The Winner takes it all

Шум воды стих, затем послышался короткий смешок Флавия, шелест полотенец, приглушённые распоряжения Октавии — и дверь ванной наконец открылась. Китнисс вышла медленно, будто не была уверена, что готова снова оказаться в своей собственной гостиной, обычно пустовавшей, но сейчас инородно переполненной людьми. В ней почти ничего не изменилось — и в этом, как ни странно, заключалась главная перемена. Стилисты поработали тонко, почти незаметно, словно решили не создавать новую версию, а лишь осторожно стереть следы дождя и усталости. Кожа была чистой, светлой, с лёгким дневным макияжем: чуть подчёркнуты скулы, немного цвета на губах — естественного, словно к лицу прилило немного больше крови — тёмные ресницы аккуратно прокрашены, но без привычной капитолийской драматичности. Лицо выглядело свежим, и все же это было ее, Китнисс, лицо. Волосы заплели в аккуратную косу, и одежда на девушке теперь была свежей, простой, почти скромной, пусть и привезенной из Капитолия: светлый джемпер, мягкий, но тёплый — лето в этом году выдалось холодным, а сегодняшний дождь окончательно прогнал иллюзии тепла; узкие тёмные штаны подчёркивали стройность фигуры, но не делали её нарочитой. Никакого блеска, никакой вычурности. Если не знать, кто она, можно было бы принять её за обычную девушку, возвращающуюся с работы в каком-нибудь дистрикте, более обеспеченном, чем двенадцатый. Пит поднял голову, и его взгляд задержался на ней чуть дольше, чем следовало бы. В его глазах, широко распахнутых, тихо и едва заметно промелькнуло восхищение. Он чуть приоткрыл рот, словно собирался что-то сказать, но передумал. Вместо этого просто кивнул — сдержанность потребовала для него усилия, и это было видно. Эффи, напротив, всплеснула руками. — Великолепно! — воскликнула она, поднимаясь с дивана так резко, что воланы её рукавов заколыхались, — Именно то, что нужно! Свежо, скромно, трогательно — и при этом абсолютно достойно Капитолия! Она обошла Китнисс кругом, оценивающе склонив голову. — Этот светлый оттенок! И коса — о, она подчёркивает естественность, но не делает тебя провинциальной. Знаешь, это ведь твоя… изюминка. Девочки в школах Капитолия в честь тебя заплетают косы, у тебя есть поклонницы везде, Китнисс. Браво! — она обернулась к стилистам, — Вы превзошли себя. Это тонкая работа. Очень тонкая. Октавия просияла, Флавий театрально поклонился. Китнисс стояла посреди комнаты, чувствуя себя абсолютно не в своей тарелке. Хеймитч, наблюдавший за всей сценой из кресла, громко вздохнул. — Если вы закончили восторгаться, — протянул он, закатывая глаза, — неплохо бы нам поторопиться. Пять минут и выдвигаемся. Опаздывать — дурной тон, не так ли, мисс Тринкет? Он поднялся, сунул руки в карманы. Эффи ахнула, словно его слова были личным оскорблением ее эстетики, но тут же начала командовать: плащ, зонт, чемоданы — между делом заметив: — Дурной тон — опаздывать из-за того, что кое-кто не способен передвигаться в общем темпе из-за очередной перепойки. А чуть задержаться в угоду хорошему внешнему виду — лишь маленькая неловкая неустойка. Сборы вышли скомканными и почти неловкими — не потому, что было много вещей, а потому что брать с собой оказалось почти нечего. Небольшие чемоданы, заранее собранные для тура, ждали у двери; стилисты суетились, проверяя, не забыты ли перчатки, накидка, документы, будто именно забытая мелочь могла стать настоящей катастрофой. Китнисс накинула лёгкий плащ поверх джемпера; ткань была сухой и тёплой, но холод сегодняшнего дня всё равно держался под кожей, как неприятное воспоминание. Пит взял один из чемоданов, второй перехватил Хеймитч — не без ворчания, но без явного сопротивления. Эффи поправила свои рукава-воланы, проверила, не сместилась ли причёска, и с удовлетворённым видом направилась к двери, словно выезд на вокзал был не спешкой, а тщательно отрепетированным выходом на сцену. Дождь всё ещё моросил, но уже не стоял непроглядной стеной, а был скорее зависшей в воздухе влажной серой пеленой. Они шли быстро, почти не разговаривая. Дорога к вокзалу казалась короче, чем обычно, возможно, потому, что никто не хотел задерживаться больше в двенадцатом дистрикте ни на одно лишнее мгновение, и у каждого на это были свои личные причины. Эффи, шагая рядом с Китнисс под большим широкополым цветастым зонтом, внезапно склонилась к ней чуть ближе — так, будто делилась пустяковой светской сплетней. — Скажи, дорогая, — произнесла она почти невзначай, заговорщицки касаясь тоненькими пальчиками ворота ее плаща, — а твой… дружок придёт тебя проводить? Эффи улыбнулась уголком губ, будто вопрос был милым и безобидным, но в интонации прозвучало абсолютное и бесповоротное любопытство, хоть и тщательно завёрнутое в вежливость. Китнисс не сразу поняла, о ком речь. А когда поняла — искренне удивилась, что мисс Тринкет вообще знает о существовании Гейла. — Он мне не дружок, — ответ прозвучал резче, чем она хотела, но извиняться не стала. Эффи на мгновение замялась, затем легко кивнула, словно получила исчерпывающее объяснение. — Разумеется, разумеется. Я лишь подумала, что… ну, в такие моменты всегда приятно, когда рядом кто-то особенный. — Он не особенный, — солгала Китнисс. Или, быть может, даже сказала правду, если смотреть с точки зрения формулировки особенности у капитолийцев в общем и у Эффи в частности. — О, дорогуша, для тебя же самой лучше, чтобы так и было. Вы с Питом без ума друг от друга, помнишь? Китнисс молча смотрела вперёд, туда, где уже виднелся перрон и тёмный силуэт поезда. Дождь оседал на ресницах, и она не пыталась его стряхнуть. Пит, шедший с другой стороны, чуть напрягся. Это было едва заметно: пальцы крепче сжали ручку чемодана, шаг стал чуть ровнее, будто он выравнивал внутренний ритм. Но он ничего не сказал. Поезд уже ждал у платформы — длинный, тёмно-бордовый, с лакированными боками, в которых отражались серые очертания Двенадцатого. Он казался чужеродным телом среди облупленных стен и ржавых конструкций станции, словно кусок другого мира по ошибке оказался здесь. Двери раскрылись бесшумно, и изнутри дохнуло тёплым, сухим воздухом, пахнущим полированным деревом и чем-то сладким, едва уловимым. Контраст был почти оскорбительным. Внутри всё сияло мягким светом скрытых ламп; пол — гладкий, тёплый, без трещин и угольной пыли; стены отделаны светлым деревом и стеклом, отражающим фигуры так чётко, будто каждый пассажир был должен и намеревался ежесекундно рассматривать себя самого, словно в зеркало. Сиденья — глубокие, обитые плотной тканью, не знающей ни пятен, ни износа. Здесь не было сырости, не было запаха угля и было, слава богу, не холодно. Гостевой вагон-ресторан встретил их ещё большим изобилием. Длинные столы, накрытые белоснежными скатертями, хрусталь, тонкий фарфор с золотой каймой. На столах уже стояли блюда — не просто еда, а тщательно продуманная демонстрация достатка: ломтики запечённой птицы с янтарной корочкой, поданные с соусом, пахнущим травами; нежные овощи, глазированные мёдом; свежий хлеб с хрустящей коркой; миски с ягодами, которые в Двенадцатом видели лишь в лесу, да и то не всегда. В серебряных ведёрках охлаждалось вино, рядом — графины с прозрачными, искрящимися напитками. Всё это было слишком красиво. Слишком далеко от реальности, где хлеб делят на крошки. Хеймитч, не теряя времени, направился к дивану у окна и почти с облегчением опустился на мягкую обивку. Он взял бутылку — не вино, не что-то лёгкое, а крепкий янтарный алкоголь — и отвинтил крышку так уверенно, что Эффи от возмущения не нашлась даже достойным упреком. — Дом, милый дом, — пробормотал он, исполненный сарказма и абсолютной неприязни ко всему, что его окружало, и сделал первый глоток. Мисс Тринкет тут же присела рядом, аккуратно подобрав юбку. — Хеймитч, — произнесла она тоном, в котором пыталась неумело соединить строгость и заботу, — нам предстоит важная поездка. Ты ведь понимаешь, что излишества… — Эффи, — перебил он, не глядя на неё, — Излишества — это всё, что нас здесь окружает. А это — необходимость. Она поджала губы, но осталась рядом, явно намереваясь считать глотки, которые Хеймитч сделает, прежде чем достигнет состояния нестояния. Китнисс задержалась посреди вагона лишь на несколько секунд, чувствуя, как этот уют давит на неё сильнее, чем холод дождя снаружи. Здесь было тепло, светло, безопасно — и от этого почти невыносимо. Всё это существовало за счёт тех, кто никогда не сядет в такие кресла. — Я… пойду, — сказала она тихо, не уточняя куда. Никто не стал её останавливать. Комната отдыха находилась дальше по коридору — небольшое помещение с такими же мягкими диванами, но намного шире, книжными полками, панорамным окном, за которым Двенадцатый уже начинал медленно отдаляться. Китнисс вошла туда и закрыла дверь, прислонившись к ней спиной. Поезд тронулся давно и почти незаметно, оповещая о путешествии лишь едва ощутимой вибрацией, проходящей по полу. Она подошла к окну. Серые дома, шахты, мокрые улицы — всё отступало, становилось меньше, будто её прошлое снова сворачивали в декорацию. Дверь за ее спиной тихо открылась. Пит. Китнисс даже не обернулась — знала, что он пойдёт за ней. В гостевом вагоне Хеймитч проводил его взглядом и хмыкнул: — Иди, — бросил он, отсалютовав Питу своей бутылкой, — Пора тебе снова наверстывать упущенное, мой друг, раз уж твоя благоверная во время каждой вашей разлуки удваивает между вами дистанцию. Дверь закрылась тихо — почти бесшумно, словно Пит боялся нарушить хрупкое равновесие, которое повисло в комнате вместе с гулом набирающего скорость поезда. Китнисс сидела у окна, глядя на то, как серые очертания Двенадцатого расплываются в вечерней сырости. Она не обернулась сразу, но почувствовала, как он вошёл: по едва уловимому изменению воздуха, по осторожности его шагов. Он присел рядом не вплотную, оставив между ними пространство, достаточное, чтобы вежливо не вторгаться в ее личные границы. Руки сложил на коленях, словно школьник, собравшийся отвечать урок. — Красиво, — произнёс он после длинной паузы, оставив всякую надежду, что Китнисс первая ее нарушит, и кивнув в сторону окна, — Когда смотришь из поезда… всё кажется… таким игрушечным. Как же это было неловко… Китнисс перевела взгляд с окна на его профиль. Он пытался. И она это видела. Пытался найти тему, безопасную, не касающуюся ни Гейла, ни Капитолия, ни Квартальной бойни, ни их странной, вымученной близости. Пытался быть осторожным — как всегда. И вдруг Китнисс ощутила раздражение — не на него, а на саму ситуацию, на этот его извечный аккуратный обход острых углов, которые всё равно существовали. — Чего ты от меня хочешь? Пит замолчал. Его плечи чуть напряглись, но он не отвёл взгляд. Сначала Китнисс не поняла, откуда в её голосе взялась эта интонация. А потом ощутила резкое дежавю. Шлейф разговора с Гейлом всё ещё тянулся за ней, как мокрая ткань, не дающая согреться. И вот она услышала это от себя снова — но теперь в вопросе к Питу. Как будто каждый человек рядом неизбежно чего-то от нее ждёт. Внутри стало тревожно. Китнисс невольно подумала, что больше всего на свете сейчас она надеется, что Пит ответит: «Ничего». Что он не будет требовать от нее каких-то революционных решений, не попросит ни любви, ни обещаний, ни определённости. Она устала от ожиданий. От того, что для Гейла она — символ сопротивления вперемешку с потенциальной спутницей жизни, для Капитолия — романтическая героиня-победительница, а для своего дистрикта — то ли гордость, то ли позор, — кажется, за год люди так и не решили. Она не выдержит, если и для Пита станет каким-то несбывшимся ожиданием. Частично она уже им была, но признать это было так же тяжело, как и отталкивать от себя всех во избежание последующей ответственности за собственное несоответствие. «Пожалуйста, — подумала Китнисс, поворачиваясь к нему, глядя на него и пытаясь угадать, с чем он сейчас к ней пришел, — пусть ты будешь единственным, кто ничего от меня не потребует». Ей казалось, что именно этим Пит всегда отличался — мягкостью, способностью понимать ее, а главное — принимать. Но страх всё равно поднимался, становился комом у Китнисс в горле, потому что люди меняются. Потому что Игры меняют. Потому что даже самые терпеливые однажды устают ждать. Она смотрела на него, не отводя глаз, и чувствовала, как в груди снова собирается то самое напряжение, что было на крыльце под дождём. Гейл тоже когда-то был для нее самым родным и понимающим. А теперь… многое изменилось. После вопроса Китнисс Пит не сразу решился заговорить. Он сидел рядом, а за окном расползались тёмные, размытые дождём поля Двенадцатого. Поезд уносил их прочь, а пейзаж таял, как воспоминание, от которого нельзя избавиться, но и вернуться к которому нельзя. Китнисс чувствовала это молчание кожей. Оно не было тяжёлым, как у Гейла, не было обвиняющим, но в нём все рано было что-то настойчивое, почти упрямое. — Китнисс… — наконец произнёс Пит совсем негромко, будто проверяя, не сломается ли её имя о воздух между ними, — Можно спросить? Она не посмотрела на него. Смотрела в окно — на собственное отражение, бледное, вытянутое, словно чужое лицо. — Ты всё равно спросишь. Он чуть улыбнулся, однако улыбка вышла совершенно невеселой. — Почему ты каждый раз оставляешь меня? В прошлый раз мы виделись. Сколько? Полгода назад? Это, кажется, было через полгода после того, как мы сошли с Арены. Каждый раз, Китнисс… Почему? Китнисс медленно повернула голову. В его глазах не было ни упрёка, ни злости, а только болезненно искреннее, почти отчаянное непонимание. — Там, на Арене я правда поверил, что у нас все по настоящему, — продолжил он, — Нет, ты все сделала правильно, ты вытащила меня оттуда, но… Знаешь, больно знать, что можно поговорить с тобой лишь раз в полгода, чтобы потом ты снова пропала после того, как мы неумело поизображаем на камеру любовников. В груди у Китнисс что-то сжалось неприятным, мерзким спазмом. Ей хотелось сказать, что это было ради них обоих, что иначе нельзя было выжить — но Пит ведь и так это знал не хуже ее самой. И потому вместо этого она произнесла: — Извини. Тебе ли не знать, что я не та героиня-невеста, которую всем продает Сноу. Во время тура победителей он верно подметил: у меня плохо получается скрыть свое настоящее отношение ко всему вокруг, а мое апатичное уныние никому не нужно. Пит долго смотрел на неё. В его взгляде не было обиды — только какая-то всеобъемлющая боль, сконцентрированная в двух голубых радужках, настолько больших, что хотелось отвернуться. — Мне это было нужно, — наконец сказал он. И тогда Китнисс первой отвела взгляд. Внутри нее поднялось знакомое чувство — тревога, смешанная с усталостью. Она уловила в голосе Пита не требование, но ожидание. А ожиданий она боялась больше всего. С Гейлом всё было иначе. Его отнюдь не молчаливое «выбери» висело между ними, как натянутая тетива. Гейл ждал, давил нее, а когда ничего не говорил — в его взгляде почти всегда читалось ревностное осуждение. Китнисс вообще едва ли могла выносить его последние месяцы. Она устала быть должной. Поэтому теперь, глядя на Пита, отчаянно надеялась, что хотя бы он не станет требовать. Не станет просить от неё признаний, к которым она не была готова. Что он не загонит её в угол, не поставит перед выбором, а, когда получит отказ, не наречет предательницей. — Я не просил тебя продолжать играть влюбленную, — тихо сказал Пит, будто угадывая ход её мыслей, — Я просто не понимал, почему ты исчезала. Будто меня больше не существовало, когда рядом не было камер. Но я ведь не бездушный манекен, приставленный к тебе, Китнисс. Она вздрогнула. Он был прав — действительно, без преувеличения, исчезала. Во время тура победителей и многочисленных переездов между дистриктами Пит так же приходил к ней, пытался поговорить, и она даже, кажется, пообещала быть его другом, но потом Сноу снова надавил на нее со свадьбой, и она, еще больше теряясь во внутренних терзаниях, совсем закрылась. Думала, может, что чем дальше будет от Пита, тем меньше ему будет болеть, мол, лучше совсем не тревожить раны. — Я думала, тебе так будет легче… — начала Китнисс и осеклась. Поезд шёл ровно, почти бесшумно, и в этой механической плавности было что-то невыносимо, искусственно спокойное. Мир за окном продолжал существовать, поля сменялись лесополосами, серое небо опускалось всё ниже — а внутри неё, наоборот, поднимался глухой, тяжёлый шум. Где-то в другом вагоне Эффи, вероятно, продолжала говорить о расписании, а Хеймитч открывал очередную бутылку. Мир не останавливался. Но здесь, в тесной комнате отдыха, воздух между двумя людьми сгущался. Пит осторожно положил ладонь на диван между ними. Не касаясь её, как бы сильно ему не хотелось. Китнисс вдруг ясно увидела — как будто со стороны — череду своих движений: как она сжимала его ладонь перед камерами, как позволяла себе опереться на него, как искала его взгляд, когда нужно было убедить весь Панем в их любви. И как потом, после аплодисментов, после интервью — даже не изволила удостоить его взглядом, не говоря уже даже о паре слов. Она пользовалась его теплом, словно укрытием, а затем оставляла его одного стоять на ветру. Мысль, которая пришла теперь к Китнисс, медленно оседала изнутри, тяжёлая, как угольная пыль: во всех её внутренних терзаниях, во всей этой путанице была только одна жертва — Пит. Тот, кто спас её на арене для того, чтобы она потом могла спасти их обоих. Тот, кто без колебаний позволил ей стать символом победы, при этом оставаясь в тени. Тот, кто никогда не требовал от неё больше, чем она готова была дать. И именно ему, Питу, она причиняла боль — снова и снова. Китнисс вспомнила его лицо в туре Победителей — как он держался рядом, поддерживая её, когда она задыхалась от речей и фальшивых улыбок. Вспомнила, как он умел говорить с толпой так, что даже она начинала верить в их историю. Вспомнила, как он смотрел на неё, когда она просыпалась от кошмаров. Он всегда был рядом. А она — нет, ведь ее страхи были удобным оправданием для нее самой, и она пряталась за ними, как за щитом. «Я не умею», «я не могу», «мне страшно» — все эти слова звучали честно, но трусливо. Потому что пока она разбиралась в себе, Пит платил за это своим терпением в полном одиночестве. А он ведь тоже победитель, и пережил не меньше нее самой… И в этот момент Китнисс её собственные терзания показались почти эгоистичными. Всё это время она думала о том, как тяжело ей. Как её разрывает между обязанностями, между потерянным прошлым и несуществующим будущим. И, если в её внутренних битвах и была невинная сторона — то это был Пит. Китнисс почувствовала, как к горлу подступает что-то тяжёлое — не слёзы, нет. Что-то более горькое. Скорее, стыд. Она долго смотрела на свои руки, сцепленные на коленях, будто в них могла найти ответ. — От нас ведь всё равно не отстанут, — тихо сказала она, не глядя на Пита, — Свадьба… Сноу ее хочет. И это не пожелание, он уже все решил за нас. Поезд мягко покачивался, убаюкивая — но покоя не приносил. Пит медленно выдохнул. — Я знаю. — Деваться некуда, даже если бы… — Китнисс едва запнулась, — Даже если бы мы хотели иначе, нам бы не позволили. Это будет не просто церемония. Это будет целое шоу для всего Панема. Пит чуть наклонился вперёд, опираясь локтями о колени. — Ты думаешь, я не понимаю? — спросил он мягко, — Думаешь, я в восторге от этого фарса? Китнисс наконец посмотрела на него. — Тогда почему ты так спокойно об этом говоришь? — Потому что паника нам не поможет. Китнисс, у нас было время понять, что наша жизнь больше нам не принадлежит. Теперь настало время для понимания, что это не значит, что мы должны быть врагами внутри неё. — Я не враг тебе, — Китнисс нахмурилась, и это вызвало у Пита искреннюю улыбку. — Иногда — да. Когда не отталкиваешь меня так, будто я часть всего этого. — Я знаю, что ты другой. — Тогда не обращайся со мной так, будто я — капитолийская декорация. Мы оба в этом заперты. Но это не значит, что мы должны бороться друг с другом. До Китнисс медленно доходил смысл сказанного Питом: если им предстоит прожить жизнь бок о бок — не одну церемонию, не один тур, а годы — то их молчаливые столкновения будут разрушать их быстрее, чем любой приказ Сноу. — Они хотят красивую историю. Счастливую пару. Молодых победителей, которые доказали, что даже на арене есть место любви. — Значит, мы дадим им историю. — Это не так просто. — Я не говорю, что просто. Я говорю, что если другого выхода нет, то нам нужно быть заодно. — А если я не смогу? Если я не стану той, кого от меня ждут? Ни они, ни… ты? — Я ничего от тебя не жду, — покачал головой Пит, — Я просто не хочу, чтобы мы выживали поодиночке. Выживать Китнисс умела хорошо с самого детства. Но выживать вместе — этому её никто не учил. — Если нам придётся провести жизнь рядом, — сказала она медленно, — мы не можем позволить себе трещины. Сноу будет использовать каждую. — Тогда не давай им повода, — ответил Пит, — Будь со мной, а не против меня. Он протянул ей руку. — Это сложно. — Всё сложное, — мягко сказал он, — мы уже пережили. Арена была сложнее. Китнисс невольно вспомнила кровь на песке, крики, холодный металл, которым был оббит рог изобилия. Тогда они действительно были на одной стороне — и выжили. — Тогда это был вопрос жизни и смерти. — А сейчас разве нет? Она не нашла, что возразить, и, медленно разжав пальцы, положила ладонь поверх его руки. Теперь Пит держал её руку — осторожно, будто опасаясь, что слишком крепкое движение разрушит хрупкое равновесие, к которому они только что пришли, и смотрел на неё так, как смотрят не на символ, не на победительницу, а на человека, которого боятся потерять. — Я хочу, чтобы ты знала, — сказал он тихо, и голос его звучал твёрже, чем прежде, — Я никогда ничего не буду от тебя требовать. Я не буду ставить тебя перед выбором. Не буду заставлять доказывать что-то мне. Я уже однажды выбрал свою сторону, и это была ты. Я не хочу быть для тебя ещё одной обязанностью. У тебя их и так достаточно. Китнисс хотела возразить — сказать, что он никогда не был обязанностью. Но слова застряли у нее в горле, потому что правда заключалась в том, что временами она именно так и воспринимала его присутствие — как дополнительный груз, как напоминание о необходимости играть на камеры Капитолия. — Всё, что я могу дать, — продолжил Пит, — я дам. Терпение. Поддержку. Пространство, если оно тебе нужно, и свое присутствие, если ты этого захочешь. Я не идеален, Китнисс. Но я буду стараться не быть твоим врагом, — он чуть сжал её пальцы, — И даже если ты никогда не сможешь ответить тем же — я всё равно останусь рядом. Китнисс смотрела на него и понимала, что рядом с ней сидел человек, который мог бы потребовать — имел право потребовать с нее что-то за всю ту боль, что она ему привнесла — но сознательно отказывался от этого права. Гейл никогда бы так не сказал. С ним всё было бы иначе. С ним все и было иначе уже сегодня, когда он требовал, чтобы она определилась — чтобы выбрала не только сторону в еще не начатой войне, но и его вместо Пита. Китнисс не произнесла новой возникшей мысли вслух. Не сказала, что, возможно, судьба сделала странный, но верный выбор, оставив рядом именно Пита. Не Гейла с его огненной прямотой и жёсткой правдой, а Пита — тёплого, упрямо доброго, готового подставить плечо, а не поставить ей условия. — Спасибо, — произнесла она наконец. И позволила себе подумать, что, возможно, быть на одной стороне с Питом Мелларком — не худший исход из всех возможных.