я люблю моих друзей 🥺

Воздух в полузаброшенном кафе «У Юры» был спёртым, пах пылью, дешевым пивом и тоской. Тусклый свет хмурого дня скользил по пластиковым стульям и останавливался на фигуре Иова у окна. На столе стояла кружка с кофе, к которой он даже не притронулся, а пальцы его левой руки, лежавшей на коленях, негромко отстукивали код по микрофону, вшитому в манжету.  «Статус?» Из наушника, едва касаясь барабанной перепонки, послышался ровный, без единой вибрации, выдох. Звук идеального покоя. Звук прицела. «Контроль один. Периметр чист. В поле зрения – никого». Голос Ли. Он шёл прямо из чердака водонапорной башни, где её тело растворилось в тенях, а взгляд стал продолжением дульного тормоза, наведенного на порог кафе. Почти сразу, вторя ей, тихий, чёткий голос Лины: «Контроль два. Подтверждаю. Улица пуста. Только голуби и старушка с тележкой. Никакой подстраховки, Питер с третьей точки тоже ничего не видит. Странно… Слишком чисто». И тогда он появился. Не из-за угла, а словно материализовался из сгустка серого света и влажного воздуха. Реми. Шёл развязной, почти танцующей походкой. Глянцевые чёрные волосы, узкие, как лезвия, глаза. Взгляд его, холодный и сканирующий, прополз по грязному стеклу, впился в силуэт Иова, попытался пронзить полумрак за столиками. Искал вторую фигуру. Тень. Не найдя, губы искривились в усмешке — смесь разочарования и зарождающегося удовольствия от игры. «Ну, привет, Иов», бросил он, не скрывая фальшивой сладости. «Привет-привет, Реми», отозвался Иов, отставив от себя чашку. Его голос был ровным, как поверхность озера перед бурей. «Что ж ты один? Где наша весёлая, шумная труппа? Скучно без зрителей…» «А тебя это ебать не должно». «Как грубо, Иов… Где же твоё прежнее тепло?» Реми ухмыльнулся, приметив перед Иовом кружку с кофе, припоминая как былые времена они любили распивать его вместе. Он с наигранной развязностью поднял кружку со стола и сделал несколько глотков, наслаждаясь пристальным взглядом Иова. «Да, было оно когда-то. До Сеула, где ты, ублюдок, решил нас предать», Иов решил не комментировать нахальную выходку Реми. «Так, это уже слишком…», он со стуком поставил кружку на стол. В наушнике у Иова раздался сдавленный, металлический звук — скрежет зубов. Потом голос, низкий, налитый ядом, прорезавший эфир: «Иов. Скажи ему, что сил нет, как хочется преподнести ему пару гвоздичек...» Это был не доклад. Это была мольба, вывернутая наизнанку. Голос Ли. «Ли, успокойся», немедленно вклинился в эфир спокойный, неспешный баритон Шина, звучавший откуда-то из далёкой оперативной. «Он здесь не один. Мы видим тепловой след в подвале соседнего здания. Один человек. Возможно, снайпер или наблюдатель. Не дай ему спровоцировать тебя на выстрел. Это ловушка на тебя, а не на Иова». Реми, не слышавший этого разговора, сделал театральный вздох. «Ладно, к делу. Предлагаю работку. Не пыльную. Убрать одного человечка. Владислав Семенов. Глава сети «Шагреневая кожа». Пластический хирург с амбициями Наполеона». «Почему мы?» голос Иова оставался стальным, однако в нём появилось не терпящее возражений давление. «У моих новых друзей… изысканный вкус. Они ценят театральность. Как раз по вашей части — высокое искусство, всё такое… Это мой жест доброй воли. Выполните заказ — и все неловкости моего ухода будут забыты. Моя маленькая «страховка» самоуничтожится. А я… растворюсь. Навсегда». «Враньё», отрезала в эфире Вэйн, её голос был сухим и острым, как скальпель. «Он пытается выиграть время. Или пытается заманить в засаду по-крупному. Требуй информацию. Всю. Сейчас. И половину оплаты. Без этого — уходи». «Вся информация», повторил Иов, как эхо. «Расписание, маршруты, схема охраны, архитектурные планы. И половина оплаты. Сейчас». Реми замер. Его глаза снова забегали, пытаясь найти в непроницаемом лице Иова слабину, страх, жадность. Не находил ничего, кроме холодной, безразличной решимости. «А то что?» выдохнул он, насмешка в голосе стала тоньше, острее. Он пытался держаться, но почва уходила из-под ног. «А то твоя страховка сгорит раньше, чем ты успеешь моргнуть. А сгорая — утащит тебя за собой». Реми сделал паузу, позволив напряжению достичь предела — того самого тихого пианиссимо перед финальным аккордом. Затем его рука, изящная и точная, как у фокусника, скользнула в карман. Сначала на поцарапанный пластик стола, рядом с недопитым горьким кофе Иова, упала маленькая, чёрная флешка. Звук был сухим, незначительным. А потом — тихий, звенящий укор. Две медные монеты, ещё хранящие тепло его пальцев, покатились по столу, описали короткие дуги и замерли, сверкнув тусклым золотом в скудном свете. Они легли рядом, параллельно, как два закрытых глаза. Воздух в кафе перестал двигаться. Иов не дрогнул. Ни один мускул на его лице не выдал того ледяного шока, что пронзил его насквозь. Но в его зрачках, в той бездонной глубине, где жил расчётливый адвокат и хладнокровный стратег, что-то надломилось. Потрескалось. Осыпалось мелкой, невидимой пылью. Он знал. Боже, как же он знал. Реми был одним из них. Он стоял с ними в тесной гримёрке, где пахло гримом, порохом и страхом. Он пил с ними дешёвый коньяк после сложных «спектаклей». Он видел, как на носилках, накрытые чёрным бархатом занавеса, уносили тех, кто ошибся на полшага. И он видел — нет, помогал — класть эти две монетки. Медные диски веса и тишины. Плату Гермесу за последний, самый важный переход. Последний реквизит. Последнюю роль. Это был не просто намёк. Это была пощёчина, вывернутая в элегию. Это был надгробный камень, брошенный в их настоящее. Фраза «ваши дни сочтены», высеченная на языке их собственного, святого и страшного ритуала. Реми наблюдал. Он видел, как эта тихая гроза прошла за непроницаемым лицом Иова. И этого было достаточно. Его губы скривились не в улыбке, а в нечто ином — в гримасе ностальгической жестокости, в которой было признание: «Я помню. Я всё помню. И я использую это, чтобы убить вас». Он не сказал больше ни слова. Просто развернулся, и его тень, длинная и уродливая в косом свете, на мгновение накрыла медные кружочки на столе, словно крышка гроба. А затем он растворился в сером свете за дверью, оставив после себя только спёртый воздух, грязную чашку и два медных солнца, погасших на столе — немые свидетели того, что следующую смерть в «Труппе Гермеса» уже отрепетировали и назначили. «Контроль два, движение!» резко доложила Лина, её голос потерял спокойствие. «Из подъезда напротив вышло двое. Мужчины. Идут не спеша, руки в карманах. Направление… к водонапорной. Иов, они идут к Ли!» «Вижу их», в голосе Ли появились нотки веселья. «В прицеле. Веду первого. Палец на спуске. Разрешение?» Эфир взорвался тишиной, натянутой как струна. Иов видел, как тень пробежала по лицу Реми. Он знал. Он всё это подстроил. «Ли, запрет на открытие огня, повторяю, запрет!» приказ Вэйн прозвучал железно. «Это провокация. Убьёшь его гостей — нас выставят мясниками, а Реми сольётся. Шин, где группа прикрытия?» «Гуд и Лиса уже в движении, будут у башни через девяносто секунд. Ли, держись. Отойди от окна». Но Ли не слышала последней фразы. Она видела только спину удаляющегося Реми, его развязную, победную походку. Видела его губы, шепчущие что-то тогда, в темноте под аркой. Голос в наушнике превратился в белый шум. Палец, лежавший на холодной скобе спуска, задрожал. Одна молекула давления. И всё. Конец истории. Конец этой крысы. «Ли!» её имя, произнесённое Иовом сквозь зубы, но в открытый эфир, пробилось сквозь туман. Это не был приказ. Это был призыв опомниться. Взять себя в руки. Она медленно, с нечеловеческим усилием, оторвала палец от спускового крючка. Выдохнула. В прицеле Реми повернул за угол и исчез. Снова ушёл. Снова безнаказанно.