Истинный Рысевич

      Тесная камера центральной колонии строгого режима города Зверополис. Ужасное место, в котором не пожелаешь оказаться даже врагу. Здесь нету абсолютно ничего, за исключением базовых потребностей в виде туалета и койки. Заключённых кормили чем-то похожим на эмульсию, но в разы мерзотнее. И именно здесь сидят Китти, Кэтрик, Пуберт и, конечно, виновник «торжества», Милтон Рысевич.       Да, именно здесь. Семья интеллигентов с аристократическими манерами сидит в одной колонии с каннибалами и самыми жестокими педофилами. Во время оглашения приговора на закрытом заседании суда физиономия Милтона представляла ничего, абсолютно ничего: ни страха, ни спокойствия, ни чувства вины, ни безнаказанности, но в голове он понимал, что всё, что строили он, его отец и отец отца, разрушилось в миг. Глава мафии, который держал в ежовых рукавицах несколько поколений мэров, в тот момент выглядел как жалкий щенок, готовый сквозь землю провалиться.       — Граждане Милтон Рысевич, Кэтрик Рысевич, Китти Рысевич, Пуберт Рысевич, вы обвиняетесь в преступлениях по следующим статьям уголовного кодекса города Зверополис: статья 842 (геноцид), статья 90 (угроза жизни и здоровью), статья 159 (мошенничество), статья 340 (получение взятки), статья 341 (дача взятки), статья 200 (терроризм), статья 7 (покушение на преступление). Граждане Рысевичи, вы признаёте свою вину?       — Признаю, ваша честь, — промямлил Пуберт.       — Признаю, ваша честь, — сказал Кэтрик, который обыкновенно всегда был на сарказме.       — Признаю, ваша честь, — намеренно невинным голосом сказала Китти, думая, что голос сделает своё дело.       Настала очередь Милтона. Тот промолчал, давая понять, что честным суд он не считает.       Судья отошла к присяжным и что-то обсуждала на протяжении десяти минут.       — По итогам совещания присяжных выносится приговор: пожизненное заключение без возможности условно-досрочного освобождения, — сказала судья, словно острым клинком разрезала династию Рысевичей на до и после.       Общественность, естественно, была в восторге: справедливость торжествует! Ник Уайлд и Джуди Хоппс получили золотые звёзды почёта и по праву вошли в зал славы города Зверополис, и тут понеслось: бесконечные интервью, приглашение в ток-шоу, в которых, безусловно, не забывали перемывать косточки Рысевичам и не переставали рыться в их грязном белье. Дошло до того, что Джуди и Ника стали помещать на плакаты социальной рекламы по привлечению кадров в полицию: «МУЖЕСТВО. СМЕЛОСТЬ. ОТВАГА» красовалось по всему городу, начиная со спальников, заканчивая билбордом напротив мэрии. Они были на пике своей славы.       Прошло около полугода с того позорного суда, но по ощущениям рысей — все 10 лет. Неизвестное время суток, Кэтрик и Китти опять ссорятся из-за какой-то херни, которая не имеет не то что перспективной, но ещё и нынешней пользы. Пуберта в камере не было. Милтон дремлет на своей «бетонной» шконке, здорового сна он не получал уже приличное время, от чего у него начала ехать психика и стал особенно агрессивным.       Милтон очень часто думал о побеге или взятке охранникам, но, учитывая, какая зарплата у этих работников, взятки их явно не особо интересуют. Но вот, именно в один из обыденных тюремных дней, во время дрёма, он вспомнил номер своего адвоката, который, как назло, забыл через два дня после заключения.       Тот проснулся в холодном поту, еле-еле успев продрать глаза, которые были наполнены слезами из-за слишком яркого света и, в какой-то мере, от радости, и начал судорожно нажимать тревожную кнопку, которая находилась в их камере (камера представляла собой бетонный саркофаг с единственной лампочкой под потолком). Охрана, а именно громила-носорог, пришла после десятого нажатия на кнопку.       — Отведите меня к телефону, это срочно!       — Очередь, — спокойно сказал охранник-носорог, которого Рысевичи видели в первый раз.       — Может, договоримся? Ну нельзя же так, чтобы выхода не было совсем!       — Вы 36-й в очереди, что непонятно? — охранник явно начинал злиться.       — Я вашу контору прикрою к чертям, дайте телефон!       — Ты заебал, таких, как ты, тут ещё двести человек, поэтому закрой пасть и жди молча, — устало прорычал охранник, понимая, что Милтон ничего ему не сделает. Рысевич почувствовал некоторую опустошённость, но спустя какое-то время быстро пришёл в себя. Это ощущение было для него не ново.       Прошла неделя. Очень долгая неделя. Неделя по принципу «сон-пища-сон с открытыми глазами». Он вспоминал те времена, когда с его мнением считались, когда ссора с ним могла стоить целой карьеры, ведь Рысевичи, подобно осьминогам, пробирались в каждую сферу жизни и влияния в Зверополисе, начиная с доли в компании по производству йогуртов, заканчивая теневым руководством Мегаполиса.       Милтон потерял всякую надежду на получение адвокатской помощи, но ради интереса нажал на тревожную кнопку, чтобы узнать по поводу очереди:       — Что по местам к телефону?       — Свободно. Пройдёмте.       В моменте Милтон почувствовал некоторое облегчение, шок, эйфорию и лёгкую надежду на выход отсюда. Наконец, спустя пять минут ходьбы по долгим длинным коридорам, они оказались в телефонной комнате, где стоял один единственный аппарат. Рысевич начал по памяти набирать номер адвоката:       — Шесть, пять… — мысли его путались, понимая, что ошибка переведёт его в конец огромной очереди. — Тринадцать, один, один… один? — он понял, что запутался и забыл следующую цифру. Тот наугад решил нажать 6…       — Слушаю, — прозвучал недовольный голос в трубке.       — Милтон Рысевич, соедините меня с адвокатом!       — Рысевич? Это тот, который стены изобрёл? — голос стал оживлённее.       — Соеди… — Милтон не успел ничего договорить.       — Знайте, у меня подруга — рептилия. Она вас проклинает и желает смерти. Как и я. Сдохните, вы позор хищников, — телефон повесили. Были слышны только длинные безысходные гудки, намекая, что никакого шанса на продолжение нет и навряд ли будет.       Ему впервые в осознанной жизни хотелось разрыдаться. Он — самая важная персона в Зверополисе — позор хищников. В голове была буря эмоций, начиная с истерии, заканчивая яростью и желанием застрелиться. Вся самооценка, что так долго строилась, была обрушена простым предложением.       Сердце колотилось так бешено, что мир начал плыть перед глазами. Ноги стали ватными, но покалывания в них становились всё сильнее и сильнее. Голова закружилась, и он еле удержался на ногах, дабы не упасть на телефон. Зрачки расширились до своего пика, это было видно невооружённым взглядом. Он был очень похож на маленького рысёнка, забывшего стих перед всем классом, когда между одноклассниками начинаются смешки и перешёптывания.       Наконец, его вывел из транса охранник:       — Встреча окончена.       Милтон не сказал ничего. Он хотел что-то ответить, но как ни пытался он достать воздух губами, ничего не получалось. В его горле застрял ком шерсти, который будто унизительно оставлял маленькую воздушную щёлку, не давая умереть, но при этом не давая дышать.       Наконец пик «панической атаки», как это записали в протоколе, прошёл, и Рысевич медленно дошёл до охранника.       Не обращая никакого внимания на осанку, за которой он всегда так тщательно следил, он прошёл с охранником до камеры. Никто не спросил у него в камере, как дела. Всем было плевать на него. Его «любящие» сын и дочь отвернулись от него после заключения, когда из теневого главы города он превратился в жалкое млекопитающее, ничем не отличающееся от других.       В комнате он просто лёг на кровать с единственным желанием: умереть и никогда не проживать эту жизнь снова. Прошло пять минут, Милтон уснул с грузом личного позора. Ему снилось, что лично эту домохозяйку подселяют к нему в камеру, что оставшиеся дни он будет вынужден слушать тонны оскорблений и нравоучений от зверя, которого он не знает от слова совсем, кроме того, что её номер порушил весь внутренний мир Рысевича-Старшего. Милтон спал и видел этот кошмар, он потел настолько сильно, что его дети, которые в колонии обращали на него мало внимания, подумывали вызвать лекаря, полагая, что у отца началась лихорадка.       Сам «больной» понимал, что это сон, лишь его больная фантазия от той оторопи, он чувствовал это ужасное чувство жара от пота во сне, он хотел открыть глаза, он хотел доказать себе, что это не так, но силы, чтобы открыть веки и выйти из сна, пропали. Он спал лицом к другим койкам, и именно тогда его дети впервые увидели то, что отец никогда себе не позволял: отпустить невольную скупую слезу. Не от печали, а от осознания того, что дно, на которое он упал, илистое, а не песчаное, и что усилия, которые придётся приложить, будут несопоставимы с конечным результатом. Именно тогда все трое поняли, что с отцом случилось что-то действительно страшное и серьёзное.       Прошло 12 часов сна Милтона. Наконец, с трудом продрав глаза, тот увидел по-настоящему необычную картину: все трое, даже такой изгой, как Пуберт, активно что-то обсуждают. Когда отец подал первые признаки жизни в виде подъёма с постели, «заседание» прекратилось. Все смотрели на него. Они все почувствовали груз на душе и сопереживание. Не от искренней любви, а от простой эмпатии, которая пробудилась в детях после такой неподдельной вещи, как слеза отца.       И вот, впервые в жизни, Кэтрик, самый лицемерный из наследства, спросил у отца:       — С тобой всё нормально?       Милтон приходил в себя после полудрёма.       — Чё тебе надо? — для Милтона это была нормальная манера общения с детьми.       В Милтоне переклинило. Что-то случилось. И это что-то ни в коем разе нельзя игнорировать. Это был знак, катализатор того, что больше так нельзя. Милтон — ферзь, но не пешка, и даже при шахе на доске ферзь остаётся им, а не превращается в пешку. Он на сей раз спокойно нажал на кнопку вызова персонала. Охрана пришла довольно быстро.       — К телефону, — властным тоном сказал Милтон.       — Очередь, — таким же властным тоном ответил охранник.       — Сколько?       — Тебя ебать не должно, — послышался ответ с усмешкой, переходивший в смех.       Обычно Рысевич отвечал угрозой, но конкретно в этот раз пошёл через дипломатию:       — Понял. Теперь ближе к сути, — на редкость спокойным тоном начал Отец.       — Давай расставим все точки. Что ты из себя представляешь? Ты — хищник (в тот момент его не волновало, что носороги — травоядные), и я хищник. Только ты занимаешься неблагодарной работой, а я имею какие-никакие связи. Мои связи здесь — это вон тот охранник. — Рысевич указал на второго охранника в углу коридора. — Я с ним в хороших отношениях, и мне ничего не стоит за небольшую сумму заставить его перерезать тебе глотку, пока спишь. Поэтому скажи, пожалуйста, какой я в очереди?       Оппонент явно разнервничался и трясущимися руками посмотрел в блокноте. По лбу стекал холодный пот. При этом жалкие попытки побороть страх и панику превращались лишь в ещё большие.       — Вы второй, сэр, — по голосу было ясно, что тот пытается скрыть страх, но получилось очень плохо.       Прошло пять минут, и тот же охранник, пропотевший, со стиснутыми зубами, от которого не оставалось ничего мужественного, сам подошёл к камере Милтона, чтобы провести в телефонную комнату. Спустя те же самые пять минут они пришли к телефону, и Рысевич начал набирать цифры явно увереннее, чем тогда.       — Адвокатская фирма «Землеройкин и партнёры», слушаю вас.       — Милтон Рысевич, соедините с адвокатом.       — Перевожу на адвоката Лемманда Землеройкина.       В трубке раздался один короткий гудок и послышался высокий мужской голос:       — Лемманд Землеройкин, я вас слушаю.       — Это Милтон Рысевич, ваш клиент.       — Рысевич? Да, помню, я вас всё ещё слушаю.       — Нам надо встретиться.       — Вы уверены? Это влетит вам в копеечку, а надежда на освобождение крайне мала.       — Не спорьте, приезжайте в ближайшее свободное время, это срочно, вам надо выполнить мою просьбу.       — Хорошо, ближайшее время — 17:00 в пятницу через неделю.       — Жду вас. И не опаздывайте.       По голосу было понятно, что адвокат сглотнул.       — Хорошо, ждите.       Трубка была повешена самим Рысевичем. Он не любил долгие разговоры по телефону, придерживаясь позиции, что все важные дела обсуждаются лично и без посторонних глаз. Милтон подошёл к ещё не отошедшему от того диалога охраннику, чтобы тот провёл его до камеры. Дойдя до комнаты, он спокойно сел на койку и исподтишка смотрел на детей, вновь что-то бурно обсуждающих…