Эффект остекленения.

Прошло полгода с момента возвращения Акутагавы из Иокогамы. Жизнь в горном поместье окончательно вошла в ту стадию спокойствия, которую раньше оба сочли бы невозможной. Это было время «мелких шагов» — как в прямом, так и в переносном смысле. Ацуши проснулся от того, что в комнату заглянуло солнце, окрасив сосновые стены в медовый цвет. Он не вскочил, как раньше, от фантомного звона цепей. Он просто потянулся, чувствуя, как мышцы ног — теперь уже крепкие и послушные — приятно напрягаются. Справа от него на широкой кровати лежал Акутагава. Его сон был чутким и неспокойным. Рюноскэ лежал на спине, его грудь вздымалась неровно, со свистом — последствие пробитого легкого давало о себе знать при каждой смене погоды. Ацуши приподнялся на локте, рассматривая его лицо. Без маски мафиози Акутагава казался почти прозрачным. Шрам на скуле, полученный в штабе, побледнел, но всё еще отчетливо выделялся на бледной коже. Ацуши осторожно протянул руку и коснулся кончиками пальцев переносицы Рюноскэ. Тот мгновенно открыл глаза. Секунду в них плескалась готовность убивать, но, сфокусировавшись на золотистых глазах Ацуши, он выдохнул и расслабился. — Ты рано сегодня, — прохрипел Акутагава. Его голос по утрам всегда был похож на шелест сухих листьев. — Хотел застать туман, пока он не ушел в долину, — Ацуши улыбнулся и, перегнувшись через него, коснулся губами его лба. — Температуры нет. Это хорошо. Ацуши встал. Его походка была уверенной, лишь едва заметная заминка при шаге на левую ногу напоминала о том, что кости когда-то были превращены в крошево. Он надел мягкий хлопковый халат и подошел к шкафу, доставая вещи для Акутагавы. Теперь выбор одежды был его прерогативой: он сознательно исключал всё жесткое, черное и колючее, заменяя это кашемиром и льном. После завтрака, который состоял из овсянки с медом и того самого какао (традиция, которую они не смели нарушать), наступило время процедур. Роли зеркально поменялись. Теперь Ацуши помогал Акутагаве дойти до ванной. Рюноскэ сильно хромал: Мори не пощадил его сухожилия, и правая нога Акутагавы почти не слушалась его ниже колена. Он опирался на плечо Ацуши, и каждый этот шаг был для него уроком смирения. Тот, кто когда-то ломал чужие жизни, теперь зависел от силы того, кого пытался уничтожить. — Сядь сюда, — Ацуши подставил табурет в душевой кабине. Он включил теплую воду и начал аккуратно намыливать спину Акутагавы. Кожа Рюноскэ была атласом, испещренным рубцами. Ацуши знал историю каждого из них: вот этот длинный — от цепей палачей Мори, этот поменьше — след от пули. Он водил губкой по этим отметинам с такой тщательностью, словно пытался стереть саму память о боли. — Ацуши, — тихо позвал Акутагава, когда струи воды стекали по его лицу. — Тебе не противно? — О чем ты? — Ацуши замер, держа руку на его плече. — Я… я изуродован. Мое тело — это памятник моим грехам. А ты… ты смотришь на меня так, будто я сделан из хрусталя. Ацуши отложил губку, зашел в кабину и сел перед ним на корточки, невзирая на то, что его одежда мгновенно намокла. Он взял лицо Акутагавы в свои ладони. — Рюноскэ, послушай. Когда ты мыл меня в Иокогаме, ты видел во мне свою собственность. Когда я мою тебя здесь — я вижу свою любовь. Твои шрамы — это цена, которую ты заплатил за мою свободу. Как они могут быть противны? Акутагава закрыл глаза, и пара слезинок смешалась с каплями воды на его щеках. Он притянул Ацуши к себе, утыкаясь лбом в его шею. В этом жесте было столько беззащитности, что Ацуши на мгновение показалось, будто он держит на руках не мужчину, а израненную птицу. Вторую половину дня они провели в библиотеке. Это было их любимое место. Огромные окна выходили на запад, и на закате комната наполнялась багряным светом. Ацуши работал над каталогизацией старых книг, он нашел в этом покой и смысл. Акутагава сидел в глубоком кресле, укрыв ноги пледом, и пытался писать. После ухода из мафии в нем проснулась старая тяга к поэзии, которую он долго подавлял. Его пальцы, привыкшие к рукоятке пистолета, теперь учились держать перьевую ручку. — Послушай это, — Акутагава поднял голову от тетради. — «Снег на вершинах не тает, но сердце нашло весну в тени ирисов…» Дальше не идет. Слишком пафосно? Ацуши отвлекся от книг и подошел к нему. Он сел на подлокотник кресла, перебирая черные пряди волос Рюноскэ. — Нет. Это ведь правда. Твоя правда, милый. — Знаешь, — Акутагава отложил тетрадь и обнял Ацуши за талию, притягивая ближе. — Иногда мне кажется, что всё это не по настоящему. И что этот дом, эти горы, ты… это просто сон или я умер в тот день в штабе Мори и сейчас я вижу предсмертный бред моего мозга. Ацуши наклонился и нежно прикусил его за мочку уха, заставив вздрогнуть. — Больно? — Немного. — Значит, не спишь. Галлюцинации не умеют кусаться. Акутагава тихо рассмеялся — редкий, драгоценный звук, который Ацуши коллекционировал как жемчуг. Рюноскэ полез в карман своего кардигана и достал оттуда что-то небольшое, завернутое в бархатную ткань. — Я хотел сделать это официально, когда смогу твердо стоять на ногах, — начал он, и его голос задрожал. — Но я понял, что ждать идеального момента — значит тратить время, которого у нас и так не слишком много. Он развернул ткань. Там лежало кольцо. Простое, из белого золота, с гравировкой внутри. — Здесь написано «Aeterna». Вечность. Ацуши… я не прошу тебя принадлежать мне, как раньше. Я прошу тебя позволить мне принадлежать тебе. До последнего вздоха. Ацуши смотрел на кольцо, и его глаза наполнились слезами. Он вспомнил «кольцо из плоти и мышц», которое душило его в Иокогаме. И посмотрел на это маленькое кольцо, которое обещало только одно — преданность, вечную любовь и счастье. — Да, — выдохнул Ацуши. — Да, Рюноскэ. Акутагава надел кольцо на его палец. Его рука всё еще немного дрожала, но когда он коснулся губами костяшек Ацуши, в этом жесте была такая сила, перед которой пасовали любые армии мира. Ночь опустилась на горы, укрывая их поместье густым одеялом звезд. Они лежали в темноте, слушая дыхание друг друга. Боль никуда не исчезла — она осталась в их походках, в их шрамах, в их кошмарах, которые иногда всё еще возвращались. Но теперь эта боль была не стеной между ними, а фундаментом их общего дома. Они больше не были похитителем и жертвой. Они были двумя выжившими, которые выбрали жизнь друг в друге.

***

Прошел год. Май в горах выдался ослепительно ярким, словно сама природа решила отпраздновать их окончательное исцеление. В этот день солнце стояло в зените, превращая альпийские луга, окружавшие их дом, в бескрайнее море колышущегося золота и изумруда. Ацуши первым выбежал на террасу. На нем были только легкие льняные брюки и свободная рубашка, которую он даже не стал застегивать. Он обернулся, сияя такой улыбкой, от которой, казалось, меркли солнечные лучи. — Рюноскэ! Скорее! Ты только посмотри на это! Акутагава вышел следом. В его движениях больше не было скованности или болезненной осторожности. Месяцы изнурительных тренировок, йоги и упорства Ацуши сотворили чудо. Он больше не хромал. Его тело, когда-то исхудавшее и изломанное, налилось здоровой силой. Он остановился на краю террасы, подставляя лицо теплому ветру. — Трава сегодня пахнет прекрасно, — тихо произнес он, и в его голосе не осталось ни капли былой горечи. Ацуши, не дожидаясь ответа, спрыгнул с крыльца прямо в густую траву. Он сбросил сандалии, чувствуя подошвами ног прохладу земли и мягкую колкость стеблей. — Догоняй! — крикнул он, срываясь на бег. И он бежал. Настоящим, полным сил бегом. Его ноги, когда-то раздробленные и безжизненные, теперь толкали его вперед с невероятной легкостью. Он не чувствовал ни боли, ни страха — только животный восторг от того, что его тело слушается его. Акутагава на мгновение замер, глядя на эту стремительную белую фигуру среди цветов. Его сердце забилось чаще, но не от яярости, как раньше, а от чистого, незамутненного восхищения. Он тоже скинул обувь. Ощущение живой травы под босыми ступнями было непривычным, почти интимным. Он рванул следом. Они бежали по полю, утопая в цветах по колено. Воздух звенел от стрекота цикад и их собственного смеха. Акутагава быстро нагонял. Его шаг был длинным и хищным, но теперь это была погоня ради игры, а не ради обладания. Когда он почти настиг Ацуши, тот резко обернулся, и они оба, не удержавшись на склоне, повалились в траву. Они катились по мягкому склону, путаясь в руках и ногах, пока не замерли в самом низу, тяжело дыша и глядя в бесконечное синее небо. — Мы… мы бежали, — выдохнул Ацуши, задыхаясь от смеха. Он повернулся на бок, опираясь на локоть и глядя на Акутагаву. — Ты видел? Мы просто бежали! Рюноскэ лежал, раскинув руки, его грудь мерно вздымалась. На его щеках горел румянец, а волосы спутались и забились травинками. Он посмотрел на свои ноги, затем на ноги Ацуши — крепкие, загорелые, живые. — Видел, — Акутагава улыбнулся — открыто, без тени привычной меланхолии. — Это было… невероятно! Он потянулся к Ацуши, обхватил его за талию и притянул к себе, увлекая в подобие танца прямо лежа на траве. Они кружились, переплетаясь, словно два лепестка, подхваченные ветром. Ацуши закинул голову назад, смеясь в самое небо, и Акутагава подхватил этот смех. Это был звук их окончательной победы. Рюноскэ приподнял Ацуши над собой, глядя на него снизу вверх. Солнце слепило, создавая вокруг головы юноши сияющий нимб. В этот момент Ацуши действительно казался божеством — существом из чистого света, которое милостиво решило спуститься к нему, грешнику, в эту зеленую долину. — Я люблю тебя, — прошептал Акутагава. Это не было приказом или клятвой на крови. Это была простая констатация факта, такая же естественная, как дыхание. Ацуши замер, его взгляд стал нежным и глубоким. Он наклонился, касаясь своим носом носа Рюноскэ. — Я знаю, — ответил он. — И я люблю тебя. Больше всего на свете. Они замерли в объятиях друг друга среди бесконечного поля ирисов и диких трав. Больше не было ни шрамов, ни воспоминаний о подвалах, ни мафии. Было только это бесконечное "сейчас", залитое солнцем, пахнущее природой и свободой. Они наконец-то были по-настоящему свободны. Друг в друге.

— Конец —