Эффект остекленения.

Дорога до Иокогамы выпила из Акутагавы последние силы. Каждый поворот руля отдавался вспышкой боли в груди, а кашель становился всё более влажным, металлическим. Он знал, что этот путь — в один конец. Он не планировал возвращаться. Его единственной целью было выменять жизнь Гин на свою собственную и окончательно стереть Ацуши из расстрельных списков Мафии. Он припарковался прямо у главного входа в небоскреб Портовой Мафии. Охрана на входе замерла: они видели своего бывшего лидера, человека, которого считали мертвым или дезертиром. Акутагава шел молча, его взгляд заставлял их опускать оружие. В нем не было ярости, только ледяная пустота человека, которому нечего терять. — Пропустите, — коротко бросил он. Его провели в верхний зал, где за массивным столом, в окружении теней, сидел Мори Огай. Гин стояла рядом, её руки были скованы, а к горлу приставлено лезвие одного из исполнителей. При виде брата её глаза расширились от ужаса. — Рюноскэ, нет! Уходи! — крикнула она, но её тут же заставили замолчать тем, что прижали лезвие к горлу сильнее. — Какое трогательное возвращение, — Мори мягко улыбнулся, поглаживая Элис по голове. — Я думал, горный воздух окончательно размягчил твой мозг, Акутагава-кун. Где наш маленький Тигр? Акутагава остановился в центре зала. — Он там, где ты его никогда не найдешь, Мори-сан. Я пришел не торговаться. Я пришел предложить сделку, которая тебе понравится гораздо больше. — О? И что же может быть ценнее человека, за которого дают миллиарды на черном рынке? — Моя жизнь, — Акутагава медленно развел руки в стороны. — И моя полная преданность. Я вернусь в Корпорацию. Я выполню любую грязную работу, которую ты прикажешь. Я стану твоим самым верным псом, как раньше. Но при одном условии: Гин уходит сейчас. А Ацуши остается неприкосновенным. Если хоть один твой агент приблизится к горам — я уничтожу этот город изнутри, и ты знаешь, что я это сделаю. Мори рассмеялся, и этот смех эхом отразился от мраморных стен. — Ты предлагаешь себя? Того, кто уже предал меня? Ты сломан, Рюноскэ. Ты больше не оружие, ты — обуза. Мори Огай замолчал, и тишина в зале стала настолько острой, что, казалось, о неё можно порезаться. Он медленно поднялся со своего кресла, и Элис, стоявшая рядом, внезапно перестала улыбаться, превратившись в безжизненную куклу. — Ты прав в одном, Рюноскэ. Ты можешь уничтожить этот город. Но ты забыл, что я — тот, кто научил тебя нажимать на курок. Ты пришел сюда без зубов, надеясь на мое милосердие? В Мафии нет милосердия. Есть только цена. И твоя цена — это абсолютное послушание через боль, — Мори щелкнул пальцами. Это был сигнал. Исполнитель, державший нож у горла Гин, резко замахнулся, но Акутагава был быстрее. Несмотря на кашель и слабость, инстинкты убийцы сработали мгновенно. Из его рукава выскользнул скрытый клинок. Короткий рывок — и Расёмон, воплощенный теперь не в способности, а в чистой, концентрированной ярости, вспорол воздух. — ГИН, ВНИЗ! — взревел Рюноскэ. Зал взорвался грохотом выстрелов. Охрана, скрытая в тенях, открыла огонь. Акутагава бросился вперед, закрывая сестру своим телом. Он чувствовал, как пули прошивают воздух в миллиметрах от его лица. Один из патронов зацепил его плечо, разрывая ткань серого кардигана, окрашивая его в темный, густой цвет. Он перехватил Гин за талию, выдергивая её из-под прицела, и они вместе рухнули за массивный дубовый стол Мори. — Брат! Ты ранен! — вскрикнула Гин, пытаясь зажать его рану, но он грубо оттолкнул её руки. — Двигайся к западному выходу! Живо! — прохрипел он, отстреливаясь из трофейного пистолета. Перестрелка превратилась в хаос. Зал наполнялся дымом и запахом пороха. Акутагава действовал на пределе возможностей: он выкатился из-за укрытия, снимая двоих стрелков, но третья пуля настигла его в бедро. Он упал на одно колено, и Гин, не выдержав, выхватила свои скрытые клинки, вставая впереди него. — Я не оставлю тебя здесь! — её голос сорвался на крик. В этот момент двери зала снова распахнулись, но вместо подкрепления мафии в проеме показалась фигура, которую здесь ожидали меньше всего. — Кажется, я опоздал к началу вечеринки? — раздался ленивый, до боли знакомый голос. Осаму Дадзай стоял в дверях, небрежно засунув руки в карманы своего бежевого плаща. Рядом с ним, поигрывая ножом, стоял Куникида, чье лицо выражало крайнюю степень недовольства нарушением графика. — Дадзай... — выплюнул Мори, сузив глаза. — Вооруженное вторжение? Ты рискуешь миром между организациями. — Мир — штука хрупкая, Мори-сан. Как и ваши нервы, — Дадзай усмехнулся, но его взгляд был холодным. — У меня есть должок перед этим угрюмым юношей. И, честно говоря, мне не нравится, когда мои сценарии портят. Куникида вскинул винтовку, давая короткую очередь по люстре. Зал погрузился в полумрак. — Гин, Акутагава! Уходите через балкон! — крикнул Куникида. — Машина внизу. Мы задержим их, пока не подоспела основная охрана! Акутагава попытался встать, но ноги подогнулись. Гин подхватила его под плечо. Они двигались к выходу под прикрытием дымовых шашек, которые Дадзай раскидал с истинно артистичным изяществом. — Почему... — прохрипел Акутагава, глядя на Дадзая, проходя мимо. — Потому что Ацуши-кун очень убедительно просил меня присмотреть за тобой, — шепнул Дадзай так, чтобы слышал только Рюноскэ. — Не заставляй его ждать. Ему вредно волноваться. Они прыгнули. Высота была небольшой, но приземление отозвалось в теле Акутагавы взрывом боли. Гин затащила его в припаркованную в переулке машину. Она рванула с места, оставляя позади вопли сирен и вспышки выстрелов. Весь путь до гор Акутагава провел в полубреду. Гин вела машину, одной рукой сжимая руль, а другой пытаясь удержать брата от потери сознания. Его кровь заливала сиденье, а дыхание становилось всё более свистящим. Ацуши стоял на пороге дома в горах. Он не уходил внутрь все эти часы. Когда свет фар разрезал темноту леса, он сорвался с места. Машина затормозила, едва не врезавшись в дерево. Гин выскочила первой, она была вся в копоти и чужой крови. — Ацуши! Помоги мне! Он... он теряет слишком много крови! Ацуши рванул дверь. Акутагава лежал на заднем сиденье, бледный, как мел, с закрытыми глазами. Его руки были холодными, как лед. — Нет... только не снова... — зашептал Ацуши. Он подхватил Рюноскэ на руки. Его собственные ноги ныли, кости протестовали против веса, но Ацуши не чувствовал этого. Он донес его до дома, уложил на кровать, ту самую, где Акутагава когда-то выхаживал его самого. — Гин, неси горячую воду! Аптечку! Быстрее! — Ацуши командовал четко, его голос не дрожал. Весь страх превратился в ледяную концентрацию. Он разрезал рубашку Акутагавы. Плечо, бедро, ребра — его тело было картой разрушения. Ацуши начал промывать раны. Каждое движение было наполнено такой нежностью и болью, что Гин, стоявшая рядом, отвернулась, чтобы скрыть слезы. Акутагава пришел в себя на мгновение. Он увидел лицо Ацуши, освещенное лампой. Его рука медленно поднялась и коснулась щеки юноши, оставляя на ней кровавый след. — Я... дома... — прошептал Рюноскэ. — Мы оба дома, — ответил Ацуши, прижимаясь губами к его ладони. — И больше ты никуда не уйдешь. Слышишь? Даже если мне придется приковать тебя к этой кровати. Акутагава слабо улыбнулся. Это была улыбка человека, который наконец-то нашел свой покой. Он закрыл глаза, проваливаясь в лечебный сон, зная, что его тигр теперь охраняет его сон. Прошлое было выплачено кровью. Теперь у них оставалось только будущее.

***

Прошло четыре недели с той кровавой ночи в Иокогаме. Дом в горах, который раньше казался Ацуши золотой клеткой, окончательно превратился в крепость и лазарет. Гин уехала неделю назад — Дадзай помог ей залечь на дно в тихом районе Токио, пока страсти в Мафии не утихли. Перед отъездом она долго стояла на пороге, глядя на Ацуши. — Ты спас его дважды, — тихо сказала она, сжимая руку Ацуши. — Первый раз — когда не дал ему окончательно превратиться в зверя. Второй — когда вытащил с того света после Мори. Пожалуйста… не дай ему снова сломаться. Ацуши тогда ничего не ответил, лишь крепче сжал её пальцы. Он знал: теперь Рюноскэ — его ответственность. Утро началось с привычных ритуалов. Ацуши встал первым. Его ноги уже почти не болели, лишь иногда, на смену погоды, в костях просыпался старый шепот. Он спустился на кухню, заварил крепкий чай и приготовил легкий завтрак. Акутагава был слаб. Пули задели легкое и раздробили кость бедра. Теперь он был тем, кто не мог встать без помощи. Он лежал в спальне, глядя в окно на проплывающие облака, и в его глазах больше не было того обжигающего огня власти. Там была тихая, покорная грусть. Ацуши вошел в комнату с подносом. — Доброе утро, — сказал он, ставя завтрак на тумбочку. — Сегодня солнце. Давай попробуем выйти на террасу? Акутагава медленно повернул голову. Его лицо оставалось бледным, но на щеках начал появляться здоровый оттенок. — Я… я справлюсь сам, Ацуши. Тебе не нужно таскать меня. — Перестань, — Ацуши мягко, но настойчиво перебил его. — Ты сам учил меня, что гордость — это балласт. Сейчас ты мой пациент. Ацуши помог ему сесть. Это было странное чувство — касаться Акутагавы так близко, не чувствуя угрозы. Он обхватил Рюноскэ за талию, помогая перебраться в инвалидное кресло — то самое, в котором когда-то сидел сам. Акутагава вздрогнул, когда их тела соприкоснулись, но не отстранился. — Ирония судьбы, — прохрипел Акутагава, когда Ацуши вез его по коридору. — Теперь я — твоя тень. — Ты — не тень, Рюноскэ. Ты — человек, который вернулся домой. На террасе было свежо. За время их борьбы ирисы, о которых говорил Акутагава, расцвели. Весь склон под окнами был усыпан глубокими синими и фиолетовыми цветами. Ацуши опустился на колени перед креслом Акутагавы, как тот делал когда-то. Он взял его худые, исчерченные шрамами ладони в свои. — Посмотри на меня, — попросил Ацуши. Рюноскэ опустил взгляд. В этом взгляде было столько стыда и обожания одновременно, что у Ацуши защемило в груди. — Я долго думал обо всем, что произошло, — начал Ацуши, поглаживая большими пальцами костяшки рук Акутагавы. — О подвале, о боли, о том, как ты меня ломал. Я думал, что никогда не смогу проснуться без крика. Но в этих горах… в твоем молчании, в твоем чае по утрам я нашел что-то другое. Ты уничтожил старого Ацуши, это правда. Но ты же и вырастил нового. Акутагава судорожно вдохнул. — Я не заслуживаю твоего прощения, — прошептал он. — Я монстр, который просто надел маску. — Тогда я тоже монстр, — улыбнулся Ацуши, и в этой улыбке была мудрость, купленная дорогой ценой. — Потому что я люблю этого монстра. Я люблю тебя не за то, что ты сделал, а за то, что ты готов был умереть, чтобы я снова пошел. Ацуши достал из кармана тот самый медальон, который Акутагава отдал ему перед уходом в Мафию. — Ты просил меня бежать. Но я вернулся. И я никуда больше не уйду. Он потянулся вверх и впервые сам, по своей воле, поцеловал Акутагаву. Это был поцелуй, в котором смешались вкус соли, горького прошлого и сладкого будущего. Акутагава ответил на него с отчаянием утопающего. Его руки, всё еще слабые, запутались в светлых волосах Ацуши. — Останься со мной, — прошептал Акутагава в его губы. — Я построю для тебя мир, где не будет боли. Клянусь. — Мир без боли невозможен, Рюноскэ. Но мы можем делить эту боль на двоих. Тогда она станет выносимой. Вечером, когда туман снова начал ползти между елями, они сидели у камина. Акутагава читал книгу, а Ацуши лежал, положив голову ему на колени. Огонь отбрасывал блики на их лица. Больше не было цепей. Не было страха. Было только бесконечное, звенящее спокойствие двух изломанных душ, которые нашли способ срастись вместе. — Ацуши? — позвал Рюноскэ, отрываясь от чтения. — М-м? — Завтра… давай посадим еще цветов. Я видел семена белых лилий в кладовой. — Обязательно, — Ацуши закрыл глаза, засыпая под стук сердца человека, который когда-то был его кошмаром, а стал его единственным смыслом. За окном шумел лес, охраняя их покой. Иокогама с её интригами, Мафия и кровь остались где-то в другой жизни. Здесь, среди скал и ирисов, началась их настоящая история. История о том, как из пепла ненависти может вырасти самая странная, но самая крепкая любовь на свете.