Солнце Ахайи

Дни после взрыва на совете текли странно. Придворные шарахались от Чимина, как от голодной пантеры, но в их страхе появилась нотка почтительного ужаса. Он не был больше просто чужим, холодным супругом. Он стал силой. Непредсказуемой, опасной, но неоспоримой. И сила, как выяснилось, вызывает не только ненависть, но и лояльность ― особенно у тех, кто устал от бестолковости и коррупции. Юнги же, казалось, отбросил все оставшиеся сомнения. Он не просто советовался с Чимином. Он стал делить с ним власть. Карты пограничных застав, сводки разведки о передвижениях Империи Лиан, списки доверенных командиров ― всё это теперь лежало на столе в покоях Чимина. Он изучал их не как диверсант, а как союзник, чья судьба, хочет он того или нет, теперь намертво сплелась с судьбой Ахайи. Эта ответственность была тяжёлой и… откровенно пугающей своей естественностью. Однажды поздно вечером, когда они вдвоем работали над планом реорганизации караванной стражи, Юнги отложил перо и, не глядя на Чимина, сказал: — Знаешь, что самое странное? В самые отчаянные моменты, когда голова уже отказывается соображать, я ловлю себя на мысли: «А что бы на это сказал Сокол?» Чимин, чертивший схему на кальке, замер. Его пальцы непроизвольно сжали перо так, что костяшки побелели. — Сокол? ― его голос прозвучал неестественно ровно. — Глупо, да? ― Юнги с горькой усмешкой потёр переносицу.― Это… был мой тайный собеседник. По переписке. Давно. Мы спорили об управлении, о философии, обо всём. У него был ум, похожий на отточенный клинок. Иногда твои реплики, твоя безжалостная логика… они напоминают мне его. Жаль, что эта переписка закончилась. В комнате стало тихо. Тикали только песочные часы. Чимин чувствовал, как кровь стучит в висках. Он смотрел на профиль Юнги, освещённый дрожащим пламенем масляной лампы, и в голове у него всё рушилось и складывалось заново с головокружительной скоростью. Его тайный собеседник. Источник. Это был Юнги. Всегда был. Человек, чьи письма стали для него отдушиной, чьи мысли он так ценил… и чьи якобы написанные издевки стали ядом, отравившим его душу. — Почему… закончилась? ― с трудом выдавил он. Юнги пожал плечами, всё ещё глядя в пустоту. — Жизнь вмешалась. Долг. Необходимость стать тем, кем я сейчас являюсь. ― Он тяжело вздохнул.― Иногда мне кажется, я сжёг тогда не просто письма. Я сжёг лучшую часть себя. Ту, что могла просто думать и спорить, не неся ответственности за жизни. Он сжёг письма. В ту же ночь, что и Чимин. Не из презрения, а из отчаяния. От осознания той же самой ловушки долга. Чимин встал. Его движения были скованными, механическими. Он подошёл к потайному ящику в своем резном ларце, где лежал тот самый, привезённый из Сонграка, набор фальшивок. Рука дрожала, когда он доставал оттуда не фальшивое письмо, а… свою реликвию. Единственное настоящее, уцелевшее письмо от «Источника», которое он не смог сжечь тогда, в Сонграке. Оно было зачитано до дыр, помято, но сохранено. В нём говорилось о гибкости закона и силе потока. О реке в пустыне. Не говоря ни слова, он вернулся к столу и положил пожелтевший лист перед Юнги. — Это… ― начал он, но голос предательски сорвался. Юнги с недоумением взглянул на бумагу, затем начал читать. Его глаза расширились. Он вскочил, отшвырнув стул, и схватил лист. Его пальцы дрожали сильнее, чем у Чимина. — Это… откуда?.. ― он прошептал, водя пальцем по знакомым, своим же, строчкам. Потом его взгляд, полный хаоса, недоверия, надежды и ужаса, впился в Чимина.― Откуда у тебя это письмо? Это же… я писал это Соколу! Время остановилось. Воздух в комнате сгустился, стал тягучим, как смола. — Потому что я и есть Сокол, ― прозвучал тихий, разбитый голос Чимина. В нём не было ни триумфа, ни гнева. Только сокрушительная, вселенская усталость. Юнги отступил на шаг, будто от удара. Лицо его стало абсолютно белым. — Нет… это невозможно. Ты… ты же… — Варвар с севера? Грубый и неотёсанный? Тот, кого нужно держать в золотой клетке? ― Чимин заговорил быстро, гневно, и каждая фраза была похожа на плевок. Годы обиды, копившиеся за стеной льда, хлынули наружу.― Да, я читал и эти твои письма тоже, Юнги. Я читал, как ты презираешь меня. Ещё до встречи. И я построил всю свою жизнь здесь на этой ненависти! — Какие письма?! ― крикнул Юнги, и в его голосе впервые прозвучала настоящая ярость. Не холодная, как у Чимина, а горячая, обжигающая.― Я никогда не писал тебе ничего подобного! Никогда! «Сокол» был… он был единственным, с кем я мог быть искренним! Ты думаешь, я стал бы осквернять это? Он рванулся к столу, смахнул свитки и книги и схватил Чимина за плечи. Тряс его, не в силах совладать с эмоциями. — Где? ГДЕ ТЫ ЭТО ВИДЕЛ? Сила этого отчаяния, этой неподдельной ярости от несправедливого обвинения была убедительнее любых слов. Лёд в душе Чимина треснул окончательно, обнажив голую, незащищённую боль. Он молча, почти в гипнозе, указал на потайной ящик. Юнги отпустил его, рванулся к ларцу. Он высыпал содержимое на стол. Фальшивые письма рассыпались веером. Он схватил одно, пробежал глазами. Потом другое. Его лицо исказилось от гримасы, в которой смешались шок, омерзение и жгучий стыд. — Это… это не моё. Это подделка. ― Он говорил тихо, но каждое слово было отчеканено из стали.― Почерк… похож, да. Но это не я. Я никогда не называл бы тебя варваром. Никогда не считал бы клеткой. Для меня этот брак был тюрьмой, да! Но ты… даже не зная, кто ты… «Сокол» был для меня глотком свободы. А потом… потом ты стал Чимином. И всё стало ещё сложнее. Он поднял на него глаза. В них стояли слёзы ― не от слабости, а от ярости и обиды. — И все эти месяцы… ты ненавидел меня за то, чего я не делал? Строил свои стены, воевал с призраком? Чимин не мог ответить. Он стоял, опустошённый, наблюдая, как рушится вся конструкция его мира. Враг исчез. Остался только человек, которого он предал дважды: сначала поверив лжи о нём, а потом пытаясь уничтожить. Его миссия, его месть, его холодная ярость ― всё оказалось построено на песке. — Кто? ― прошептал Юнги, сжимая в кулаке фальшивку так, что бумага порвалась.― Кто это сделал? Кто посеял эту ложь между нами ещё до нашей встречи? И в этот момент, сквозь гул в ушах и боль разбитого сердца, до сознания Чимина дошла простая, ужасающая истина. Ответ был очевиден. Тот, кому была выгодна эта вражда. Тот, кто отправил его сюда не для союза, а для разложения. Его отец. Сонграк. Он посмотрел на Юнги ― на своего бывшего врага, своего тайного друга, своего мужа, которого он чуть не погубил. И впервые за долгие месяцы в его ледяных глазах отразилась не расчетливая ложь, а подлинное, непреодолимое отчаяние. — Прости, ― хрипло сказал Чимин. И это было самое настоящее слово, которое он произнёс в стенах «Аль-Хазима».― Боже, прости меня. Я… я не знал. Он не упал на колени. Он просто сломался внутри, и это было страшнее любого падения. Стена рухнула. И за ней не оказалось ничего, кроме леденящего ветра собственной ошибки и бесконечной, чёрной пустоты.