Точка невозврата

Холод в этом чертовом поселке пробирал до костей. Но сейчас, в душной, пыльной темноте старого шкафчика из школьного гардероба Антон горел. Горел от стыда и от одного только невольного прикосновения плеча к плечу с Ромой. Это была дурацкая шутка. Бяша и Полина, хихикая, захлопнули дверь. «Побудьте в темноте, пошепчитесь!» — донесся смех. Рома в тот же миг взорвался. — Бяша, ты конченый! Открой, блин, сейчас же! — Он долбил кулаком по дереву, но ответом были лишь удаляющиеся шаги и смех. Рома выругался, пнул что-то мягкое внизу — наверное, старую шинель сторожа. — Сидим. Антон молчал, стараясь дышать тише, стать меньше. В тесноте его локоть упирался в бок Ромы. Казалось, через все эти слои одежды — свитер, рубашку — он чувствует самую кожу. Это сводило с ума. — Че молчишь? — спросил Рома, и голос его в темноте звучал странно — без привычной едкой нотки. — Не знаю, что сказать, — честно ответил Антон. — Вот всегда так. Становимся ближе — ты сразу в панцирь. Нормально же в лесу разговаривали. В лесу. Когда они вдвоем пошли по следам того мужика с заячьей губой. Тогда Рома был другим. Сосредоточенным. Антону показалось, что даже немного напуганным. — В лесу было не так тесно, — сказал Антон. Рома фыркнул, но не язвительно, а как-то нервно. Он пошевелился, и его джинсы зашуршали о брюки Антона. Антон сглотнул. Темнота была абсолютной, но он знал каждую черту лица Ромы — эти колючие глаза, четкую линию бровей, шрам на подбородке от старой драки. — Мне… неловко, — вдруг выпалил Антон, сам не зная, зачем. — Что? Из-за того, что нас заперли? Да ерунда. Вылезем. — Не из-за этого. Повисла тишина. Антон слышал, как бьется его собственное сердце. И как учащенно дышит Рома. — А из-за чего? — спросил Рома, и его голос стал тише. Он повернулся к Антону в темноте. Антон не видел его, но чувствовал на себе взгляд. Чувствовал тепло, исходящее от него. Его вдруг охватила дикая, отчаянная смелость. — Из-за того, что мы тут вдвоем. Так близко. Мне… сложно. Рома не ответил сразу. Он дышал. Горячо и неровно. — Сложно, — повторил он, не как вопрос, а как утверждение. — А мне, по-твоему, легко? — Ты? Ты же всегда… ты же не такой. — Не такой какой? — Голос Ромы стал напряженным, обрывистым. — Говори, Петров. Не такой какой? Антон замолчал, сжавшись. Он все испортил. Сейчас Рома взбесится, отодвинется, будет молчать, пока их не найдут. А потом засмеет перед всеми. Но вместо этого Рома снова заговорил, и в его голосе послышалась непривычная надломленность. — Ты думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? Когда думаешь, что я не вижу? В раздевалке. На уроках. Антона будто ударили током. Его бросило в жар. — Я… я не… — Не ври, — Рома резко перебил его. — Я не слепой. И я… я не знаю, что с этим делать. Потому что когда ты смотришь… мне хочется… Он не договорил. Но его рука в темноте нащупала руку Антона. Не схватила, а просто коснулась. Кончиками пальцев. — Тебе хочется что? — прошептал Антон, и голос его дрожал. — Хочется дать тебе в табло. Или… Или сделать вот так. Их губы встретились в темноте. Это был не поцелуй, а столкновение — нервное, влажное, полное отчаяния и вопроса. Рома врезался в него, как в стену, а потом замер, словно испугавшись содеянного. Его губы дрожали. Антон ответил — робко, коснувшись его нижней губы. Этого было достаточно. Рома издал глухой, сдавленный звук, срываясь с цепи. Его руки вцепились в плечи Антона, прижимая к холодной стенке шкафа. Поцелуй стал глубже, грубее. Язык Ромы требовательно коснулся его губ, и Антон открылся, позволив войти, захлебываясь его вкусом — мятной жвачкой, сигаретами и чем-то неуловимо своим. Это был вкус запретного, вкус Ромы. И он сводил с ума. Руки Антона сами нашли его лицо — впалые щеки, горячие виски, впадины под глазами. Он боялся, что это мираж, что сейчас все рухнет. Но Рома стонал прямо в его рот, низко, по-мужски, и эти звуки разжигали внизу живота жаркий, томительный огонь. — Рома… — успел выдохнуть Антон, когда тот оторвался, чтобы перевести дух, целуя его шею. — Молчи, — прошептал Рома, но это было похоже на ласку. — Просто… молчи. Его руки заскользили под толстый свитер Антона, и от прикосновения горячих, немного шершавых ладоней к оголенной коже талии и спины, Антон выгнулся, впиваясь пальцами в куртку Ромы. Тот, отвечая на движение, прижался к нему всем телом. Антон почувствовал через несколько слоев ткани твердый, горячий бугорок в районе паха Ромы. От этого осознания в нем что-то оборвалось, а затем накатила новая, дикая волна желания. — Чувствуешь? — хрипло прошептал Рома ему в ухо, упираясь бедром. — Это все из-за тебя. Всегда из-за тебя. Антон кивнул, не в силах выговорить ни слова. Его собственное тело отвечало тем же, из-за чего становилось тесно под тканью узких джинсов. Он потянул наверх свитер Ромы, и тот помог ему, скинув его одним движением. В тесноте они сцепились в новом поцелуе, уже кожей к коже. Грудь Ромы была горячей и твердой, и Антон чувствовал каждый мускул, каждое резкое движение его мышц при дыхании. Рука Ромы поползла вниз, к пряжке его ремня. Пальцы дрожали, не слушались. — Можно? — выдохнул Рома, и в этом «можно» была вся его неуверенность, весь страх и все желание сразу. Антон снова мог только кивнуть, целуя его с новой яростью. Пряжка звякнула, ширинка расстегнулась. Ладонь Ромы, горячая и уверенная, наконец обхватила его через ткань боксеров. Антон застонал, глубоко и сдавленно, уткнувшись лицом в шею Ромы. Тот медленно, как бы изучая, начал двигать рукой. — Боже, Тош… — прошептал он, и в его голосе были и изумление, и жадность. Сам Антон, теряя остатки стыда, потянулся к джинсам Ромы. Найдя ширинку, он рывком расстегнул ее. Рома резко вдохнул, когда его рука вошла внутрь. Они стояли, прижавшись лбами друг к другу, тяжело дыша в унисон. Каждое движение руки Ромы заставляло Антона вздрагивать, каждый его сдавленный стон закручивал пружину внизу живота туже. — Я не могу больше… — прохрипел Рома, и его пальцы рванули ткань боксеров Антона вниз, освобождая его полностью. Холодный воздух смешался с жаром прикосновения. — Я сейчас с ума сойду. Он опустился на корточки в тесноте, и Антон, не веря в происходящее, оперся руками о стенку. Первое прикосновение влажных, обжигающе горячих губ Ромы к самой чувствительной части его тела заставило его вскрикнуть. Рука самозабвенно вцепилась в короткие, колючие волосы Ромы. Тот не умел, это было очевидно — движения были неловкими, слишком резкими, но от осознания того, кто это делает, Антона заливало волнами такого безумного наслаждения, что весь его мир сузился до этой темноты, до этого жара, до этого влажного рта и языка. — Рома… остановись, я сейчас… — успел выдохнуть Антон, но тот лишь глубже взял его в рот. Все кончилось волной долгожданного спазма. Выгнувшись, он кончил, зажав себе рот рукой, чтобы не закричать. Антон почти рухнул, но Рома подхватил его, прижав к себе. Он, все еще дрожа, в полубессознательном состоянии, потянулся к нему рукой. Рома провел его ладонью по своему животу, низко застонав, а потом сжал руку Антона вокруг своего члена. Быстро, нетерпеливо, увлекая его в поцелуи, он достиг пика, испачкав спермой их сцепленные пальцы и собственный живот. Они рухнули на пол, на груду старых курток, дыша как загнанные звери и прижимаясь друг к другу в пахнущей сексом и пылью темноте. Лоб Ромы был мокрым от пота и он прижал его к плечу Антона. Снаружи вдруг раздались шаги и голос завхоза: — Кто там буянит? Открывай! Они замерли. Паника на секунду накрыла с головой. Рома первым пришел в себя. Он быстро вытер руки о какую-то тряпку, натянул штаны и помог это сделать Антону. Их пальцы сплетались, торопились, касались друг друга — уже не со страстью, а с какой-то новой, дикой нежностью. Перед тем как дверь распахнулась, Рома успел шепнуть, целуя его в мокрый от пота висок: — Ты мой. Понял? Никуда не денешься. Дверь открылась, впуская внутрь лучи света. Они стояли, красные, помятые, отворачиваясь друг от друга. Но между ними висела невидимая прочная нить. Завхоз орал. Рома огрызался. Антон молчал, пряча подрагивающие руки в карманы и сдерживая улыбку. Он поймал взгляд Ромы. Тот смотрел на него не отводя глаз. В его взгляде не было ни насмешки, ни сожаления. Только обладание и обещание. Страшное, манящее, зародившееся в кромешной тьме шкафа, посреди всеобщего ужаса этого проклятого поселка.