Эффект остекленения.

Февраль в Иокогаме выдался аномально холодным. Колючий ветер с залива прошивал особняк Акутагавы насквозь, несмотря на мощную систему отопления. Ацуши ненавидел этот холод — он напоминал ему о ледяных стенах «красной комнаты», которые до сих пор являлись ему в кошмарах. Но именно этот холод стал его союзником. Из-за снежной бури датчики движения на внешнем периметре начали давать сбои, и охрана, расслабленная мнимой покорностью юноши, позволила себе лишнюю чашку кофе в караулке. Ацуши действовал как в тумане. Весь последний месяц он методично усыплял бдительность Акутагавы. Он позволял Рюноскэ брать себя в любое время, он послушно пил успокоительные, которые делали его взгляд затуманенным, и тихо шептал «да, господин» на каждое требование. Акутагава был пьян этой победой. Он верил, что сломал дух тигра, оставив лишь податливую плоть. В ту ночь Акутагава уснул глубоко, вымотанный тяжелыми переговорами. Ацуши лежал рядом, чувствуя тяжелую руку Рюноскэ на своей талии. Это кольцо из плоти и мышц казалось ему кандалами. Медленно, затаив дыхание, он выбрался из-под одеяла. Каждый шорох простыней отдавался в его ушах громом. Он не взял вещей. Только старое пальто, которое он спрятал за гардеробом неделю назад. Босиком, стараясь не наступать на скрипучие участки паркета, он вышел из спальни. Сад встретил его ледяным ожогом. Снег колол ступни тысячами игл, но Ацуши не чувствовал боли — только животный, первобытный зов свободы. Он бежал к южной стене, где, как он знал, был провисший участок колючей проволоки. Его дыхание вырывалось из груди рваными облачками пара. Он почти добрался. Его пальцы уже коснулись ледяного металла ограды, когда небо над ним взорвалось светом прожекторов. — Ацуши. Голос Рюноскэ не был громким, но он перекрыл шум ветра. Акутагава стоял на террасе, одетый лишь в легкую рубашку, которая яростно хлопала на ветру. Его лицо было искажено гримасой, которую нельзя было назвать гневом — это была агония предательства. — Я дал тебе всё, — прошептал Акутагава, спускаясь по ступеням в снег. Его шаги были тяжелыми, неотвратимыми. — Я верил твоим губам, когда ты шептал, что останешься. Я грел тебя своей кожей. А ты снова выбрал этот грязный, холодный мир? — Я выбрал жизнь! — закричал Ацуши, карабкаясь на забор. Колючая проволока впилась в ладони, теплая кровь мгновенно застыла на металле. — С вами я не живу, я гнию! Вы — монстр, Рюноскэ! Акутагава сорвался на бег. Он не собирался уговаривать. В его сознании щелкнул последний предохранитель. Если птица пытается улететь, даже когда клетка сделана из чистого золота, значит, у птицы нужно отобрать крылья. Он сорвал Ацуши с забора с такой силой, что тот рухнул спиной в сугроб. Прежде чем юноша успел вскрикнуть, Акутагава навалился сверху, прижимая его лицо к снегу. — Ты не уйдешь, — рычал Рюноскэ, и его глаза светились безумным, потусторонним светом. — Если ты так любишь бегать, я сделаю так, чтобы этот бег стал твоей последней памятью о свободе. Он перехватил лодыжку Ацуши. Юноша забился, пытаясь ударить мучителя свободной ногой, но Акутагава был словно сделан из стали. Он вытащил из кармана короткую металлическую рукоять — телескопическую дубинку, которую всегда носил с собой. — Нет… Рюноскэ, пожалуйста! Не надо! Я буду послушным, я клянусь! — Ацуши завыл, понимая, что сейчас произойдет. — Ты уже клялся, — холодно ответил Акутагава. Первый удар пришелся точно по голени. Звук ломающейся кости был сухим и коротким, как треск сухой ветки в лесу. Ацуши выгнулся дугой, его рот открылся в беззвучном крике, а сознание на мгновение вспыхнуло белым светом. — Это за твою ложь, — Акутагава замахнулся снова. Второй удар раздробил вторую ногу. Ацуши больше не кричал — он лишь хрипел, захлебываясь морозным воздухом. Его ноги, еще мгновение назад полные силы и жизни, теперь лежали в снегу под неестественными углами. Алая кровь быстро пропитывала белый наст, создавая жуткий контраст. Акутагава бросил дубинку в снег. Его трясло. Он посмотрел на дело своих рук — на сломленного, скулящего юношу, который теперь никогда не сможет сделать и шага без его помощи. — Теперь ты действительно мой, — прошептал Рюноскэ, поднимая обмякшее тело Ацуши на руки. — Теперь я буду твоими ногами. Твоей опорой. Твоим единственным путем. Он нес его в дом, прижимая к себе с нежностью, от которой тошнило. Ацуши то проваливался в обморок, то возвращался в реальность, ощущая, как осколки костей трутся друг о друга при каждом шаге Акутагавы. Прошло две недели. Окна в спальне Ацуши теперь были заколочены наглухо, а в комнате постоянно горел приглушенный янтарный свет. Ацуши лежал на кровати, его ноги были закованы в тяжелые гипсовые лангеты. Но боль физическая была ничем по сравнению с пустотой внутри. Акутагава изменился. Он стал пугающе тихим. Он сам менял повязки Ацуши, сам обмывал его тело, сам кормил с ложечки, игнорируя тот факт, что юноша больше не произносил ни слова. — Попробуй это, Ацуши, — мягко говорил Рюноскэ, поднося ложку с бульоном к его губам. — Повар очень старался. Тебе нужны силы, чтобы кости срослись. Ацуши не открывал рта. Он смотрел в потолок, и в его глазах не было ничего — ни ненависти, ни страха. Только мертвая, выжженная пустыня. Рюноскэ поставил тарелку на столик. Его руки дрожали. — Почему ты молчишь? Кричи на меня! Ударь меня! — он сорвался на крик, хватая Ацуши за плечи. — Я сделал это для нас! Чтобы ты не убил себя этим бегом! Почему ты смотришь на меня как на пустое место?! Ацуши медленно перевел взгляд на Акутагаву. — Вы победили, Рюноскэ, — прошептал он сухими губами. — Вы хотели куклу? Поздравляю. Вы её создали. Но не ждите, что кукла будет вас любить. Куклы не умеют любить. Они умеют только гнить. Акутагава отпрянул, словно его ударили током. Он смотрел на это бледное, измученное лицо и впервые в жизни почувствовал не триумф, а ледяной, парализующий ужас. Он получил то, что хотел — абсолютную власть. Но цена этой власти оказалась слишком высокой. Он убил душу того, кого жаждал больше жизни. В ту ночь Акутагава впервые не лег в кровать. Он сидел в кресле напротив, глядя, как спит его «сокровище», и впервые в своей жизни он молился. Не богу, в которого не верил, а самому Ацуши. Молился о том, чтобы этот тихий шепот ненависти снова сменился хотя бы тенью той живой искры, которую он сам же и растоптал. Впереди были месяцы реабилитации, попытки Ацуши убить себя и медленное, мучительное прозрение Акутагавы, которое приведет его к мысли о том, что единственный способ спасти Ацуши — это действительно отпустить его.