Пламя и Сталь: Хроники принца Эйниса

Что же до внешнего вида нашего героя в отрочестве, то здесь, к счастью для историка, мы можем опереться на прямые и подробные свидетельства. В поздних записях мейстера Вейгона, составленных им уже в годы зрелости, обнаруживается развёрнутое описание внешности принца Эйниса. Мейстер особо оговаривает, что описывает брата уже после получения им того самого шрама в ходе спарринга с принцем Бейлоном, то есть в возрасте около шестнадцати лет. «Что до внешнего вида моего брата, считаю, следует пояснить, что описание идёт именно после получения Эйнисом шрама. Он уже в шестнадцать лет был достаточно высок, почти догнал в росте Эймона, который среди нас считался самым крепкосложенным и высоким. Также был достаточно крепок телом и широкоплеч. Внешне Эйнис унаследовал чисто валирийские черты: ярко-фиалковые глаза и волосы цвета позолоченного серебра. Его внешность явно не подходила для его, по-моему, слишком буйного нрава.» Свидетельство это, при всей его кажущейся простоте, бесценно. Оно не только фиксирует облик юного принца, но и впервые столь явно указывает на ту самую внутреннюю пропасть, что будет определять всю его жизнь: разительное противоречие между благородной, почти утончённой внешностью наследника древней династии и кипящим внутри него огнём непокорности. Затрагивая шестнадцатилетие Эйниса, мы вплотную подходим к событиям 80-го года от Завоевания, ставшим подлинно переломным моментом в жизни принца. Важность сего года подтверждается обилием сохранившихся источников: от сухих записей мейстера Элисара до поздних воспоминаний мейстера Вейгона и даже личных заметок королевы Алисанны, что для историка есть редкая удача. Прежде всего, следует огласить, что именно в шестнадцатилетнем возрасте принц Эйнис был посвящён в рыцари. К тому моменту уже никто в Красном Замке не мог назвать его неумелым или малоодарённым воином. Его упорство на тренировочном дворе, вкупе с природной силой, принесли свои плоды. Однако, как отмечают все источники, для самого принца это достижение было не конечной целью, а скорее необходимым условием для свершения подлинного замысла. По случаю обретения рыцарского звания принц объявил, что настал час ему стать драконьим всадником. Решение это, судя по тону записей, было воспринято двором не как юношеская мечта, а как обдуманный и дерзкий вызов. Ибо, согласно имеющимся у нас данным, на момент 80-го года в питомниках Красного Замка пребывало в состоянии так называемой «свободы» лишь две особи: относительно молодой и стремительный дракон Пламенная Мечта, и — что важнее всего — самый древний и величественный дракон дома Таргариенов, Балерион Чёрный Ужас, не видевший всадника уже почти полвека. Выбор, который предстояло сделать принцу Эйнису, уже одним своим существованием определял масштаб его амбиций. Вследствие этого решения сохранилась подробная запись мейстера Элисара о последующем семейном ужине в Красном Замке, на котором присутствовала вся королевская чета с детьми. Для нашего повествования представляет интерес та часть вечера, когда разговор зашёл о драконах. Как пишет мейстер Элисар, присутствовавший в тот вечер в зале, король и королева всеми силами пытались склонить принца Эйниса к выбору Пламенной Мечты. В своих доводах они ссылались на прецедент: именно так они некогда убедили принцессу Алиссу, старшую сестру Эйниса и супругу принца Бейлона. Король Джейхейрис, как передаёт его слова мейстер, объяснял свою позицию тем, что Балерион — дракон преклонных лет, медлительный и неповоротливый. Королева Алисанна добавляла, что он не видел всадника долгое время и потому представляет непредсказуемую, а значит, попросту опасную силу, к которой даже приближаться не стоит. К их уговорам понемногу присоединялись и старшие братья, Эймон и Бейлон. Однако, как можно понять из параллельных записей мейстера Вейгона, в тот момент Эйнис пребывал в своей типичной манере «летать в облаках». Он попросту не внимал словам семьи, а взгляд его был упорно направлен в витражное окно пиршественного зала. В конце концов, не дослушав до конца, он встал из-за стола, устало вздохнул и заявил, что сыт и отбывает на покой. Вейгон с присущей ему проницательностью отмечает, что уже тогда, сидя за тем столом, отчётливо понимал: переубедить брата невозможно. Вся семья пыталась склонить его к благоразумию, но все, знавшие Эйниса с детства, отдавали себе отчёт в тщетности этих попыток. Неуправляемый, амбициозный, всегда поступающий по своей воле, он не послушал бы в таком деле ни отца-короля, ни матери-королевы. Решение его было принято задолго до этого ужина, и разговор был для него лишь формальностью, которую следовало перетерпеть. В скором времени после семейного совета, как можно судить по имеющимся данным, примерно в девятый лунный месяц 80-го года, принц публично огласил своё окончательное решение, стоя перед входом в драконье логово. Слова его, переданные со слов очевидцев, гласили: «Не следует величайшему дракону нашего рода, дракону Завоевателя, Чёрному Ужасу Харренхолла, доживать свой век в тесных стенах драконьей ямы. Сегодня я стану новым и, по-видимому, последним всадником Балериона». Как повествуется в записях мейстера Вейгона, находившегося тогда среди зрителей, реакция семьи была красноречивой. Вид королевы Алисанны стал смертельно бледным, и она инстинктивно, с силой вцепилась в руку короля. Принц Эймон, опустив голову, тихо, но отчётливо прошептал: «Юный дурак». И лишь пылкая принцесса Алисса, вопреки всеобщему напряжению, крикнула вслед уходящему в мрак логова брату слова, которые многие сочли неуместными, но которые лучше всего отражали её натуру: «Вперёд, братец! Главное — выйди оттуда с сухими портками!» Эта сцена, зафиксированная сразу несколькими свидетелями, прекрасно иллюстрирует раскол, который решение Эйниса вызвало даже в пределах его собственной семьи — от ужаса и осуждения до дерзкого, почти безрассудного одобрения. Тут, пожалуй, следует указать, что ко всем вышеперечисленным источникам, вопреки сомнениям многих историков, добавляются личные заметки самого принца Эйниса, датируемые куда более поздним 105-м годом. Скептики резонно указывают, что кроме самого принца в тот роковой момент в логове свидетелей не было, а потому проверить подлинность сего документа не представляется возможным. Тем не менее, ввиду уникальности свидетельства, считаю правильным осветить приведённую там запись о первой встрече с Балерионом. «Войдя в логово, я увидел лишь тусклый свет от факелов, освещающий огромную арену. Признаюсь без утайки: в тот момент, когда огромные ворота закрылись за моей спиной, дрожь и холод пробежали по спине. Но пути назад уже не было. Я двинулся вперёд, не видя дракона. Более того, я даже рыка его не слышал. На миг мне показалось, что это какой-то розыгрыш со стороны матери и отца, и никакого Чёрного Ужаса я тут не встречу. Как же я ошибался. Двигаясь всё дальше, к входу в сами ямы, в гробовой тишине я услышал грубый, будто каменный, вздох. Приглядевшись, из темноты моим глазам стал наконец рисоваться огромный, почти сливающийся с тьмой, чёрный силуэт. Вскоре он стал немного шевелиться, и из тьмы на меня резко стали смотреть два огромных красных огня. Сказать, что в тот момент я забыл, как двигаться, — это лишь приуменьшить степень моего животного страха. Вскоре эти два огня медленно поднялись на огромную высоту и пристально глядели на меня. Внутри я понимал, что не время для страха, тем более перед таким древним и явно не дружелюбно настроенным драконом. Но поделать я ничего не мог. Как бы ни старался, шевельнуть хоть пальцем под этим всесокрушающим взглядом я не мог. Вскоре из темноты показалась огроменная, оскалившаяся чёрная морда и приблизилась ко мне. Я уже видел, как постепенно его огромная глотка нагревается, и чёрное, как сама смерть, пламя вскоре низвергнется на меня. В тот момент я не мог больше медлить. Помню, я подумал тогда: либо сейчас я умру и запомнюсь всем как принц-неудачник, либо я сяду на этого дракона и докажу, что я не просто четвёртый сын короля.» Если эти заметки подлинны, то они являют собой поразительный документ, запечатлевший не только смертельный ужас, но и тот самый миг выбора, где отчаяние переплавляется в железную решимость. Вся предшествующая жизнь Эйниса — его бунтарство, амбиции и чувство несправедливости — сошлась в этой точке, чтобы высечь искру, которой суждено было разжечь новое пламя в истории дома Таргариенов. К сожалению, дальнейшего подробного описания встречи с Балерионом в достоверных источниках не сохранилось, и точного повествования о том, что произошло в глубине логова, мы узнать не можем. Историк вынужден признать этот пробел. Однако имеется красноречивая запись мейстера Вейгона, сделанная, судя по всему, спустя несколько дней после события. В ней он уже не строит догадок, а констатирует свершившийся факт, подводя под ним своеобразный итог: «Вошел Эйнис в логово как мятежный и амбициозный принц, жаждущий доказать свою значимость. Вышел же — или, вернее сказать, вылетел из него на крыльях величайшего ужаса — уже как нечто большее. Он стал всадником самого грозного и великого дракона дома Таргариенов за всю его долгую историю. Превращение это было не только физическим, но и сущностным. И здесь, — делает мейстер знаменательную пометку на полях, — я позволю себе личное мнение, которое, возможно, покажется потомкам излишне резким: именно с этого часа, с этой первой победы над древней силой, принц Эйнис начал неуклонно становиться тем, кого в будущем придётся называть либо славой, либо бедствием для всего королевства. Ибо сила, добытая наперекор воле отца-короля и вопреки здравому смыслу, редко служит во благо государству.» Эта запись, сочетающая в себе констатацию факта и глубокое, почти пророческое предостережение, служит идеальной точкой, чтобы поставить точку в повествовании о юности принца. Детство и отрочество закончились. Началась эпоха Дракона