взгляд, когда-то резавший как сталь, теперь был затуманен какой-то лихорадочной, болезненной заботой. — Нам нужно тебя обмыть, Ацуши, — тихо произнес он. Его голос больше не дрожал от ярости, он звучал как молитва. — Я добавил в воду масло сандала. Оно поможет тебе расслабиться. Ацуши не ответил. Он даже не моргнул. Он научился искусству «отсутствия». Его тело было здесь, доступное для любых манипуляций, но его сознание пряталось глубоко внутри, в темном подвале, куда Акутагаве не было входа. Рюноскэ осторожно откинул одеяло. Вид гипсовых конструкций заставил его на мгновение замереть, а пальцы на губке сжались так сильно, что костяшки побелели. Он медленно начал протирать торс Ацуши. Движения были пугающе нежными. Он обходил каждый синяк, каждый шрам так, словно касался бесценного артефакта, который может рассыпаться в прах от малейшего давления. — Врачи говорят, что рентген выглядит неплохо, — продолжал Акутагава, пытаясь заполнить пустоту своим голосом. — Через месяц мы начнем физиотерапию. Я заказал специальное оборудование из Германии. Тебе не нужно будет даже вставать поначалу, мышцы будут стимулировать током... Губка скользнула по груди Ацуши, к его соскам, затем вниз, к животу. Акутагава делал это не ради возбуждения — он делал это, чтобы утвердить свою власть над каждой клеточкой этого тела. Но Ацуши оставался бревном. Никакой реакции. Ни одного вздоха. — Почему ты не смотришь на меня? — В голосе Рюноскэ прорезалась прежняя нотка отчаяния. Он отбросил губку и схватил Ацуши за лицо, заставляя его повернуть голову. — Я здесь! Я забочусь о тебе! Я кормлю тебя, я мою тебя, я не сплю ночами, прислушиваясь к твоему дыханию! Я отдал тебе всё свое время! Ацуши наконец сфокусировал взгляд на лице Акутагавы. На губах юноши появилась слабая, едва заметная усмешка — горькая и ледяная. — Вы отдали мне время, которое украли у моей жизни, — прошептал он. Его голос был хриплым от долгого молчания. — Вы моете меня, как моют куклу перед выставкой. Вам не нужна моя благодарность, Рюноскэ. Вам нужно, чтобы я подтвердил, что вы — мой бог. Но боги не ломают кости тем, кто им молится. Акутагава отпрянул, словно от пощечины. Его глаза вспыхнули гневом, но он тут же подавил его, заменив на ту самую «нежность», которая была страшнее побоев. — Ты просто еще не понял, — Рюноскэ прижался лбом к плечу Ацуши. — Ты думаешь, что свобода — это бежать по снегу босиком? Нет. Свобода — это когда тебе больше не нужно никуда бежать. Когда о тебе заботятся так, что тебе не нужно даже дышать самому. Я освободил тебя от выбора, Ацуши. Я — твой финал. В ту ночь, когда Акутагава, удовлетворенный своей «заботой», уснул в кресле рядом, Ацуши впервые за долгое время пошевелился. Он дотянулся до столика, где Рюноскэ по неосторожности оставил маленький нож для фруктов. Сталь блеснула в янтарном свете. Ацуши смотрел на свои запястья. Они были тонкими, почти прозрачными под светом ламп. Он знал, что Акутагава наблюдает за ним через камеры, даже когда спит. Он знал, что если он сделает надрез, Рюноскэ ворвется в комнату через секунду. И это была его новая игра. Он не хотел умирать — он хотел посмотреть, как Акутагава будет сходить с ума от страха. Он медленно приставил лезвие к вене. Кожа прогнулась под металлом. — Посмотрим, сколько твоей «любви» выдержит запах моей крови, — прошептал Ацуши, глядя на засыпающего от усталости монстра. Он сделал первый надрез. Неглубокий, но достаточный, чтобы алая капля скатилась на простыню. — Тсшшш..— Ацуши крепко сомкнул челюсти и напрягся всем телом. В ту же секунду Акутагава в кресле дернулся, словно от удара током. Его глаза широко распахнулись. Зрачки начали судорожно искать Ацуши, и в них отразился весь первобытный ужас мира. — Ацуши, НЕТ! Это было начало долгого пути. Ацуши понял: его единственное оружие теперь — его собственная хрупкость. Он будет разрушать себя, чтобы уничтожить Акутагаву изнутри. Он станет его самым прекрасным и самым болезненным проклятием.

***

После инцидента с ножом Акутагава убрал из комнаты всё. Теперь Ацуши ел только пластиковыми приборами, а его одежда была без пуговиц и завязок, чтобы он не мог ничего использовать как удавку. Но Ацуши нашел другие способы. Он начал отказываться от еды. — Ацуши, съешь хотя бы ложку, — Акутагава сидел перед ним, держа тарелку с изысканным кремом из морепродуктов. Его лицо за две недели превратилось в серую маску измождения. Он сам почти перестал есть, не в силах проглотить ни куска, пока Ацуши голодал. — Зачем? — Ацуши смотрел мимо него. — Чтобы у вас было больше плоти, которую можно ломать? Я хочу быть легким, Рюноскэ. Таким легким, чтобы ветер мог унести меня сквозь эти доски на окнах. — Ты издеваешься надо мной, — прошипел Акутагава. — Ты наказываешь меня моей же любовью! — Любовью? — Ацуши наконец посмотрел ему прямо в глаза. — Вы любите не меня. Вы любите свою власть надо мной. Но посмотрите на себя… Вы выглядите хуже, чем я. Кто из нас на самом деле заперт в этой клетке? Акутагава в ярости швырнул тарелку в стену. Фарфор разлетелся на тысячи осколков, пачкая шелковые обои. Он схватил Ацуши за плечи и начал трясти его, забыв о хрупкости костей. — Я НЕ ДАМ ТЕБЕ УЙТИ! — кричал он, и слезы — настоящие, жгучие слезы ярости и бессилия — катились по его щекам. — Я вскрою твои вены и волью туда свою кровь! Я буду кормить тебя через трубку! Я превращу этот дом в больницу, в тюрьму, в ад, но ты будешь дышать, пока дышу я! Ацуши лишь улыбнулся. Это была улыбка победителя. В ту ночь Акутагава впервые сорвался. Он не бил его. Он припал к его ногам, закованным в гипс, и начал рыдать, вгрызаясь зубами в собственные руки, чтобы не закричать от внутренней боли. Он понял, что Ацуши нашел его слабое место. Юноша больше не бежал от него. Он начал исчезать прямо у него в руках, превращаясь в призрака, которого невозможно удержать никакими цепями.