Sin el mar

Морье – сокровищница, хранящая в себе безграничную россыпь тайн. Порой поддаётся ветрам и раскачивается, наводя суету даже в глубинах. Чаще, особенно в ночи, над поверхностью стелется легкий туман – тогда воды словно засыпают, становясь более скрытными. Они никогда ничего не забывают. Они хранят неведомые истории и потерянные имена, покоят судьбы погибших моряков и их кораблей, гордо падших в боях и тщетно потонувших от природной злости в тихих молитвах и тонкой любви. Вкус их крови запомнился океанам, в которых человеческие останки покрылись слоем морской соли и зеленью водорослей, будто бы срослись со своими баржами. Некогда суда почивали нетронуто, лишь морским обитателям давалась возможность обосновать в них жильё, дабы попытаться укрыться от других хищников. Те даже не подозревали, что находятся рядом с богатством – ведь хранилось в сундуках не только золото королей или пиратское награбленное. Помимо ржавых якорей и истлевших парусов, под прогнившими досками притаились амулеты и книги, бутылки с письмами, что больше никогда не дойдут в руки получателя. Даже волны вряд ли выкинут их на сушу. И было жалко их всех – горе и жалость отпечатались в рамках истории. О морских существах на суше ходило немало злостных легенд, но особенно этой участи удостоились сирены. По своей натуре хищники, они, по рассказам моряков, были жестокими убийцами с прекрасными голосами: своим пением очаровывали людей, чтобы потом поживиться добычей. Те, кто видел их нашествие собственными глазами, рассказывали, что огромными чешуйчатыми хвостами они могли вызвать высокие волны, способные потопить корабль. И главное – никто никогда не знал, что у них на уме. Эти существа действительно были способны на многое, считаясь повелителями океанов – как и люди – земли, – однако никогда не лезли на рожон туда, где по-настоящему чувствовали опасность. Тут-то моря и океаны стали свидетелем настоящей человеческой жестокости. Пропитавшись ненавистью к морским существам, люди начали на них охоту, чьей целью было полное истребление. Неосторожных сирен вылавливали, а затем убивали. Иногда их просто продавали или, что было ещё страшнее, оставляли умирать на суше – всё зависело от степени жестокости охотника. Страдали не только хвостатые, но ещё и места основного их обитания. Коралловые рифы разрушались в мгновении ока, мелкой рыбы и моллюсков становилось всё меньше, а дельфины и остальные водные млекопитающие прекратили приплывать к берегам. Перестали существовать места, где сирены могли жить, не подвергаясь при этом опасности. Они уплыли от берегов и спрятались глубоко под водой, откуда поклялись больше никогда не выплывать. Экология подверглась и, к сожалению, продолжает подвергаться разрушению по сей день. Костийское море конца XVIII века омывало безгранично красивые пейзажи, а воды навсегда запомнились не только самыми тёплыми, но и самыми опасными, стоит лишь только подумать о количестве суден, плывущих по его синей глади. Именно у берегов этих вод когда-то обитал Осеан в кругу своей стаи, но был вынужден их покинуть. Помнится, он долго пытался смириться с жизнью на глубине – там, где от морского холода терпнут руки и хвост, а звёздное небо кажется навсегда спрятанным от его взора. Его пугали, запрещали уплывать дальше двадцати метров от скалистых укрытий, строго приказывали не подниматься на поверхность, где, по словам старших сирен, его пронзят копьями. Просили остерегаться странных людских вещей, которые он продолжал упрямо приносить из обломков бывших суден. Его наказывали, когда Осеан вновь уплывал к побережьям, будто ждал кого-то у них изо дня в день, однако вечером всегда возвращался ни с чем. И главное, что живой. Являясь самым младшим в родословной, сирен часто мог позволить себе пропустить чужие слова мимо ушей. По крайней мере, он не хотел выглядеть тем, кто ставит чужое мнение выше своей воли – его гордости хоть отбирай, а прямолинейности уж тем более. Зная, в каком мире живёт; зная, что поджидает его на поверхности... Осеан противился прятаться. Он не хотел лишать себя воли, без которой не представлял свою жизнь. Так было накануне: Осеан привычно проплывал там, где частенько разминал свой хвост. Он двигался вдоль гротов и рифов, заплывал чуть глубже, а иногда показывал солнцу свою сиреневую макушку, мельком осматривая обстановку в тихом заливе. Подступал недалекий вечер, только русал не собирался возвращаться обратно. Напротив, он устроился на камне, в окружении разноцветных кораллов – пока ещё целых, оттого и считавшихся его любимыми. На его плече всегда покоился ремешок от кожаной сумки, которую он звал просто «тайничком». Та служила полезной для него вещью, ведь вмещала в себе целую гору странных находок. Она была большой, с превеликим количеством внутренних кармашков и серебряной захлопкой в форме овала посередине. А самым интересным в ней была выгравированная какая-то фраза, которую, к сожалению, прочесть никогда не удастся – вряд ли Осеан когда-нибудь освоит человеческий алфавит. — Это всё не то... И это тоже... – сирен копается в награбленном содержимом, пытаясь найти что-то стоящее. Некоторые вещи он собирал впопыхах. Например, гвозди, одежда, стеклянные баночки от духов в моменте показались ему интересными. Сейчас же, взглянув на них с другой стороны, Осеан без сожаления откладывает их в сторону. – Никакой вкусовщины! – думает он. – Один лишь смрад у меня в тайничке. Только не пропитайся этим мерзким запахом, молю! Внезапно он натыкается на лезвие, но успевает отдернуть руку прежде, чем порезаться. Это был кинжал – оружие для нападения и самообороны, – представлял собой твёрдую рукоять из металла и кожи, обвернутой вокруг. И небольшое, но очень острое невредимое жало. Подобно этому орудию у Осеана ничего не было, однако он очень хотел заиметь своё, функциональное и красивое. Он помнил, что для других сирен людское остриё – символ смерти, но для него самого в нём не было ничего страшного! Если когда-нибудь ни магия, ни зубы, ни сам океан не смогут его спасти, этот кинжал станет последним шансом. Осеан довольно хмыкает и кладёт оружие обратно, предварительно обозвав «обнозубцем». — Вот оно! – удивляется тот. – Невероятно... Как же элегантно. — К своему удивлению, Осеан вынимает из дальнего кармашка золотую брошь, которая, вопреки ожиданиям, не успела покрыться слоем морской соли. Та перекатывается из руки в руку и ловит на себе редкие солнечные лучи, пока русал детально её рассматривает. Тёмно-зелёный камушек в середине завораживал, точно чужой внимательный глаз, который смотрит на Осеана в ответ. — Именно её... Марьян точно оценит. Нужно осторожно её пронести, не потерять... — целуя украшение, словно оставляя на нём невидимый оберег, Осеан прячет его обратно. И улыбка не знает границ, что уж говорить – даже причудливое настроение видно в каждом движении. Мимо чувствуются волны, затем пузырьки. Неизвестный резко проплыл неподалёку, чем внезапно насторожил довольного сирена. Оказалось, дельфин. Наверняка такой же смелец, как и наш искатель сокровищ. Приблизился к берегам в тайне от семьи, а как заприметил Осеана, так сразу решил привлечь к себе внимание, чтобы поиграть. Что же, русал не против! Не в угоду себе игнорировать столь энергичное животное. Но в какой-то момент хвостатый замешкался. Вероятно, он отвлекся на внезапно появившуюся гигантскую тень над головой и не заметил под собой острого выступа кораллового рифа. Хвост попал в узкую расщелину между скал, где сильное течение швырнуло его в сторону. Невозмутимо чудесный момент оборвался крайне неожиданно: резкий удар проходится по нижней части тела – острый, как то самое лезвие. Из уст вырывается глухой крик, смыкается в пузырьках воздуха, а лицо застывает в немом ужасе. От боли срывает дыхание, и русал инстинктивно пытается вызволить хвост, однако этим лишь усугубив своё положение. Когда тело перестаёт слушаться, чешуя блёстками отлетает, а вода вокруг него начинает краситься мутной бардовой краской, Осеан наконец-то понимает: всё очень и очень плохо. Знакомый дельфин постепенно пропадает из поля зрения, а сирен постепенно начинает оседать на дно, глотая стоны. Становится страшно, когда в глазах начинает темнеть; ещё страшнее – одновременно хотеть и нежелать о помощи. Молчать – значит, уберечь гордость. Но умереть столь глупо тоже означает дать подступить слабине.

***

Солнце только спадает за морской горизонт, а Осеан неспешно выныривает. Очнулся от шока он довольно давно, только вот подняться пришлось с усилием. Он понимает, что доплыть до стаи не сможет: оберни он свой хвост миллионом слоёв скользких водорослей, наложи на рану любую подручную ткань – он всё равно не сможет использовать плавники в полную силу. Осеан впервые захотел вернуться домой. «Может, всё решится само собой?» — думает он и поднимает голову к небу. Перед ним красочный закат, чуть выше – проблеском видны звезды, отображающие нескончаемую надежду. Они висят далеко, словно ракушки на дне тёмного океана, только наоборот. Если представить, что после смерти Осеан окажется там, то лишь эта мысль и даёт ему упокоиться – ведь в космосе нет ни заразы, ни оружия, ни людей. Сирен постепенно вытягивается на спину, продолжая упрямо следить за небом и позволяя телу дрейфовать. Он слаб, но продолжает держать это в себе – стыдно в этот раз становилось перед самим морем. Вода взамен укачивает юношу, будто норовя успокоить и показать, что сирен может быть собой, – ведь она видит его насквозь. Вода несёт его дальше в море, даже когда небесная грань уже слилась с синевой. И вдруг, сквозь шум волн и редких возгласов чаек, Осеан начинает петь. Обычно его голосу нет причин, ведь он поёт тогда, когда душа этого пожелает. Непроизвольно слова неизвестного происхождения рождались у него в сердце и стекали по губам очень тихо. К его сожалению, пение не вылечивало физическую боль. Та всё ещё донимала, не разрешая двинуть хвостом. Вместо этого музыка ощутимо помогала: дышать становилось легче, спокойствие настигало быстрее, а лицо постепенно смягчалось. Осеан пел впритык самим сумеркам. Костийское море накрыла чёрная ночь, и благодаря этому вдалеке стало заметно свечение. Оно было похоже на упавшую звезду. Только свет не гас, а стремительно приближался к его телу, пульсировал и качался. Чуть ближе стало заметно уже судно. Осеана словно ударило молнией: он на секунду встрепенулся от увиденного корабля, однако, что странно, совершенно не впал в панику. Вот только замер, прислушиваясь к своему собственному чутью и подбадривающим волнам. С каждым качком судно всё приближалось, навевало ночной ветер, от которого становилось то ли морозно, то ли удушающе жутко. – Притворюсь мертвяком.. Так я покажусь никчёмным уловом. В последний раз Осеан бросает взгляд на звёзды, затем закрывает глаза и ждёт. Если ему не удастся слиться с окружением, он будет надеяться лишь на одно – скоротечную смерть.