Солнце Ахайи

Тишина после его признания была оглушительной. Она наполняла комнату густым, вязким веществом, в котором застревало дыхание. Чимин стоял, ощущая ледяную пустоту внутри, будто все его органы вынули, оставив только холодный сквозняк. Юнги смотрел на него, и в его карих глазах бушевала буря, слишком быстрая и сложная, чтобы её прочесть: шок, ярость, боль, а под ними ― страшное, ранящее понимание. — Прости, ― снова хрипло прошептал Чимин, и это слово, такое бесполезное, повисло в воздухе. — Молчи, ― отрезал Юнги. Его голос дрожал, но это была не слабость, а сдерживаемая ярость. Он отвернулся, схватился за край стола, и его костяшки побелели. ― Просто… помолчи. Он закрыл глаза, дыша глубоко и неровно, пытаясь собрать осколки реальности. Когда он снова заговорил, это был голос султана, но с трещиной, с надрывом. — Значит, всё это время… все эти советы, помощь, даже эта ярость на заседании… это была что? Часть плана? Месть призраку? — Сначала — да, ― признал Чимин, не в силах лгать дальше.― План был стать полезным. Стать незаменимым. Чтобы потом… нанести удар. Чтобы вы зависели от меня, и я мог разрушить всё изнутри, когда придёт время. Юнги резко обернулся. В его взгляде была такая боль, что Чимину захотелось отшатнуться. — А потом? Что изменилось? Чимин замер. Что изменилось? Колодец. Пот и грязь под палящим солнцем. Тяжёлая ответственность, которая стала своей. Его логика, сталкивающаяся с его же логикой в спорах. Его… человечность, которая пробивалась сквозь стену льда, как первая весенняя капля. — Потом я увидел, что ты не тот человек, о котором писали, ― тихо сказал он.― Ты был не тираном. Ты был… уставшим идеалистом. Запутавшимся. Ответственным. Как и я. И разрушать это… стало бессмысленно. — Бессмысленно? ― Юнги горько рассмеялся.― Ты построил со мной целую жизнь на лжи, Чимин! Ты смотрел на меня и видел врага! Ты принимал мою благодарность, мое… моё доверие, и всё это время носил в себе эту отраву! Разве это не ещё большее предательство? Это было справедливо. И от этого не было защиты. Чимин опустил голову. — Да. Это большее предательство. И я не прошу прощения. Его нельзя заслужить. — Кто? ― спросил Юнги, и его голос снова стал твёрдым, холодным. Он подошёл, поднял с пола порванную фальшивку.― Кто дал тебе эти письма? Кто заложил эту мину, между нами, ещё до нашей встречи? Чимин посмотрел на него. Истина, теперь очевидная, была горькой пилюлей. — Мой отец. Король Сонграка. Его люди. Они сказали, что перехватили твои черновики. ― Он сделал паузу, в его глазах мелькнуло осознание ещё одного слоя лжи.― Возможно, никаких черновиков не было. Возможно, они написали их сами. С самого начала… с самого начала это был план. Не союза. А подрыва. Меня прислали сюда не как супруга. Как оружие. Троянского коня. Юнги отшатнулся, как от удара. Весь масштаб заговора, холодная, многоходовая жестокость этого плана обрушилась на него. Он был не просто обманут. Его королевство, его народ были мишенью с первого дня. — Значит… всё это время Сонграк наблюдал? Ждал, когда ты довершишь дело? — Да, ― прошептал Чимин.― А я… я стал их идеальным инструментом. Я ослабил Харуна, твоего верного визиря. Я встроился в управление. Я готовил почву. Он вдруг почувствовал тошнотворную слабость. Он не просто был обманут. Он был соучастником. Пусть невольным, но соучастником в предательстве против человека, который… который стал для него чем-то большим, чем мишень. Юнги молчал долго, прохаживаясь по комнате. Гнев медленно оседал, уступая место холодному, стратегическому ужасу. — Что они ждут теперь? Какой сигнал? Какую диверсию? — Я… не знаю, ― честно признался Чимин.― После скандала с Харуном Кан давил на меня, чтобы я получил доступ к военным картам. Чтобы посеял сомнения в твоих решениях. Я делал вид, что следую приказам, но… не передавал ничего существенного. Юнги резко остановился. — Кан. Твой верный слуга. Он их шпион? — Скорее всего, связной, ― кивнул Чимин.― Глаза и уши моего отца в «Аль-Хазиме». В воздухе повисла тяжёлая, зловещая тишина. Враг был не у ворот. Он был внутри стен. Он сидел за их общим столом и пил их чай. — Что нам делать? ― спросил Юнги, и в его вопросе прозвучало нечто новое. Не «что мне делать». «Что НАМ делать». Это был мост, хрупкий, дрожащий, но переброшенный через пропасть лжи. Чимин поднял на него глаза. В них не было былой льдистой непроницаемости. Была лишь усталость, боль и твёрдая решимость. — Мы играем дальше. Но теперь — по своим правилам. ― Его голос вновь приобрёл стальные нотки стратега.― Кан не должен заподозрить, что я перешёл на вашу сторону. Я буду продолжать играть свою роль. Но информация, которую он получит, будет контролируемой. Ложной. А мы… мы должны найти все нити заговора в Ахайе. И подготовиться. — Подготовиться к чему? ― тихо спросил Юнги. — К тому, что Сонграк, не дождавшись результатов, решит действовать открыто. Или попытается меня устранить как вышедший из-под контроля инструмент, ― спокойно сказал Чимин. Он уже видел ходы на доске. Долгие годы обучения не прошли даром.― Нам нужен союз, Юнги. Не романтический. Не политический. Военный. Союз двух людей, которых обманули и использовали. Согласен? Юнги смотрел на него. На этого человека, который принёс ему столько боли, который оказался и его тайной радостью, и орудием его гибели. Доверие было мертво. Но необходимость была сильнее. — Согласен, ― сказал он.― Но знай, Чимин. Если это игра… и если ты снова солжёшь мне, я не пощажу тебя. Я не могу себе этого позволить. — Я знаю, ― кивнул Чимин. Он не ждал пощады. Он заслужил худшее.― И я не прошу пощады. Я прошу шанса исправить то, что сломал. Это было начало. Не примирения, а перемирия. Не любви, а тяжёлого, опасного союза. Стена между ними рухнула, обнажив не цветущий сад, а минное поле прошлого, лжи и взаимных ран. Но теперь они стояли на этом поле вместе. Смотря не друг на друга, а в одну сторону ― на общего врага. И первый шаг в этой новой, страшной реальности предстояло сделать Чимину. Ему нужно было пойти и соврать своему наставнику, что всё идёт по плану. И сделать это так убедительно, чтобы лёд в его голосе и взгляде снова стал непроницаемым. Только теперь этот лёд должен был защищать не его обиду, а хрупкую, едва зародившуюся надежду на искупление.