Глиняные чашки

Первые дни прошли странно. Не плохо, просто непривычно. Сначала Искра всё время боялся. Не чего-то конкретного - а вообще. Боялся сделать не так, сказать не вовремя, шагнуть слишком громко. Боялся, что Глеб в какой-то момент нахмурится по-настоящему и скажет: «Хватит. Пожил - и будет». Он потому и держался осторожно, будто ходил по тонкому льду. Глеб этого не замечал. Или делал вид, что не замечает. Искра привык, что каждый день - это напряжение. Где встать, как сказать, сколько можно позволить себе лишнего слова. Где сжаться, где заранее извиниться. Где терпеть. А здесь… терпеть было нечего. Утром он ставил на стол две кружки. Одну - поближе к себе, вторую - на привычное место напротив. Иногда молча пододвигал к Искре хлеб, будто невзначай. Иногда, проходя мимо, мог легко, едва ощутимо коснуться его плеча - и сразу же убрать руку, будто опомнившись. А Искра потом сидел и долго смотрел в то место, где было тепло. Глеб уходил на фабрику рано. Возвращался под вечер. Иногда приносил с собой свёрток - хлеб, кусок сыра, яблоки. Молча клал на стол. - Это… нам, - говорил коротко, будто оправдывался. Искра сначала не знал, что с этим делать. Он ловил себя на том, что всё время прислушивается: не передумал ли? Не станет ли вдруг холоднее? Но Глеб не менялся. Если и был резким - то только в словах. А в поступках оставался одинаковым: спокойным, надёжным, внимательным так, будто это само собой. Однажды утром омежка проснулся раньше Глеба. Лежал, слушал, как дом дышит. Печь тихо потрескивала. За стеной поскрипывали половицы - Глеб ворочался во сне. Искра осторожно поднялся, на цыпочках прошёл в общую комнату. Встал у окна. Смотрел на улицу, на серое утро, на редких прохожих. И думал. О том, что ему тут хорошо и что он уже начал привыкать. Когда Глеб вышел, сонный, с растрёпанными волосами и босиком, Искра вздрогнул. - Ты чего так тихо ходишь? - пробормотал альфа. - Напугать решил? - Я не… я просто… - Просто что? - Ничего. Глеб посмотрел на него, прищурился. - Ты с утра уже весь на иголках. Искра пожал плечами. - Привычка. - Отвыкай, - сказал Глеб. Просто сказал. Без нажима. И от этих слов в груди что-то дрогнуло. Иногда Искра позволял себе маленькие дерзости. - Ты опять поздно, - говорил он, когда Глеб возвращался. - Работа. - Работа работой, а ты бы хоть поел нормально. - Я поел. - Враньё. Глеб усмехался. - Командовать вздумал? Искра тут же отступал: - Я не командую. Глеб посмотрел на него, вздохнул. - Упрямый ты. Сказал это без злости. Почти с теплом. Искра поднял глаза. - Сам ты упрямый. Глеб фыркнул. - Вот. Уже огрызаешься. - Не огрызаюсь, - тут же отступил Искра. - Просто… - Просто язык у тебя острый. Я знаю. Сказал это так спокойно, будто давно привык. Искра почему-то смутился. Со временем появились маленькие привычки. По утрам Глеб ставил на стол две кружки, даже если Искра ещё спал. Вечером Искра всегда оставлял для него кусок хлеба у печи, чтобы тёплый был. Если Глеб задерживался, Искра сидел у окна и делал вид, что читает, а на самом деле ждал шагов. Однажды Глеб заметил это. - Чего высматриваешь? - спросил. Искра вздрогнул. - Да так… темно уже. - Темно - так и что? - Ничего. Глеб посмотрел на него пару секунд, потом сказал: - Если задержусь, не жди. Ложись. - Я и не жду, - соврал Искра. Глеб усмехнулся, но ничего не сказал. Запах Глеба стал частью его мира. Сначала Искра просто замечал: дом пахнет Глебом. Потом понял - не просто пахнет. Он пропитан. Стены, ткань, постель, даже его собственная рубаха постепенно набирала этот тяжёлый, тёплый, спокойный запах. И от этого не становилось страшно. Становилось… хорошо. Слишком хорошо. Он ловил себя на том, что специально глубже вдыхает, когда Глеб проходит мимо. Что задерживает дыхание, когда тот наклоняется рядом. Что вечером, когда ложится, тянет к одеялу, потому что там запах сильнее. Нравилось, как пахнет воздух, когда альфа сидит рядом. Иногда он ловил себя на том, что специально садится ближе. Будто случайно. И каждый раз потом пугался. Но Глеб не отталкивал. Только чуть напрягался - и всё. Однажды вечером они сидели у печи. Глеб чинил сапог. Искра читал вслух - потому что Глеб как-то сказал: «Голос у тебя спокойный». Читал неровно, иногда запинался. Смущался. - Дальше читай, - говорил Глеб. - Я плохо читаю. - Нормально читаешь. - Ты врёшь. - Не вру. - Ты просто… добрый. - Я просто слушаю. Искра краснел и читал дальше. Однажды днём Глеб вернулся раньше обычного - на фабрике сорвалась подача, смену распустили. Зашёл в дом тихо и услышал, как Искра разговаривает сам с собой. - Ну и что ты за дурак… - бормотал тот у печи. - Сидишь, радуешься, будто тебя тут навсегда оставят… Глеб замер в сенях. - …нашёл тоже, на что надеяться… Он кашлянул нарочно. Искра вздрогнул так, будто его поймали на чём-то стыдном. - Ты чего так рано?! - А ты чего разговариваешь сам с собой? - Ничего я не разговариваю! - Разговариваешь. - Не твоё дело! Глеб усмехнулся. - Вот теперь узнаю. Искра нахмурился. - Чего? - Характер возвращается. - Он никуда не девался. - Просто притих. - Потому что я у тебя в доме. Глеб посмотрел на него внимательно. - А что, у меня в доме нельзя собой быть? Искра не нашёл, что ответить. Понемногу в Искре росло понимание. Ему нравится, когда Глеб рядом. Ему хорошо, когда Глеб молчит рядом. Ему больно, когда Глеб уходит. Ему спокойно, когда Глеб возвращается. Нравится, когда альфа, проходя мимо, чуть задерживал ладонь у него на плече - будто просто случайно. Когда смотрел дольше, чем нужно. Когда приносил его любимые яблоки, хоть Искра ни разу не говорил, что любит именно такие. Когда вечером садился ближе, чем обычно, и молчал рядом. Искра начал ловить себя на том, что думает о нём постоянно. Как он идёт. Как говорит. Как морщит лоб. Как держит кружку. Как пахнет. И однажды ночью, лежа и глядя в потолок, он вдруг понял для себя: Глеб его специально взял, чтобы с ним пожениться. Просто не знает, как к нему подступиться. Может, он сам-то и не понимает, что Искре нравится. Ведь не может альфа взять к себе омегу домой жить просто так из жалости?! Точно не может. Искра и не подозревал, что Глеб всё это видел иначе. Тот видел, что Искра стал мягче. Что начал улыбаться и смеяться, перестал дёргаться от каждого резкого звука, стал ходить свободнее. Что расцвела и омежья его часть - глаза стали живее, плечи расправились, да и запах стал мягче, теплее, полнее. И каждый раз, замечая это, Глеб думал одно и то же: «Таких, как Искра, не держат в таких домах. Таких забирают в лучшие места. Таких берегут.» Мысль эта была горькая, но привычная. Потому что как иначе? Он - Резаный. С шрамом, с тяжёлым лицом, с руками в мозолях. Человек, который привык, что на него смотрят и отворачиваются. А Искра… Искра был такой красивый, добрый, ласковый. Таких омежек днем с огнем по всему свету не сыщешь. И потому Глеб делал то, что умел: берёг, создавал тепло, содержал дом, лишнего не трогал и не надеялся. Он всё делал для того, чтобы омеге было спокойно. Лишний раз дрова принесёт, чтоб не холодно. Кусок послаще оставит - «случайно». Место у печи освободит - «сам сяду потом». И при этом даже не допускал мысли, что Искра может видеть в этом что-то большее. Потому что в его голове всё было просто: старый он уже, чтоб с таким омежкой жить. Да и люди скоро говорить начнут… И от этой мысли было больно. Даже когда по вечерам ловил на себе взгляд Искры - долгий, внимательный - он просто думал: «Привык. Вот и смотрит.» И даже в голову не приходило, что смотрят так не из привычки. Хорошо, что Искра был не из робкого десятка.