Clean

Джонатан Пайн не открывает глаз. Его не существует — а значит, и открывать нечего. Алекс Гудвин тоже не открывает глаз — он мёртв, бесповоротно мёртв, разнесён в клочья человеком, что сейчас тихо шепчет над ним. Мэтью Эллис глаза открывает. Так положено. Положено позволить шепчущему мужчине — тому, кто накачал его алкоголем и кокаином — помочь подняться. — Всё ещё нетвёрдо стоим на ногах? — мурлычет Тедди, рука держит талию. Мэтью подташнивает. Кашель выталкивает остатки воды, что успела просочиться в лёгкие. Рядом на полу опрокинутый цветочный горшок, земля рассыпана повсюду. Как это вышло — неясно, но ясно другое: Мэтью (то есть он сам) основательно одурманен, и вполне уместно было бы поставить этот горшок вертикально и опорожнить в него желудок. Пока происходит именно это, Тедди тихо посмеивается рядом. — А я-то думал, ты уже достаточно измазался, когда угробил мой цветок. Кажется, стоит тебя...очистить. — Ага, — отвечает Мэтью, вытирая рот и чувствуя, как желудок наконец приятно пустеет. Он принимает стакан холодной воды и делает глоток. Джонатан — не делает. Джонатан — давно забытая фантазия. Джонатан не блюёт в чужие цветочные горшки и не произносит ни слова, когда пьян или под кайфом (или, как сейчас, и то и другое). Но Мэтью — произносит. Нужные слова, правильные слова. И сейчас Мэтью позволяет Тедди отвести себя в душевую. Опустившись на скамью — в голове чуть проясняется — Мэтью пытается расстегнуть пуговицы на рубашке. Пальцы предают его. Джонатан Пайн справился бы, но здесь нет Джонатана Пайна. — И руки не слушаются? — Тедди цокает языком у самого лица. — Лучше позволь мне помочь. — Обычно я не такой беспомощный, — хвастается Мэтью. Он вечно хвастается тем, что не вполне соответствует истине. Джонатан не стал бы хвастаться, даже если б мог. Его правда слишком уродлива для подобного. — Тут нечего стыдиться, — Тедди целует в лоб, расстёгивая рубашку. Тедди и раньше это делал — целовал, имеется в виду. В первый раз Мэтью слегка удивился, но не возражал. Возражать не положено. Джонатан лишён права голоса — Джонатана не существует. И к лучшему: вдруг бы решил, что тоже не возражает, — а это бы всё безмерно усложнило. — Эй, — Тедди похлопывает по щеке. — Всё в порядке. Просто устал немного. — Думаю, не стоит оставлять тебя тут одного, а? — Пожалуй, — соглашается Мэтью. Ему нужно, чтобы Тедди оставался рядом — не хотелось бы свалиться и расколоть череп о кафельный пол. Пьяный или трезвый, Джонатан в помощи не нуждался бы. Хорошо, что Джонатана здесь нет. Шумит вода; Мэтью заканчивает раздеваться, и столь же обнажённый Тедди помогает встать под струи душа. — Не собираюсь мочить одежду ради тебя, — поясняет Тедди. Логично, но и предельно ясно, к чему всё идёт. Впрочем, ничего страшного в этом нет — для этого Мэтью здесь и находится. Под струями воды — снова поцелуй в лоб. Затем губы скользят к щеке, а потом Тедди приоткрывает рот в недвусмысленном приглашении, замерев в нескольких дюймах от его лица. Мэтью касается языком своей нижней губы и убирает его обратно. Достаточный намёк — Тедди подаётся вперёд и целует в уголок рта. Мэтью поворачивается навстречу. Как положено. Как Джонатан никогда бы не сделал. Кончик пальца очерчивает контуры тела — скользит от впадины под мышкой вниз, к талии. Мэтью вздрагивает — и расслабляется. Джонатана сейчас здесь нет. К пояснице прижимается чувственная ладонь, пальцы неспешно пробираются к ложбинке между ягодиц. Мэтью выражает разрешение лёгким вздохом удовольствия. Где-то в глубине Джонатан пытается вставить слово. Мэтью выдыхает снова — права голоса Джонатану не дано. Теперь во рту — томный язык, палец мягко постукивает у входа, намыленный член ласкает неторопливая рука. Всё это должно принадлежать Мэтью. Уже не вполне ясно, что так оно и есть. И это совсем нехорошо. Мэтью полагается наслаждаться происходящим, но блаженство тает по мере того, как Джонатан получает всё больше. Джонатану следует убраться к чёртовой матери — немедленно, сию же секунду — и позволить Мэтью завершить начатое. Тедди погружает палец. Мэтью хмурит брови, Джонатан резко выдыхает, и тогда он спрашивает: — Слишком? — Нет, — пытается произнести Мэтью. Но слово теряется, когда Джонатан стонет в губы Тедди. Мэтью впивается ногтями в ладони. Напряжение не того рода грозит пустить под откос всё удовольствие. Джонатаново напряжение. Оно останется. Джонатана не существует сейчас, но когда-нибудь он будет. У Мэтью нет будущего, неважно, что Мэтью чувствует по этому поводу, ему не придётся бороться с последствиями. Мэтью может подаваться навстречу этим умелым рукам, открывающим врата в неизведанное царство наслаждения, без единой заботы на свете — покуда это угодно Тедди. Потому что Джонатан никогда раньше не был с мужчиной (он не знал, что для него это возможно), но если это нечто, способное доставить Джонатану удовольствие (нечто, что Мэтью не заберёт с собой, растворившись в эфире после выполнения своего предназначения), то испытывать его следует явно не с этим человеком. Сыном худшего человека на земле, более чем достойным преемником Ропера. Человеком, которого, возможно, придётся убить в конце всего этого (или по меньшей мере упрятать за надёжные решётки). Джонатану незачем открывать сокрытую часть себя лишь для того, чтобы она оказалась запятнана этой мешаниной неуместной вины. Но он в беде, потому что Тедди уже ведёт языком вдоль ключицы. И знакомит Джонатана (не Мэтью) с чувствительными местами, о существовании которых тот едва подозревал. Меньше всего ему нужен привкус языка Тедди в памяти, когда мёртвые глаза станут являться во снах — рядом с отцовскими. — Уже почти, м? — Тедди целует его горло. — И ведь не так уж долго пришлось стараться. Мэтью пытается вернуть себе власть. — Да, — выдыхает он и пытается кончить — устроить приятный беспорядок в доказательство своей безупречной сговорчивости. Но ничего не выходит, потому что Мэтью здесь больше нет, теперь есть только Джонатан. Его голодное сердце не раз заводило его в неприятности, и эта неприятность — такое хрупкое открытие, которое он не в силах не присвоить себе сейчас (даже если однажды это его уничтожит). Поэтому один лишь Джонатан чувствует, как эрекция Тедди касается его бедра (и один лишь Джонатан гадает, что будет дальше), а затем… взрывается.