Тридцать Три Несчастья: Вилюс

Лисы — не стайные животные. Кицунэ не те, кто собираются большими семьями или группами. Но собрались. Они решили, что нужны друг другу больше, чем что-либо. Часть единого целого, связанные крепкой серебрянной нитью кусочки. Теперь это основной принцип жизни клана Рин Бо — души, однажды свящанные в единую цепь, никогда не должны быть разлучены. Нет ничего важнее семьи, их дела, тайн, наследия. Вилюс не готов променять эти принципы ни на что на свете. Он готов на все, чтобы их защитить. Защитить свою семью, свой дом, свои земли и лес, что оберегает их изо дня в день. В душе ему абсолютно плевать на то, что могут сделать с ним люди, все равно на их страх и на их надежды, равнодушны их доверие и возможная симпатия. Ему ничего из этого не нужно, но улыбка любезно скроет любую правду, стоит только захотеть. Все, что необходимо лису — крепкое рукопожатие кровь на кровь после долгих переговоров и благополучных для него исходов. Клану нужно лишь спокойствие, а это значит — он сделает все, скажет все, что угодно, лишь бы этого добиться. Обманет, проведет вокруг пальца. Заставит думать, что ему действительно не плевать на них, что беспокоится он не только о своих, но и о чужих, как гостеприимный хозяин. Заставит уверовать в свою благосклонность, возможно, даже действительно поддержит, поможет, даст то, что они хотят, и проявит искреннее понимание с добротой, что все еще теплется в его душе. Не ради них, а ради своей семьи. И все, что нужно — благославить охоту местных в лесу и не трогать путников в обмен на подношения хранителям леса? Кто бы мог подумать, что все так получится… Ах да, Вилюс. Конечно они уверуют в него. Конечно они назовут эту улыбку ангельской, а его умения — посланием Богини. Ведь именно для этого он пришел сюда. Чтобы люди увидели в них Богов и были удобными соседями без фонящей в воздухе опасности. Люди не так уж и плохи. Они глупые и неумелые, трусливые детишки, готовые забить все, что кажется им опасным. От безобидной мухи до клыкастой пасти, что смотрит на них из леса. Их много, ступни уничтожают земли не хуже стада копыт обезумившего скота, бьют больно лишь от одного страха. Но если этим страхом управлять…. Они готовы на всё, сделают все, что угодно. Люди глупые, но добрые дети, если вовремя им улыбнуться. Они такие же способные существа, как и духи, как и его семья. А значит, он был прав: людям стоит дать шанс и не устраивать бессмысленную бойню. Ведь лисы тоже способны загрызть насмерть от страха. Они все такие же живые, как лисы, как кицунэ. Люди мягкие, наивные, еще слепые в этом огромном мире, как его маленькая сестричка. Может, ему все же не плевать на них? Может, ему нравится то, с каким азартом встречают его жители? Как их дети бегают вокруг него, стоит им перестать бояться, так мило спрашивают: “а это правда настоящий хвост?” И как с блеском в глазах просят потрогать? Может, ему нравится, как их матери смущаются и просят их не доставать гостя, приносят хлеб и рассказывают о дарах леса с теплом в голосах, какое не подделать? Его наивная, юношская сторона медленно сдается под давлением нового мира. Нежным, мягким, как объятья любящей матери. Люди глупые, наивные, такие же разные, как и все они, так к чему эта бессмысленная вражда? С каждым его приходом они все ярче, все шире открывают для него двери, все ближе подпускают и греют, молят уже не как божественного посланника, а как друга, как члена семьи, рассказать побольше о его пути, устали ли его ноги разум, а может ли затронул голод? Глупые и наивные, но не враги. Вилюс был не прав, ему интересно, ему понравилось. Но они не семья. Семья ждёт его дома после очередного похода в деревушку. Сестренка наверняка будет рада подарку от сельчан — маленькому деревянному свистку в виде птички. А жители точно обрадуются вестям о том, что люди им точно больше не угроза. Теперб люди — союзники, друзья, что сумели смягчить даже строгий взгляд сына главы. Вилюс сделал все ради семьи, узнал каждую мелкую деталь ради них. Семья — его смысл жизни. И она ждет его…. … дома ? Здесь не пахнет домом. Дорога та же, лес тот же. Но что-то не так. Что-то не то. Листва, направоение ветвей, травы… открытая дорога, спертый, тяжелый воздух и запах. Запах, который никогда не забудешь. Запах смерти. Так пахнет черная мага. Так пахнут страшные проклятья. Вилюс не понимает, где он и что с ним. Ему кажется, он сошел с ума. Угодил в какую-то ловушку, из которой уже не может выбраться. Здесь холодно, тихо, больно, страшно. Он не понимает, что с ним, но точно что-то не так. Твой дом догорает. В ушах стучит собственное сердце. От этого запаха его тошнит. Хочется развернуться, сбежать, уйти подальше. Все нутро кричит об опасности, молит его развернуться, уйти назад, туда, где не было бы этого чувства. Там, за кругом, его ждёт только смерть, в чистом её виде, и подсознание, дикий инстинкт, молят на неё не смотрять. Они, все до единого, под согласие тихого леса-предателя, говорят ему, что он не справится, что окатившее его ледяной водой чувство ещё на подходе, всего лишь цветочки. И ведь только эти цветочки заставили его застыть на месте на целых четыре секунды, а шерсть на хвостах и ушах встать дыбом. Но он упорно, наплевав на всераздерающее предчувствие чего-то плохого, рвется вперёд, игнорируя бьющие по лицу ветки, вьющиеся вокруг его ног корни и лозы, режущую по ушам тишину. « Прошу, остановись, не иди туда. » Он не слышит отчаянные мольбы шелеста листвы, не видит тьмы, что сгущается там, где его всегда встречал свет, но не может сопротивляться, когда падает и раздирает ладони о рыхлую после дождя землю. Его нога заключена в крепкую хватку ветвей и лоз, и даже резкий взмах острыми, как бритва, когтями, не может быстро спасти его от пут, что ползут выше, желая забрать в свои объятья. Его дыхание кажется громче, чем все происходящее в лесу. Оно громче взволнованного вздоха природы в тот миг, когда лис одним ловким превращением выскальзывает из хватки и вальсирует между деревьев. Вилюс не кричит, не воет, не молит его пропустить. Он не ругает их дом за то, что тот его держит. Не рычит на него за то, что мешает. В голове наследника только стук собственного сердца и черные путы, которые он ощущает. Которые ползут от его дома, крича мольбами о помощи. Нет ничего, что волновало бы сейчас больше, чем тьма, которую он чувствует так далеко. А ведь он не подошел даже на расстрояние, чтобы чувствовать ауру своей семьи, но ощущает это. Открытая всегда для него тропа на этот раз надежно засыпленна кустами и густыми ветвями. Но Вилюс все равно решительно раздвигал колючие ветви руками, царапаясь, срывая клочья шерсти, пока не выбрался к месту, которое должно было быть его домом. Вспышка тьмы пятном, что поглащает весь свет вокруг себя и словно бы уничтожает пространство, ослепила его на долю секунд. Не позволяя прийти в себя или даже отдышаться от накрывшей в глубинах чащи паники, волна ужаса накрыла лиса с новой силой, и он замер, не в силах пошевелиться и оторвать глаз от ужаса, что открылся ему. Вдох. Вдох. ВДОХ. Горло сжимает, оно колит, режет, рвется на части от хрипа, который он не может издать. Попытка воскликнуть привычное “я дома” превращается в головокружение и потерю ориентации в пространстве. Вилюс делает вдох, но не может выдохнуть. Раз за разом, через боль, разрывающую его легкие, ведь грудную клетку сжимает бесконтрольно что-то, что явно не является причиной произошедшему, лишь следствием. Слезы не идут. Лису кажется, что в любой момент он упадёт, не в силах держать себя на ногах. Перед ним тьма. Пустая, непроглядная, воняющая гнилым мясом и чем-то кислым. Она густым облаком тумана оседает на его землях, накрывает крыши домов, обволакивает черные безжизненные туши, уже даже не напоминающие хотя бы отдаленно Кицунэ, живших тут. Черные бесформенные массы, столбами стоят в каждом уголке деревни, и боль, которую он чувствует от них, поглощает все вокруг себя. Поглощает его самого. Вилюс не кричит, хотя очень бы хотелось. От отчаяния, от злости, ненависти и утраты, которую он чувствует сейчас. Но вместо этого он бесшумно шагает по покрытой росой траве с широко раскрытыми глазами, не способными от анемения даже плакать. Только смотреть на этот широкий образ, чей-то чужой эксперимент, картину смерти, которую писал неизвестный. Широкими мазками, не тесняясь самовыражаться, выливать всю свою силу, писать свой собственный образ одной лишь энергией, которую он здесь оставил. Вилюс чувствует его запах. Чувствует его суть. И сжимает её в руках. С болью, до того, что когти впиваются в ладони, пока он, словно призрак, лишенный воли, мыслей и чувств, шагает по главной дороге в самый центр. Они не смогли даже сопротивляться. Они пытались, но застыли гнилыми изваяниями, лишенными всего. Словно бы кто-то пытался коснуться их души, достать её, исказить под себя, понять всю её суть. Кто-то изувечил их тела, превратил в массу, похожую на гнилое опухшее мяса, взмокшее и расползающиеся вниз из-за долгого нахождения в воде. Они почти превратились в черные кучи гнили с впадинами на месте глаз и рта, изогнутыми в эмоции агонии. Вилюс их слышит. Слышит каждую мольбу, и его разум с телом наполняются яростью. Такой горячей, такой всеразрушающей, что само его естество рвется наружу в желании уничтожить каждого, кто к этому причастен. Разорвать, покромсать на мелкие куски, откусить кусок от их сердца, пока они еще живы, пока еще кровь на пол Следнем толчке идет в мозг, а тот все еще видит, все еще осознает, каких страданий ему желают. Вот бы протянуть руку. Вот бы коснуться каждого из родных еще раз. Достать их душу мягкими, темлыми ладонями, и сохранить. Прижать к груди так крепко, что они станут с ним одним целым. Оставить у себя, все еще живущих. Без тела, но и без боли, вез вечных мучений во тьме, боли, от которой он не может их избавить. Вот бы они не слышали его шагов. Не слышали, как тяжело бьется его обычно легкий шаг о песок дороги. Вот бы они не знали, что он видит каждого из них. Не знали, что он уже бессилен. Вилюс опоздал. Он это знает. Они это знают, если еще могут мыслить, что вряд ли. Их души уже слились с той оболочкой, тем проклятьем, в которое их схватили чесловеческие души. И он не может. Не может. Не может. Не может их достать блять! — Если бы! — Никто не вздрагивает от этого крика. Никто не реагирует. Здесь нет даже птиц, которые могли бы смахнуть с деревьев ввысь, к небу, хлопками своих крыльев подарив ему илюзию, что остался хоть кто-то. — Если бы я пришел чуть быстрей блять! — Никто не отзовется. Никто не придет на помощь. Никто не пожалеет. Никто не остановит кровотечение. Жуткое, сочащиеся из его тела вместе с болью и яростью, разрывающей на куски. Никто. Даже ветер не отзовется. Не закричит сестра, не отругает его за ругань. Никто. Только глухой стук коленей о пол. Только взлетевшая пыль. Только удар о наполненную тьмой доску. Только скрежет когтей о дерево половиц. Они все… уже давно мертвы. — Твою мать! Небо не плачет. Никто не поддерживает его боли. Лишь глухая тишина, разбавляемая накатывающей истерикой. Только звук рвущейся плоти, капли крови, бьющиеся о пол, глубокая тень, накрывающая внутреннее убранство главного дома. С ним только истерика, переходящая в манию. — Я не могу! — У него все еще нет слез. Только накрывшая ярость и отчаяние, с которым он пытается вырвать и достать собственную душу, которая и без того разрывает сама себя изнутри. Бьется о границы физического тела, чтобы вырваться наружу, разорвать плоть на части и коснуться того, что он потерял. — Не могу оставить все так! У него отняли самое важное. Самое дорогое. Оторвали кусок, который ничем нельзя было заменить. И это граничило с безумием. Заберите у глухого зрение, у слепого слух, у творца руки, у бегуна ноги — и они не почувствуют ту боль, которую ощущает он. У него ничего не осталось. Ничего, кроме ярости, кроме ненависти. Его ничего не поддерживает, кроме звуков капающей крови. Кроме разодранной в кровь груди. Кроме тянущихся от нее красных густых нитей до кончиков пальцев, которыми он обхватывает голову в приступе истерического смеха, поднимаясь на колени. — Да что ж это такое… — Смех и слова на выдохе, так ярко напоминающие отчаяние, и свет в глазах, открывающих душу. Не в метафарическом смысле, а прямом, настолько прямом, что становится страшно. Он почти разорвал себя на части, и остановило его от этого лишь чудо: лучик света, пробившиеся сквозь залитые свернувшейся кровью окна и сумевший привлечь его внимание. Его маленькая сестричка. Точно такая же, как и все они. Оскверненная, подверженная мучениям, вечным страданиям, но все еще живая. Всё еще не единая с болью, горящая надеждой, наконец вызывающая у старшего слезы и всхлипы, с которыми он подползает к ней и обнимает. Обнимает широкими руками, окутывает красными нитями идущими из груди до когтей, прочными, как стальной прут, так нежно, так мягко… с такой любовью на сердце и с такими горькими слезами он тычется в бесформенную отвратительную массу, которая, возможно, ничего из этого не чувствует. Он держится за нее, как последний оплод жизни. Как за последнюю надежду на выживание. Как за единственный шанс сохранить ту важную часть себя, без которой он хотел вырвать всего себя. И врезается в нее сам. Не когтями. Не зубами. Он врезается в нее теми самыми нитями, принимающими другой оттенок, и упорно старается, вкладывая всего себя, чтобы достать её. Чтобы сохранить, оставить у себя, не дать сгнить здесь, до конца слиться с проклятьем и ужасом, которые поглотили остальных. Вилюс злится. Он смотрит с отвращением, сужая глаза так, что для зрителя их взгляд равносилен ножу. Холодный, острый. На его лице нет ни единого проявления неконтролируемых эмоций, их переизбытка. Только холодный расчет, капля разрочарования и искреннего презрения к тому, кого ему еще предстоит сломать. — Прошу, братик, не надо! За что ты так с ним? Он же… — Юный девичий голос находится где-то на перефирии сознания, но за столько лет он уже научился его игнорировать, пусть и не смог перестать слушать. Она кричит, умоляет, плачет, пытаясь вырваться, подобраться ближе, пока её глупый брат не совершил очередную ошибку, о которой, как она считает, очень сильно пожалеет. Вот только холодный, ровнодушный голос отрезает все попытки вмешаться. Он заставляет застыть на месте, как вкопанная, испугаться до рожи в кончиках пальцах и слез, замереть в холодном поту. — Аят, заткни её. — В ту же секунду холодная рука аккуратно накрывает рот юной лисицы, следом притягивая к крепкому телу, что не позволяет больше двигаться. В движениях существа, которого называли ужасом прошлых веков, куда больше мягкости, нежности и сочувствия, чем в словах ее собственного брата, которого она больше не узнает. Которого она чувствует каждый день, каждую секунду, видит всех его призраков, все его мысли. — Ты уверен? — В голосе исполнителя слышится треск хрусталя. Тихо, очень далеко, еле ощутимо, но она хочет плакать от того, как этому незнакомцу не плевать, и делает это, не в силах вырваться. — Да. — В голосе её брата же нет ничего. Даже тогда, когда несчастный так измученно спрашивает, с кем тот говорит, Вилюс лишь молча поднимает руку и вонзает в него свои нити, вырывая душу из тела, что больше никогда не сделает ни одного вздоха. Очередная жизнь, ему плевать. Даже когда слышится “так вот с кем” где-то позади него, убийца не обращает никакого внимания. Кажется, он устал. Но ничего страшного. Она молчит, а на звон цепей и крики оттуда, откуда только что доносился голос, ему уже давно стало плевать. Только… Стеклянная витнина, на первый взгляд, кажется пустой. За ней не скрыты фужеры, бокалы, дорогие драгоценности, что-то привлекаюшее взгляд. Лишь мелочь, мелкие безделушки талисманчики, в которых не найдет ничего ценного ни один оценщик. И только кольцо. Маленькое, серебрянное, с гравировкой, совсем старенькое, опускается на ярко выделяющуюся во всем этом светлом хранилище красную подушечку. Теперь он не слышит, как она плачет, закрывая витрину и разворачиваясь все с тем же выражением лица, которое не меняется уже веками. Ему нужно больше душ. Эти никуда не годятся.